Любовь к Дьяволу

      Для кого-то любовь — пророческое, поистине божественное откровение, тем временем, как для Агаты Харкнесс любовь — ни что иное, как Смерть.       Существует в этом мире что-то типа заповеди, звучащей как «кто в любви — тот в боге, и бог в нём, потому что бог есть любовь», но эта ведьма её не то, чтобы намеренно игнорировала, а громко и афишировано презирала. Нет в её мире бога, и любви, на самом-то деле, как таковой тоже не было, пока Смерть беспринципно не постучалась в её сердце (которого, все полагают, тоже не существует).       И она могла бы сказать, что если для одних любовь — божественное откровение, то для неё — греховное падение, но она лишь молчит, губы смыкает меж собой и рвано дышит, в отрицании кивая головой. Нет никаких слов, эмоций или чувств для того, чтобы случившемуся дать термин и в словарь поместить под меткой «редкоиспользуемые выражения». Для Агаты любовь — это Смерть, и на этом можно поставить красноречивую точку.       Возможно, с запятой.       Харкнесс любила называть свою любовь Дьяволом воплоти (не меньше!), Иудой (предавшей всю святость на этой земле) или нечистью первородной (поначалу), но в мыслях, в тайне ото всех, тихо и осторожно, с особой нежностью и трепетом, Агата называла свою любовь ангелом (хоть и падшим).       Имя, которым нарекла себя Рио, являлось её прямым противоречием, нежели подтверждением истиной сущности, но голубоглазая на это вечно усмехалась, отмечая тонкий юмор своей воспламеняющей возлюбленной. Откровенно говоря, другого от неё Агата не ждала: это была бы уже ни Видаль, ни Рио, и уж тем более не её падший ангел, из недр земли созданный специально для этой ведьмы. Назовись она другим именем, в нём не было бы совершенно никакого смысла, который в ноги преклонялся лишь Агате. Если река — то та, по которой Харкнесс плывёт и никогда не сойдёт с течения (даже если захочет, но она не хочет), а если жизнь — то для неё (абсолютно полностью и абсолютно целиком). Да что уж для неё — во имя.       Рио была Дьяволом в любом из своих воплощений, а её аура подсвечивалась неестественно-глубоким чёрным, завлекающим Агату. Она была готова этому искусителю руки целовать, дабы он обжёг её ими ещё пару раз, была готова подношения делать (чем, собственно, и занималась всю свою жизнь), была готова чаще распыляться грязными речами для того, чтобы он отвёл её в собственный ад. Харкнесс была готова подписать смертный договор и принять каждое из последствий, пока не поняла, что он был подписан актом её рождения.       Осознание тяжело ложилось на остатки разума, потому что такое и вообразить то фактически невозможно: каждый атом Смерти принадлежал человеку, существование которого было либо предначертано, либо стало чудовищной ошибкой для всего когда-либо живущего человечества. Все эти кости, выглядывающие из-под тонкой кожи, этот взгляд, исполненный нетерпением во всяком его понимании, эти руки, дарующие погибель всем, кроме неё, и это чёрное сердце, рождение которого схлопнуло все вселенные. Для Агаты здесь было всё в самом обволакивающем и полноценном понимании этого слова, и иногда самой Смерти казалось, что она уязвима.       — Мы разные, — кусалась Харкнесс в одной из дуэлей, — я не убью тебя, потому что не могу, а ты не убьёшь меня, потому что не хочешь.       Рио не плакала, нет, она была даже не уверена в том, что чувствует боль. Для них обеих эта мнимая вражда стала настолько привычной, что яд извергался с уст ежедневно, но не старался задеть: это было невозможно, и женщины знали об этом. Агата говорила это, натянув на лицо улыбку, но на самом деле понимала, что они не убивают друг друга по одной и той же причине, озвученной в конце. Даже если Харкнесс действительно не могла победить Смерть, она знала о том, что на самом-то деле этого и не хотела.       В этом и был весь флёр их любви: она была выбрана. Нет, поначалу, конечно, яро отрицалась и звёздами в небо плевалась, что падали обратно на землю и оставляли на воде замысловатые круги. Поначалу она казалась неуместной, катастрофической, неправильной и совершенно безрассудной, но суть в том, что она осталась такой, но уже осознанно. Слово «казалась» испепелилось под тяжестью ищущих глаз и нежностью нуждающихся рук: их любовь всё такая же неуместная, катастрофическая, неправильная и совершенно безрассудная, но отныне, навсегда и вовек осознанная, самолично выбранная и отчаянно сохраняемая.       Говорить, безусловно, об этом никто не будет и даже намёка зримого не даст, но это было ни к чему. Это чувствовалось согревающейся душой, ощущалось дрожащим сердцем и на подкорке сознания громко таилось, чем и объяснялось то, что это действительно было предначертано, а не стало ошибкой для всего когда-либо существовавшего человечества (если и не ошибкой, то всецелым греховным падением уж точно).       Ведьмы это понимали, они жили этим веками. Рио появилась на этом свете только для Агаты, как и Агата, в свою очередь, родилась только для Рио. В этом нет и капли романтики, потому что эта история не про тех, кто будет на каждом углу кричать «я люблю только её» или «она моя». Здесь всё намного глубже, трагичнее, в этой любви заложена бессмертная скрижаль, раскрывающаяся в том, что без Видаль не существовало бы Харкнесс, как и без Харкнесс не существовало бы Видаль, потому что в этом просто нет смысла. Если это и можно рассмотреть, как пророческое взаимодополнение, то только в самом смертоносном его понимании.       Их битвы являлись нередкой затеей и представляли собой нечто грандиозное, красивое, мощное и священное: женщины дрались во всю свою силу, но не старались друг друга убить, лишь выпуская некоторый пар, скопившийся за определённое количество времени. Это всегда были взрывы, гремящие повсюду, всегда аномальные всплески магии, растворяющиеся в миллиметре от воображаемого оппонента, всегда вспышки и всегда смех, обязательно коварный, кровавый, играющий и растворяющий. Всегда взбухшие вены, всегда заточенные ногти, всегда накатывающее возбуждение, грязь на лице и всецелое поглощение одной ведьмы другой.       Заканчивалось это, обычно, чьей-то напускной победой и несогласием со стороны, но все перипетии обретали свой конец в постели, которой приходилось терпеть весь невыпущенный запал. Секс двух ведьм был таким же ярким, как и их существование в целом, не говоря о сражениях, любительски устраиваемых друг для друга. Он был таким же сумасшедшим, таким же похабным, грязным и бесчестным, как всё то, чем они славились на земле, и их обеих не могло это не привлекать. Рио не в силах устоять перед Агатой, что ползёт к ней в ноги, как кошка-обольстительница, а Агата не могла устоять перед Рио, готовой пойти на всё, что угодно, сделанное руками именно этой фиолетовой ведьмой. И им не нужно было раздеваться для того, чтобы друг друга возбудить — хватало одного лишь взгляда в полутьме, в котором сосредоточена была вся похоть этого мира, скопившаяся в нуждающемся теле.       Их битвы были легендарными и оставили след в истории, известной только тем, кто понимает, во что лезет, но это был не основной отпечаток, говорящий о их существовании.       Они, в первую очередь, отпечатались друг на друге: широкая безумная улыбка, кровоточащая желанием, раскрытые глаза, ищущие один единственный взгляд, резонирующий ритм сердца, отбивающий заветное имя и душа, сплетённая с другой цепью толщёного предзнаменования. Оно предвещало любовь, но только для них, только их любовь, такую, какую другим познать было не дано. Особенностью же этого союза было то, что у женщин он ничего не отбирал (помимо неуязвимости друг перед другом, конечно же). Агата, ведьма, изначально задуманная с редким, поистине оригинальным даром, не могла позволить себе применить его на Рио, существование которой в принципе подразумевалось исключительно для изъятия чужих душ.       И это — два величайших противоречия, образующих собою величайшее исключение, именуемое величайшей любовью.       Две женщины, рождённые отбирать, встретились друг с другом для того, чтобы впервые что-то дарить. Многие увидят в этом бесконечную романтику, первоисточник той самой любви, о которой говорит весь этот текст, но она пришла сюда лишь со временем. Изначально же они обменивались эмоциями, работой, энергией и даже не подразумевали, что в будущем обмен будет заключаться в чувствах, ощущениях и безусловности, текущей по венам, на самом деле, с самого первого совместного дня (теперь они убеждены, что всё предрешено).       Их пальцы идеально сплетались вместе, и Агата гордо заявляла, что держит руку Смерти в своей. Она никогда не стыдилась этого союза, никогда его не боялась и, в глубине души, отчаянно опасалась потерять, даже несмотря на то, что страх ей не присущ. Их губы всегда трубили воедино, оглашали смертные приговоры, а после сталкивались друг с другом в адской нужде, в нестерпимой нехватке и одержимой болезни. Да, их одержимость была на высоте, являла собой крайнюю степень и устраивала каждую, отчего они лишь широко улыбались друг другу в дёсны, раз за разом подтверждая этот небезызвестный факт.       — Ты зовёшь меня Дьяволом, Агата, — ухмыляется Рио, пока её пальцы нещадно вталкиваются в дрожащее тело, — тебе нужен бог.       — Только если в твоём лице, — выплёвывала Харкнесс, чувствуя подступающий оргазм.       В такие моменты с уст Агаты слетало греховное «о, мой бог», но Видаль на это лишь закусывала губы, потому что знала, что это всецело посвящается ей. Такое из женщины можно было только выбить, чем кареглазая старалась заниматься как можно чаще: ведьма под ней становилась податливой, послушной, со всем соглашающейся и обожествляющей, но не знала, что сама становится объектом обожествления. Рио об этом не говорила, молча показывая своё отношение в каждом влюблённом взгляде, в каждом осторожном прикосновении рук, в каждом движении, намеренно нежном или намеренно грубом и даже в собственном дыхании, что смягчалось рядом с той.       Когда Видаль смотрела на Агату, то не могла перестать восхищаться. Она отмечала в ней всё: изгиб широких бровей, взгляд лукавых глаз, идеальную горбинку на носу, кривящиеся губы и каждую, даже самую незаметную морщинку, автоматически становящуюся любимой. Рио помнила о каждой родинке, которые ей самой были не присущи, о каждой складке на вкусном теле, о том, как длинные волосы собираются в кудри, о том, как Харкнесс раздвигает пальцы, нанося кому-то очередной смертельный урон.       Голубоглазая же при взгляде на Рио тихо любила (но эта тишина была громче любого крика): в сотый раз рассматривала фактурные губы, заглядывала в глубокие карие, считала ресницы, осторожным движением расчёсывала брови и рукой проводила по скулам даже тогда, когда вместо мягкой кожи там были острые скулы. Агата в первый и последний раз за всю свою долгую жизнь столкнулась с абсолютным принятием, направленным на эту женщину, и по-настоящему не видела в той изъянов. Опять-таки, даже если их любовь — нездорова, то им было плевать, потому что они её принимали, пока другие не понимали.       Такое невозможно понять. Даже им.       — Встречай того, кто проведёт тебя на тот свет, — смеялась Харкнесс перед тем, как нанести своей жертве последний удар, — мой собственный падший ангел.       Рио слышала то, с каким упоением Агата произносит эти слова, и в её грудине вздымалось что-то, что может вызвать только эта женщина. Гордость сочилась из той непрекращаясь, когда она объявляла о чьей-то кончине и представляла Видаль, стоящую за её спиной с окровавленным зелёным клинком. Эти рабочие отношения тянулись сквозь века, тысячелетия, сквозь время, неподвластное никому, но они обе знали, что связывают их вовсе не они.       — Ты любишь меня, — утверждала Рио внезапно, обыденно, правдиво.       — Я знаю, — нехотя, но всё же соглашалась Агата.       Они знали.       Ни о каких слабых сторонах и речи не могло идти, особенно, когда женщины находились рядом друг с другом: это взаимодополнение, о котором не стоит забывать, а пророческое оно потому, что без него ни одна, ни другая ни на какое существование и рассчитывать не могли. Их союз — это обретение бесконечной, неиссякаемой и непредставляемой силы, причём что физической, что внутренней. Они обе — два сосуда, образующих один цельный, и они совершенно точно связаны, но этот факт был из разряда «очевидно», посему не проговаривался вслух. И сколько бы раз они не желали друг другу реальной смерти, столько же раз оказывались в ловушке собственных чувств.       — Ты не хочешь, чтобы я умерла, — Агата говорила это спокойно, без единой эмоции на лице, потому что знала, что права.       — Хочу, — отрицала Видаль когда-то давно, тогда, когда их любовь ещё не была очевидной для них, но была очевидной для всего оставшегося мира.       Харкнесс смеялась, пытаясь скрыться от болезненного укола где-то в районе сердца, который быстро и незаметно исчезал: их души ещё тогда всё прекрасно понимали, но человеческий разум работает намного медленнее, чем то, что скрыто от научного изучения.       — Я не хочу видеть твоё лицо, — утверждала голубоглазая в разгар одной из стереотипных ссор, — никогда.       Она утверждала и уходила, старалась спрятаться, старалась укрыться то ли от себя, то ли от Рио, но через десять минут умышленно возвращалась и сталкивалась с манящими к себе губами. Это так противоречиво, так немыслимо и комично: поклясться на крови в искренности своих слов, а после растоптать эту клятву так, будто она ничего не значит, и снова припасть к той, которую проклинала за десять минут до прыжка в знакомую пропасть. Они летели в ней вместе, сначала порознь, а после рядом, но потом… потом их руки нашли друг друга самостоятельно, и Агата, приняв желанное бремя любить Рио, гордо пела, что держит руку Смерти в своей руке — как не крути, но это было позволено только ей.       Женщины вернулись бы друг к другу в любом случае, в любой из жизней, в любой из вселенных, причём даже тогда, когда их любовь ещё не была осознанно выбранной. И да, их это раздражало, злило, выводило из себя, а после только сил придавало и крылья за спиной растило, потому что одна могла сказать, что любит Агату Харкнесс, а другая, что любит Рио Видаль. Поверьте, в этих словах есть вес, в них сокрыто не наивное оправдание, а исчерпывающее объяснение. Им к чёрту не сдались хорошие, к чёрту не сдались нормальные, к чёрту не сдались другие: у них в груди бились сердца друг друга, отчего глаза закрывались на всех остальных, и это аксиома, против которой не пойдут даже выдуманные боги, желающие их любви смерти (они и не подозревали, что для Агаты любовь — и есть Смерть, а Смерть — и есть любовь).       Харкнесс нравилось то безумие, присущее Рио, она видела в нём себя, отголоски собственного подсознания, иногда ей казалось, что она слышит её мысли, задаваясь вопросом о глубине их связи. Ей нравилась самобытность той, всё её нутро приковывало к себе и не давало даже шагу ступить без желанного присутствия рядом. Видаль, бывало, играючи спрашивала у Агаты, мол «почему ты не хочешь меня?» после некоторых перипетий и пререканий, на что голубоглазая несдержанно выдыхала и впивалась в иссохшие губы, в полной мере отвечая на вопрос и опровергая любое из сомнений Рио.       Агата не могла не вставать на колени перед всемогущей сущностью Смерти, затаивая дыхание всякий раз, как она появляется на горизонте. Она не могла не падать перед идеальным телом той, и совершенно неважно было, в каком обличии она предстанет перед нею на этот раз. По мягкой коже Харкнесс плавно скользила губами, повсюду оставляя свои отметины, исчезающие за пару минут, а по холодным костям она проходилась горячим языком, даже не думая о том, чтобы побрезгать. Вся её гордость снисходила к любимым бёдрам, которые так приглашающе раздвигались в очередном подношении.       — Прими другую форму, — требовала голубоглазая в разгар их плотских утех, — свою.       Рио не смела ослушаться, зная, что под словом «свою» Агата подразумевает настоящий вид Смерти. Тот, что был дарован Видаль неизвестными высшими силами, тот, что так полюбился Харкнесс, единственной, кого он не пугал, а предвосхищал. В такие моменты кареглазая была в сотни раз мощнее обычного, и этот факт становился причиной поклонения для женщины.       Видаль же упивалась тем, как Харкнесс ведёт себя во всевозможных ситуациях, упивалась вниманием, что она ей дарила и тем, как Агата исключает из своей жизни абсолютно всех, кроме Рио, потому что они ей к чёрту не сдались. Она довольствовалась этой громкой любовью, этим принятием её факта и смелой огласке, которую та придавала их огнедышащему союзу. Кареглазая восхищалась всей Агатой, каждой её чертой, её образом, её видом, её душой, в существование которой многие не верили, но больше всего Рио восхищало то, что Харкнесс намеренно отдаётся в её холодные руки и ищет в них тепло (которое, несомненно, вырабатывается только благодаря ей и посвящается только ей одной).       Смерти нравилось знать, что Агата сильна, ей нравилось видеть, как она набирается той мощью, которая создана была только для того, чтобы её забрали. Видаль нравилось чувствовать то, как сильно Харкнесс желает забрать чужое, нравилось ощущать это каждой клеточкой своего наполовину фантомного тела. Ей нравились прикосновения голубоглазой после того, как её нутро переполнено чужой магией: они были заряжены, отдавали током, пробивались через кожу и посылали холодные мурашки, и Агата пользовалась этим, забирая себе главенствующую роль.       Откровенно говоря, она всегда была исключительно в её руках, потому что сама Смерть зависела от ведьмы, чья фамилия дурной славой разлетелась по каждому континенту. Никому иному не было разрешено повелевать Видаль так, как тому хотелось, никто не мог приблизиться к ней, потому что её опасались все, кроме небезызвестной Агаты Харкнесс — следующей после бога (в их случае, идущей рядом с Дьяволом). Они обе знали, что влияние друг на друга имеют только они, и откровенно этим пользовались, ибо понимали, что им можно абсолютно всё.       Это Рио Видаль и Агата Харкнесс — повелительницы друг друга.       Когда они в полуночном мраке лежали друг с другом, Харкнесс забавно (но только для самой себя) осознавала то, что сейчас Смерть находится в её руках. Это можно понимать в самых разных смыслах, но никто и подумать бы не мог о том, что сказанное является чем-то настолько буквальным. Смерть была у Агаты не только в руках: Смерть сочилась по венам вместо крови, выдыхалась из лёгких вместо углекислого газа, на губах оседала, под кожей стучала заместо пульса и жила в сердце, которое перенимало чёрный оттенок той.       — Я хочу, чтобы меня убила ты, — в темноте произносит голубоглазая и слышит еле заметный смешок со стороны, — никто иной.       — К адвокату Дьявола может прикасаться только Дьявол.       Это было не собственничество, а простая истина, которую приходилось познать каждому, совершившему ошибку. Ревности в этих взаимоотношениях быть не могло, потому что женщины были связаны: это слово стоит рассматривать в самом глубоком, в самом нездоровом, самом буквальном, самом одержимом и безумном его смысле, потому что иначе их предрасположенность друг к другу описать было невозможно. Связаны — это не когда глаза открываются для того, чтобы взглядом найти её, связаны — это когда зрение даровано только для того, чтобы ты могла её видеть. Связаны — это не когда внимательно слушаешь всё, что она говорит, связаны — это когда слух дарован только для того, чтобы ты могла её слышать. Связаны — это не когда просыпаешься для того, чтобы провести свой день с ней, связаны — это когда ты рождаешься только для того, чтобы встретиться с ней. Связаны — это когда ты проживаешь эту жизнь только для того, чтобы её смогла прожить она.       Агата и Рио живут только благодаря друг другу, и об этом было бы сказано в священном писании, если бы оно существовало в их мире. Эту любовь нельзя было стереть с лица земли, эту любовь нельзя исключить, нельзя отрицать, нельзя игнорировать или не замечать. Эта любовь есть во благо им и на зло всем остальным — такова уж её всепоглощающая сущность.       Харкнесс выбрала собственный ад, погружаясь в объятия собственного Дьявола с головой: ей было горячо, было больно, опасно, но для неё другая любовь любовью не является. Другая любовь — лишь пародия, насмешка, незамысловатая шутка, не имеющая в себе никакого смысла. Рио разделяла это мнение и заботливо молчала о том, что для неё любить, по большому счёту, противоестественно, но неотрицаемым исключением стала Агата, любовь к которой оказалась её изначальным предназначением. Смерть как явление отходит на второй план, приходясь для неё приятным бонусом и излюбленным развлечением: любовь к Агате стала тем, с чем она родилась и даже не подозревала об этом.       Возможно, если боги всё же существуют, то они сыграли с двумя женщинами в изощрённую шутку. Возможно, если святость всё же есть, то Агата и Рио стали её антагонистами, доказывая, что они не боги, а совершенные их противоположности. На самом деле, боги были им не нужны, потому что они являлись ими друг для друга (в самом грешном и нечестивом их варианте, ибо другие для них были невозможны). Харкнесс любит своего личного Дьявола, своего Иуду, своего единственного падшего ангела, в котором сгущается только тьма, а Видаль любит своего личного священника, пустившегося в сатанинский культ. Как видите, о богах здесь и речи быть не может, потому что любовь всему божественному противоестественна. И нет, Харкнесс любит естественный порядок вещей, но только в том случае, если он включает в себя Смерть.       Так или иначе, все дороги ведут к Смерти, но путь Агаты изначально был проложен через неё.