mr. vampire.

***

      Сону, подорвавшись раньше будильника (который по каким-то причинам всё ещё стоит, несмотря на недельный отпуск), бежит к шторам и открывает их нараспашку — летнее солнце касается веснушчатых щёк тёплыми пальцами, заставляя зажмуриться и приподнять уголки губ. Погода в этом году радует.       Однако позади слышится недовольное хныканье — Сону оборачивается, замечая, как Сонхун накрывается с ног до головы одеялом, хотя в квартире стоят духота и жара (Сону не понимает, как можно укрываться, потому что сам обливается литрами пота за ночь).       — Издеваешься… — чуть ли не рычит он, приглушая свои слова тканью, а после перестаёт ёрзать в кровати и сбивать простыни.       — Пак Сонхун, мы же давно выяснили, что солнце не опасно для тебя. Не вредничай, и пойдём завтракать.       Сону, поправив шорты и футболку, которые выглядят помято (мало чем отличаясь от хозяина), уходит в ванную, чтобы лениво умыться и хотя бы нанести крем. И когда эта рутина остаётся позади, Сону убегает на кухню.       На завтрак — простая яичница с дольками помидора, потому что заморачиваться нет сил: кушать хочется просто ужасно, желудок напоминает о пустоте уже во второй раз — громко и недовольно. Сону потирает глаза и расчёсывает пятернёй осветлённые волосы, лезущие в эти глаза. И всё с утра немного раздражает — даже то, что яичница пригорает к сковородке, а нож предательски соскальзывает, прорезая подушечку пальца.       Сону шипит и прижимает царапину к губам, стараясь облегчить неприятное ощущение воспалённости, а после откладывает затею порезать помидор в дальний ящик — может быть, когда-нибудь он всё же научиться пользоваться ножом так, чтобы обходиться без травм.       А то в квартире есть один любитель, который ни за что не отстанет, если почувствует характерный запах крови.       И именно господин Вампир, живущий под боком уже больше года, теперь лениво прижимается к спине Сону обнажённой грудью (чем немного пугает его), обнимая длинными руками поперёк тёплого из-за плиты живота, а после хватается за чужое запястье.       — Сонхун, ты мешаешь.       Хотя, конечно, Сону совершенно не против — просто вредничает, когда Сонхун просит крови или самостоятельно питается из небольших ранок.       Вот и сейчас так: господин Вампир, осторожно касаясь губами пораненного пальца, глотает необходимую порцию, заменяя себе весь человеческий завтрак. Сону остаётся истощённым — всё ещё хочется кушать, пусть Сонхун не отпускает, продолжая касаться языком подушечки пальца.       — Пак Сонхун.       — М? — как бы провинившимся щенком спрашивает он, а после всё-таки позволяет Сону выдернуть руку — он, будучи теперь свободным, кладёт дольку помидора (без ранений отрезает только одну) за щёку и довольствует кисловатым вкусом.       Сону, когда сытый, быстро перестаёт вредничать — Сонхун в этом каждый раз убеждается, когда пытается покормиться без чужого разрешения перед обедом и после. Разница колоссальная.       — Ты что ко мне прилип?       Сонхун мурчит что-то невнятное в плечо Сону и вообще не собирается сдвигаться с места так, будто его намертво приклеили к чужой спине.       — А ты что такой горячий? На солнце из-под одеяла вылез?       Сонхун мотает головой и жмётся ещё ближе, сдавливая Сону все рёбра разом. Человек протестует и хватается за чужие руки, чтобы отодрать их от себя, как надоедливую наклейку на посуде. Однако Сонхун ни в какую не хочет отходить — даже не пытается оставить десять сантиметров между ними.       — Нет, у меня… — Сонхун стопорится.       — Что у тебя? Скажи уже и отойди, я расплавлюсь сейчас.       Но все попытки выбраться снова не венчаются успехом — Сону заперт в личной клетке.       — Течка. У вампиров бывает раз в четыре года, и я…       — О, как у омег? Ну, в омегаверсе. Или ты не шаришь? — Сону гаденько, как гиена, хихикает, немного повернув голову в сторону Сонхуна, однако господин Вампир мало доволен сравнением (нетрудно догадаться, раз он беззлобно шлёпает Сону по бедру).       — Сону, перестань угарать. Я серьёзно. Я становлюсь более чувствительным, и мне всё время хочется либо крови, либо моего человека, либо всего сразу. Это сложно объяснить.       — Прости, я понял. Но почему ты не сказал раньше? Почему я об этом узнаю с утра пораньше и только тогда, когда понял сам, что с тобой что-то не то? Я же знаю, что у вампиров не может быть простуды.       — Я… стеснялся.       — Зато сейчас я не знаю, что с тобой сделать. Охладить? В морозилку запихнуть?       — Лучше в себя.       — Фу, Пак Сонхун!       Сону, повернувшись лицом к господину Вампиру, стучит ему по плечу и кривит морду, пока сам Сонхун усмехается и, возвышаясь из-за очевидной разницы в росте, виновато смотрит сверху вниз; глаза у него подёрнуты красной тенью, будто он голоден.       — Я это не контролирую. Тело само за меня хочет чувствовать близость. Мне важно в такие периоды быть рядом с моим человеком, обнимать его и пить его кровь. Но это необязательно, я могу обойтись и… обнимашками.       Сонхун тяжело вздыхает и роняет голову на чужое плечо, горячим лбом прижимаясь к Сону и шмыгая носом — так, будто пробует почувствовать запах своего человека. От Сону пахнет клубникой — несладко, но приятно.       — Я понял. Тогда будем обниматься. Сколько это всё длится?       — Дней десять. Ну, в среднем. Так что потерпи меня всего десять дней, и я больше не буду приклеиваться ещё четыре года.       — Ого, щедро, — Сону смеётся и осторожно кладёт ладонь на чужой затылок, мягко поглаживая по голове и стараясь упорно игнорировать горячее дыхание, врезающееся в шею — туда, куда раньше господин Вампир его кусал. — Но будешь должен за эти десять дней и за порезанный палец.       — В том, что ты криворукий, я не виноват.       Сонхун снова получает за свои слова по плечу и смеётся, поднимая голову и касаясь горячеватым кончиком носа чужого.       — Иди в кровать, я доем и приду, иначе свалюсь в обморок. Кровь мою высосал, паразит.       — Я тоже тебя люблю, Ким Сону.       Господин Вампир не очень охотно отлипает от своего человека и плетётся в спальню, однако ненадолго оборачивается и смотрит так, как на Сону посмотрел бы брошенный на улице котёнок — настолько жалобно, что сердце сжимается. Но Сону на эти манипуляции вестись не будет (всё равно придёт в комнату уже через десять минут).

***

      Сону осторожно ложится рядом с Сонхуном и касается тёплой руки, осторожно подцепляя пальцами так, чтобы обернуть её вокруг собственной талии и поднять совершенно безжизненно лежащего господина Вампира, которому, конечно, даже не привыкать — он ведь действительно неживой. Однако сейчас он чувствует себя, честно говоря, плохо: тело ноет, его бросает в лихорадочную дрожь, лёгкие зудят.       Но он убирает с лица подушку и поворачивается на бок, чтобы самостоятельно обнять человека и стать ближе настолько, чтобы начать ластиться к чужой прохладной ладони, теперь лежащей на тёплой щеке. А ещё эта ладонь убирает влажные пряди, прилипшие к вискам, и мельком пробегается по шее — охлаждает.       — Не лучше?       — С тобой — лучше, но мне всё ещё мало.       — Но теперь я рядом.       Тёплое, немного сбивчивое (такое, будто внутри у него беснуется нечто дикое, чему он не позволяет выйти наружу) дыхание Сонхуна касается губ, и Сону прикусывает нижнюю, поднимая взгляд на раскрасневшиеся радужки. И теперь он знает: Сонхун не голоден — Сонхун возбуждён из-за бушующих гормонов и прочей ерунды, которая кипит где-то внутри.              Но он действует далеко не только потому, что так велит бес внутри, — он готов быть с Сону критически близко и потому, что этого беспрерывно требует неживое сердце; потому что любит и чувствует себя как дома рядом с его человеком.       И уже через секунду Сону чувствует спиной мягкий матрас и скомканную под ней простыню — господин Вампир нетерпеливо оказывается сверху, упираясь локтями по обе стороны от человеческого тела, и с особой осторожностью, будто Сону — фарфоровый сервиз, целует в мятные (очевидно, из-за зубной пасты) губы. Приятный привкус охлаждает разгорячённое тело, однако лучше ситуацию не делает: Сонхун всё ещё хочет и нуждается.       Больше всего — в Сону, который касается прохладными пальцами сонхуновых щёк и мягко целует в ответ.       Господин Вампир до жути нетерпеливый — приподнимает чужую футболку и, отстранившись, обнаруживает, что Сону сегодня в тех шортах, которые держатся, кажется, на добром слове, — они висят на тазовых косточках, показывая чёрную резинку белья, но из-за пухлости бёдер не сползают.       Боже мой.       Сонхуна смущает такой лёгкий доступ к мягкому животу, больше похожему на суфле, однако в следующую секунду ему всё кажется вполне себе правильным.       Носом он касается тёплой кожи внизу живота, заставляя Сону вздрогнуть и хихикнуть: щекотно; а после вдыхает концентрированный запах сладкой клубники — он забивается в ноздри, всецело заполняет лёгкие и заменяет Сонхуну весь кислород, которым ему и дышать теперь необязательно.       Сейчас ему нужен только Сону — не воздух.       — Вот тут ты пахнешь… слаще.       А Сону, который сейчас задыхается от нехватки этого кислорода и чувствует, как розовеют щёки, поджимает губы и очень хочет отлепить от себя Сонхуна, который продолжает потираться носом и касаться пальцами правда чувствительного живота.       И всё вкупе это даёт едва ли не взрывную смесь.       — Сонхун…       — У тебя низ живота пахнет клубникой. Ты весь пахнешь клубникой. Так приятно. Это меня возбуждает.       Прямолинейность господина Вампира заставляет теряться — Сону не попадает под его чары (читать как: вампирские манипуляции), однако почему-то именно сейчас становится податливым, словно суфле.       Сонхун цепляется пальцами за резинку шортов и белья, медленно тянет всё вниз, а Сону позволяет, приподнимая бёдра и не оказывая совершенно никакого сопротивления, несмотря на то, как сильно у него горят щёки.       Сону обнажён: частично — телом, полностью — душой. Вид на бледную кожу, покрытую едва-едва заметным веснушками, скручивает узел в животе — у Сонхуна ещё сильнее краснеют радужки, однако внутреннего зверя он всё так же усиленно держит на привязи: не хочет пугать человека своим поведением.       Горячие ладони ложатся на живот — Сону томно вздыхает, пытаясь набрать в лёгкие побольше воздуха, и чувствует, как сладкий сироп начинает закипать в желудке — слишком приятно, слишком хорошо. Он приподнимается, чтобы глянуть на совершенно довольного Сонхуна, осторожно касающегося губами личной клубничной сладости, и прикусывает свою нижнюю.       В совокупности всё это… ну смущает, честно. Сонхун ведь правда какой-то другой — мягкий и совсем нежный, больше похожий на растопленный шоколад, в который обычно макают свежую клубнику.       И, возможно, это просто очередное доказательство: они друг другу подходят идеально, несмотря на то, что совершенно разные на самом деле.       Однако сейчас Сону не узнаёт того, кто его обычно дополняет, но пока и не хочет копаться глубже — не хочет читать об изменениях вампирских тел (всё равно ничего толкового не получит) и о том, что с ними происходит раз в четыре года.       Господин Вампир подползает ближе, показывая покрасневшие радужки и такие же губы, за которыми прячутся белые клыки. Бледная грудь часто-часто поднимается и опускается — лёгкие, кажется, работают беспрерывно, а сердце гоняет несуществующую кровь и готовится проломить рёберную клетку.       — Сону-я, — негромко говорит он и окончательно нависает сверху, заставляя Кима опуститься на лопатки и оставить руки бесхозно болтаться по швам.       — Да?       — Можно? — спрашивает так, будто не успел припугнуть своего человека, и приподнимает уголки губ, густо налитых клубничный вареньем (конечно же, вместо крови — он ведь вампир).       У Сону непривычно всё внутри переворачивается с ног на голову, в животе продолжает кипеть сахарный сироп, а приятное тепло теперь покоится в груди.       Однако это просто Сонхун кладёт тёплую ладонь туда, где бьётся сердце, и терпеливо ждёт ответа, будто не ему больше всех надо — будто не ему сносит голову от концентрированного возбуждения.       — Можно, — отвечает Сону и едва успевает заметить, как господин Вампир оказывается позади, обнимая человека большой ложкой и утыкаясь носом в пахнущую клубникой шею. — Только не кусай…       — Не буду.       Он действительно не кусает — только осторожно касается кожи губами, однако всё равно изредка подцепляет её клыками — играючи, почёсывая зубы, потому что делать больно своему человеку не хочется.       Сонхунова ладонь давит на живот так, чтобы Сону окончательно заполнил пустующее пространство между ними и врезался не только в чужой обнажённый торс, но и в чужой пах, очевидно горящий от перевозбуждения.       Сону закидывает руку за голову, чтобы найти сонхунову шею и плотно зацепиться за неё, и немного поворачивается к господину Вампиру, клюющему в щёку и ёрзающему позади, пытаясь одной рукой стянуть с себя пижамные штаны. Он недовольно (потому что не справляется) рычит на самое ухо, чем вызывает кучу ощущений в одном человеческом теле, и сдаётся, оставляя штаны и бельё висеть в области колен.       — Сону-я, сожми бёдра покрепче, я не буду входить.       И Сону находит это чертовски привлекательной чертой его вампира, который по всем фронтам уважает чужие границы (пусть, по сути, давно их пересёк, но не без разрешения) и ощущения, которые могли бы быть не такими сладкими, как запах Сону.       Он смыкает обнажённые бёдра по просьбе и приоткрывает рот, стоит члену с усилием толкнуться между ними. Ощущения непонятные — Сону впервые пробует нечто подобное, — однако приятные. Сонхун сильнее стискивает человека в своих объятьях и прижимается тёплым носом к плечу, с которого немного съезжает домашняя футболка из-за медленных толчков; комкается и простынь под двумя телами.       Кожа на мягких ляжках становится в сотню раз чувствительнее, несмотря на то, что Сону от и до знает собственное тело и реакцию на чужие прикосновения. В этот раз выходит всё иначе: другой Сонхун, другая поза, другие ощущения.       Господин Вампир снова мурчит что-то невнятное, впиваясь пальцами одной руки в живот-суфле, а другой — в область под сердцем. Он, неизменно уткнувшийся в плечо, говорит что-то о том, что чувствует быстрое сердцебиение, однако слова резко обрываются и прячутся за воротом футболки: он низко стонет, заметно напрягая таз и снова толкаясь между влажными бёдрами.       Сону рвано вздыхает и опять теряется, когда чужие губы облюбовывают линию челюсти и ложатся на шею — на эту чувствительную шею, на которой красуются характерные шрамы от сонхуновых клыков и парочка солнечных зайцев, выбежавших из-за открытых нараспашку штор.       Солнце, к слову, печёт уже не так сильно, как пару часов назад и как Сонхун сейчас — он слишком горячий, будто борется с лихорадкой; его грудная клетка пригревает спину.       Они оба варятся в клубничном мареве. И если Сонхун упитывается положением сполна, то Сону едва ли не задыхается, стоит Сонхуну усилить хватку и нетерпеливо прибавить темп толчков, к которым прибавляется и чужая ладонь, обхватившая розоватую головку.       Сону сладко стонет и практически (потому что не совсем позволяет положение) опрокидывает голову на чужое плечо, позволяя господину Вампиру уткнуться в приятно пахнущую шею и играючи подцепить кожу острыми клыками. Он теперь крепко держится за чужие руки, на которых легко различить вздувшиеся вены, и всё так же плотно держит бёдра вместе, чтобы не прерывать фрикции.       Между ног влажно, липко и горячо, а кожа, кажется, заметно краснеет. И, возможно, от стыда, потому что Сону чувствует себя распятым на дьявольском алтаре; он слишком уязвим и открыт и больше не может ручаться за своё расслабленное тело. И стоит Сонхуну чуть надавить на головку, как он раскисает окончательно — тёплая молочная жидкость пачкает чужие пальцы.       Сонхун кончает следом, удачно пристроив клыки к чужому плечу, теперь обнажённому съехавшей футболкой, и несильно прокусывает верхний слой кожи — на ней остаётся разве что две алые точки; ранки не кровят.       Сону чувствует, что между ног теперь совсем мокро. Кожа зудит и наверняка будет не самым приятным образом болеть, однако сейчас это не важно — не важно, потому что Сонхун комфортит: целует укушенное плечо, пару раз клюёт в розоватые губы и с осторожностью гладит бёдра кончиками пальцев, потому что ладонь испачкана спермой.       Разнеженный Сону лениво поворачивается лицом к Сонхуну и смотрит в чёрные глаза — они больше не красные; он больше не голоден и не страдает неимоверным желанием. Господин Вампир теперь не кажется таким страшным — во взгляде читается лишь немая просьба побыть рядом ещё чуть-чуть и не таять на солнце, которое всё так же заливает комнату золотистым светом.       Сонхун просит потерпеть его и его вампирские прихоти ещё несколько дней, касаясь кончиками пальцев взмокшего виска, в котором часто-часто бьётся сердце — он чувствует всё, что чувствует Сону, и приподнимает уголки губ (с них заметно спадает краснота), свободной рукой накидывая на чужие обнажённые бёдра плед.       — Всё хорошо? — человек спрашивает первым; спрашивает негромко, пересилив слабость в теле. — Чувствую, что жар спал.       — Да, мне лучше. С тобой мне всегда лучше, Сону. И как бы сопливо это ни звучало, ты… спасибо, что ты рядом. Мне не хватало тебя раньше.