Грязно-розовое небо

      Вечерело. К агенству наконец подъезжает дорогая машина, и после чего её мотор сразу же заглушают. Хотя ещё было не слишком поздно, всё вокруг поражало своей безмолвностью. Лишь тихо, почти настороженно шелестели где-то вдалеке ветки буковых деревьев, отдавая ореховым шлейфом.       В холодное здание Одри заходит вместе с Давидом, который, попрощавшись с ней, сразу направляется в каминную. Она же стоит у лестницы ещё какое-то время, мысленно приходя в себя после выполненной сегодня миссии. Внезапно расправив спину, словно вспомнив что-то важное, оценщица шагает вперёд, когда к ней выходит её новый начальник:       — Одри, на завтра получаете выходной…       Различив его слова краем уха, девушка быстро (благодарно) кивает и, даже не остановившись, шустро идёт по коридору дальше. Микаэль хотел ещё что-то сказать, но девушка уже скрывается за углом в соседнем крыле.       Там, куда она так поспешила, дверь оказалась, по обычаю, приоткрыта. Исполненная скептизмом, Одри была рада его существованию. Горячий свет настольной лампы проникал через щель, ступая по её туфлям. Он сидел за столом, держа ножницы, и отреза́л лоскут уже заканчивающегося рулона бинта. Девушка протискивается в комнату на носочках, чтобы не стучать каблуками, но её всё равно слышат. Сквозь неуместные мысли и усталость.       — Тебе чего? — спрашивает Кассиэль, лишь слегка поворачивая голову в сторону вошедшей. Одри молчала. Когда металлическое щёлкание ножниц прекратилось, он сел так, чтобы смотреть на неё ровно.       Гладкие, оттенка молодого кедра волосы волнами спадали на немного помятую блузу, расстёгнутую на верхней пуговице. Сама пуговица была вырвана. Тёмно-красный лак на ногтях еле заметно отблёскивал под лампой и мутным взглядом Касса.       — Сильно задело? — оживает голос у двери, чуть ли не дрожа.       На руке парня — уже обработанная ножевая рана. На вид она была неглубокой, Кассиэль переживал и не такие увечья, но что-то внутри Одри не давало просто вернуться к себе в комнату. Вернее, комнату вышестоящих. Вместо этого она лишь так же тихо, как зашла, приближается к парню и берёт остатки бинта. Насторожившись лишний раз, но не встретив сопротивления и не смотря более в чужие глаза, Одри продолжает дело.       Руки девушки, такие маленьке, пальцами переплетаются вокруг мускул, завязывая рану; это было почти забавно. Хотя напряжение коллеги в этот момент выдавало совсем другие чувства. Быстро закончив врачевать, оценщица передаёт ножницы обратно и отходит от стола.       — Ты к себе? — на толику смягчившийся голос участливо звучит в образовавшейся тишине.       — Наверное, выйду в сад, — отвечают ему, не поднимая взгляд.       А поднималась грудь. Глубоко дыша, Одри выскакивает из комнаты, закрывая дверь. Всего пару мгновений, проведённых в ней, сжали сердце тисками. Несомненно, было душно. Но несомненно, было что-то ещё. Не пожелав далее думать об этом, она спускается по лестнице и выходит наружу.

* * *

      Прислушавшись к себе и саду, Одри проходит по вьющейся тропинке, иногда как бы случайно переступая на плоскость выложенных по краям камней. Небо освещало ей дорогу — розовый отлив, словно в море, перистые облака мазали полотно. Было ещё тише. Голоса заблудших душ умолкли, перестав стараться. Стараться верить, что смерть настигла их во сне. И всё это — непробудный сон, который страшно называть кошмаром.       Одри выходит к их месту. Статуя так же величественно, но сдержанно смотрит вдаль. Под ней, по обычаю, лежит красный цветок. Всего один. Чтобы никто не спрашивал. Порыв свежего ветра задевает лепестки; Одри садится на скамейку. Вновь глядит наверх — от усталости ли? — кажется, что облака опустились ниже. Девушка вытягивает руку, прикрывая глаза. Но ненадолго: вдруг волк придёт? По секрету, хочется другого.       Несколько минут пролетают мимо, не задерживаясь, хотя в саду было замечательно. И стало лучше, когда послышались шаги. Кассиэль встречается взглядом, не задерживаясь, садится рядом. Немного погодя начинает искать повод, чтобы посмотреть вновь. Хорошо она его… беспокоилась о нём, и выручает, кивнув на замотанную рану.       — Не больно, — вновь непререкаемый тон, но взгляд получен.       Женские пальцы мягко трут тканевые манжеты. Будто бы придумывает загадку.       — Ты разве никогда… не боишься?       — Боюсь. Только не за себя, а за тех, кого я защищаю.       — Я боюсь, — притихшим голосом замечает Одри. — За тебя.       Кисти рук внезапно вздрагивают; загадки не было. Что она хочет? Он знает. Того же, что и сам. Или только намерен так считать. Шипы на стеблях.       — А почему именно роза?       Читает мысли. Или просто эмпатична. Прелестна. Бесконечно обворожительна. И другая. Сомнения разливаются по венам, оставляя горечь на губах. Как от пива с шоколадом.       — Это символ, — говорит на выдохе. — Вечного молчания.       Загрустила. Или задумалась. Даже если бы с Кассом сейчас был его меч, он был бы безоружен. К сожалению, он слишком опьянён, чтобы принять это. Слух ласкает протяжный вздох:       — «За это розы и попадают в ад. За то, что убивают людские души».       — Откуда это? — вопрошает он.       — Прочитала кое у кого. А тот кое-кто откуда-то услышал. Словно нет ничего изначального, поток бесконечен.       — Тебе грустно?       — Нет. Мы ведь не в нём.       Тут Кассиэль опускает голову. Взгляд его отчего-то становится тяжёлым; он следит за сверчками в траве. Тело напрягается, словно готовясь к побегу. От возможности его раскрытия.       Когда-нибудь она узнает. Может, испугается и снова уйдёт. Может, примет. Его? В зажиме с мечом, каплями крови на рубашке? В круге недосказанностей, осколков напускного безразличия. И там, глубоко внутри, он надеялся на это. С каждым днём рыцарь прочищал себе путь хоть к самой крохотной надежде, жизни, что способна будет подарить свои краски (не красные). И напоминание, что для всего прекрасного обязательно предначертан конец. А писали пером, макая обязательно в ореховые чернила.       Погрузившись в раздумья, парень не замечает прикосновение к его плечу. Да он бы и с пустой головой, вероятно, ничего не ощутил: Одри почти всем туловищем прижалась к Кассиэлю, плотно закрыв веки, но совсем не заметно подрагивая ресницами.       Он услышал его, аромат кедра: здоровая рука по-собственнически обвивает женскую талию, а другая поддевает колени. Если бы бинт накладывал Кассиэль, он бы уже развязался. Парень встаёт со скамьи, для безопасности прижимая Одри ближе к себе. Оба сердца соприкасаются, хотя Касс заверил бы, что это уже давно так. Своё не билось, а как только начало, оно было отдано.       Ленивой походкой Кассиэль донёс Одри до комнаты. В одежде положил на кровать, неполностью накрыв одеялом. Словно закрывая в бутон. За окном стало совсем темно, летучие лисицы искали звёзды. Прохлада умирала и рождалась в тумане.       Он посмотрел на неё. По секрету, ведь в темноте было не видно: во взгляде — даже не промелькнуло — ярко загорелось, отдавая запахом гари. Но, так же по секрету, второй линии седых волос не образовалось.       Так странно. Кто она такая? Почему поселилась в «Астрее»? В сердце? Не ответит. Закатит глаза, не сдержит колкость, но не скажет. И сейчас молчит.       Наклонившись, упирается рукой по одну сторону подушки. Что делает? Кажется, не то, что должен. Но в голове его этого вопроса не возникло. Лишь тяжёлые чувства, почти страшные, но такие желанные — росли, корнями впиваясь внутрь и режа шипами. Глубоко. Сдавленно дыша, он в первый раз целует её спящую.       И в последний. Завтра, бесцветным утром, сходит к статуе и раздавит распустившуюся розу.