Виски с хлопьями

— Налей мне виски. — Лебедев, сейчас восемь утра. Ты уже молчишь о том, что не выносишь запаха алкоголя, особенно виски, намекаешь хотя бы на раннее время. — Хорошо, — выдыхает Виктор. — Кинь туда хлопьев. Они на верхней полке в шкафчике справа от тебя. Тебя бесит спокойный и абсолютно серьезный тон полковника, его непоколебимость и равнодушие. Ты думаешь, может, это была шутка? Но Лебедев поднимает на тебя выжидающий взгляд. — Ты не знаешь, где виски? На нижней полке того же ящика. Ты трясешь головой и отходишь от этого чёртова ящика, коротко и резко говоришь: — Лебедев, ты с ума сошёл? Какой виски? Ты нормальный? Виктор только утвердительно кивает, утыкаясь лбом в ладони, вздыхает. Он сидит за столом, согнув локти, положив голову на руки и согнувшись почти пополам. Квартира у него небольшая, обставлена совсем скромно: в гостиной, совмещающей кухню, зал и даже чуточку и без того маленького коридора, стоит диван, пара шкафчиков для книг и прочей мелочи, стол с тремя (почему именно тремя, ты так и не понял) стульями, столешница с чайником и кофемашиной, тостером, ящики для посуды и продуктов. В спальне — кровать для двоих, тумбочка, платяной шкаф и письменный стол с крутящимся креслом. Вот и всё его честно нажитое имущество. Вместе с машиной. — Витя! Ты чувствуешь, что точка взрыва, невозврата уже маячит на горизонте и до нее не так далеко. Ты и так приехал сюда, сорвавшись с очередного, может, и не сильно важного опыта, но в свое свободное время! Ты морщишься от пробивающегося сквозь фильтры запаха пыли и перегара — полковник не появляется на работе уже полторы недели, и, видимо, все полторы недели он пьёт. — Витя, посмотри на меня! Лебедев не отрывается от разглядывания стола даже после твоих криков. После нескольких убийств, в результате которых СБР насчитало десять погибших за пять с половиной дней, он почти сошёл с ума, думаешь ты, подходишь к нему и пытаешься за плечо повернуть его к себе. — Витя! Полковник поворачивается, а ты видишь совсем тусклые глаза, которые превратились из тёпло-кофейных в пыльно-коричневые. Уголки его губ опустились, лицо осунулось, под глазами залегли темные круги. Он словно постарел и утратил тот озорной огонёк, что всегда веселил и давал силы тебе самому. — Хватит! Ты хочешь, чтоб звучало это как побуждение к действию, резко и безотказно, а получается только слабый скулёж. — Кир, я убил 10 человек… Ты не понимаешь? Он нечасто зовёт тебя по имени, знает, тебе не нравится. Ты не думал, что люди умеют говорить таким голосом. Сиплым. Слабым. Пронизывающим, словно ток. Шёпотом не шуршащим, а сквозным. Да, будто бы ты услышал не голос человека, а пронзительный сквозняк. — Ты никого не убивал! — Я не спас. А это то же самое. Ты вглядываешься в безнадёжные, тёмные глаза и видишь там только пустоту. И она жутко пугает. Ты не знаешь, что сказать, и поэтому молчишь. — Вот, — будто в доказательство твоей горькой гримасы тянет Виктор, стараясь вновь отвернуться, но ты удерживаешь его за плечо. — Нет. Ты не прав. Ты совсем не прав. Убил их тот психопат, которого вы засадили за решётку на пожизненно, и ты сделал для этого всё. Ты его нашёл! — Поздно! — Но нашёл! — Это не оправдание! С секунду ты переводишь дыхание, мельком слышишь, как стучит сердце и отдает пульсирующая кровь в висок. — Я и не стараюсь тебя оправдать — тебя незачем оправдывать. Ты работал для того, чтоб спасти. И ты спас ещё сотню, которую он мог убить в последующие недели. Тебе кажется, что-то в твоих словах — словно слабый лучик пробивается сквозь тьму — разгребает плотную завесу безнадёги, образовавшуюся вокруг Виктора. Он дёргается и отводит взгляд на стену напротив. — Вить, — тянешь ты, и слова уже получаются в разы мягче. — Ты всё сделал для выживших и отплатил за тех, кто погиб. Ты не можешь вешать на себя то, чего не совершал. Ты впервые видишь слёзы. Его слёзы. Он не ноет, не хнычет, не хлюпает носом, но мокрые дрожки медленно бегут по небритым щекам, спускаясь на заросший подбородок, шею. Лицо полковника застыло в жестком и почти неживом выражении, губы плотно сомкнулись, как и челюсти. — Иди. В тихом хрипе ты различаешь это слово только спустя несколько секунд и колеблешься. — Пожалуйста, уйди. — Я не хочу. — Надо. Как бы он ни старался, а голос его всё равно неровный, дрожащий. Он сжимает кулаки, но ты не допускаешь и мысли, что эти кулаки могут быть предназначены для тебя. — Не надо. Ты подходишь ближе и прижимаешь к груди тёмную макушку, обнимаешь крепкие плечи, склоняешь корпус. Он хватается за пальто на твоих боках, сильно сжимает ткань, но ты не переживаешь о вещи — её всегда можно заменить, в отличие от друга. Пару раз тяжело и сипло, медленно и сквозь зубы он втягивает воздух. Потом отпускает пальто, но сам не отстраняется. — Тебе разве не противно тут находиться? — Вовсе нет. Впервые ты, кажется, неосознанно используешь такое качество, как «тактичность». — Тебе в любом случае пора на улицу — недели 2 назад соседка попросила подержать её кошку несколько дней, а потом я не убирался. Ты усмехаешься и думаешь, вот, почему тебе кажется, что дышать стало труднее, словно что-то мешает там, внутри, и нос чешется. — Пойдём прогуляемся, — предлагаешь вполне уверенно. — Тебе надо подышать воздухом, как и мне. — Я не пойду в таком виде. — Тогда я останусь здесь и умру от аллергии. Ты стараешься не подавать виду, что тебе весело от собственных же слов, смотришь на его реакцию. Он глядит на тебя тяжело, исподлобья, облизывает сухие губы, сомневается, но в конце концов отвечает: — Хорошо. Дай мне пять минут. Ты киваешь, устраиваясь на соседнем стуле в ожидании и наблюдая, как полковник, слегка пошатываясь (хотя, ты уверен, сейчас он трезв, по крайней мере, относительно прошлого дня), направляется в спальню, чтоб переодеться из затёртой домашней майки в свитер и штаны. Да, ты всё ещё помнишь, как трудно было совладать с непонятными эмоциями, когда после десяти звонков в дверь тебе открыл заросший мужчина с кривой линией губ, темными полуоткрытыми глазами, босой, в майке и трусах. То ли Витя всегда так щеголял по дому, то ли это «только сегодня и только для вас», но ты решил разобраться позже. Полковник появляется в дверях зала, и лишь всё ещё потухшие глаза с синяками, впалые щёки и лохматые нестриженые волосы выдают его состояние. — Пойдём? — Пойдём, — ты легко спрыгиваешь со стула и направляешься к двери. Обуваясь, Лебедев чуть не падает, но ты вовремя подхватываешь его за локоть, и он виновато улыбается в ответ. Хотя бы улыбается, думаешь ты. Вы выходите на улицу, молча. Идёте рядом вдоль переулка, а потом неожиданно для тебя выходите к небольшому скверу. Поздняя осень, и листья с деревьев давно облетели, так что теперь вместо них красуются тёмные ломаные линии веток. Они переплетаются между собой, хватают серое небо, но его так много, что ни одной сотне, даже тысяче деревьев с ним не справиться. Серый асфальт, серый снег, серые ветви и серое небо — всё это должно навевать грусть, тоску и уныние, но тебе отчего-то наоборот легко. Ты любишь такую погоду. И тебе нравятся эти колючие деревья, эти пустые газоны, эти серые облака, которым нет ни конца ни края. И тебе нравится, как Лебедев незатейливо задевает тебя плечом каждый раз, как делает новый шаг. Вы идёте медленно, прогуливаясь, как и договаривались. — Спасибо. Ты не знаешь, что отвечать на это слово, ведь вариант «не за что» тебе кажется дурацким, вариант «пожалуйста» — неуместным, а больше у тебя этих вариантов то и нет. Ты, видимо, слишком долго молчишь, и Виктор хватает тебя за руку, вынуждая развернуться. Вокруг ни души, если, конечно, не считать нагловатых воробьёв, то и дело прыгающих по снегу возле кормушки, повешенной на березу, и подлетающих к месту трапезы синиц. — Правда. Тебе кажется, ты ничего не сделал, а ты сделал больше, чем кто бы то ни было. Ты улыбаешься несмело и почему-то виновато, будто несёшь ответственность и за остальных, кто ничего не сделал. Ты забыл перчатки в машине и теперь руки стали холодными, а пальцы — негнущимися. Но его ладонь, теплая и живая, согревает. — Я просто сделал то, что считал нужным. И ты позволяешь себе ответно обнять его пальцы. Наверное, вы похожи на двух идиотов, держащихся за руки посреди маленького парка, но тебе почему-то всё равно. Он улыбается.