Сломался.

Сломался. Кажется, он всё-таки сломался. Просто не выдержал всех издевок и испытаний. Надломился. Прогнулся под обстоятельства. Разбился вдребезги. Просто клац. И всё. И нет его... Но это только метафоры, на самом-то деле он существует, живёт и даже вполне успешно коммуницирует с социумом. Впервые за всю жизнь. Но он несчастен ещё больше, чем когда-либо. И всё из-за какой-то причуды. Как же он ненавидит себя. Свою беспомощность. Свою хрупкость. Глаза начинают бегать из стороны в сторону, а всё тело дрожать от предвкушения, от мысли, что возможно эта самая хрупкость подарит ему быструю, а главное безболезненную смерть. Кажется таблетки больше не помогают. Хах... Когда это началось? Над головой туда-сюда летают клочки бумаги, словно блуждающие кометы, периодически врезаясь в голову мальчика. Одна больно саданула по щеке, задевая только начинающую засыхать коростку. Больно. За окном дождь, он не прекращается третий день, и класс, выкрашенный в и без того мерзкий грязно-жёлтый цвет, теперь кажется и вовсе сценой из какого-то японского малобюджетного хоррора про призрака в школе. Отвратительно. За волосы с силой тянут и мальчику приходится встать, чтобы не лишиться их. Как же громко кричат одноклассники, пока их вожак и предводитель Бакуго Катсуки тащит хилого пацанёнка по коридору, зарывшись пальцами в его кудри, тот даже вырываться не пытается, знает – бесполезно – всё равно изобьют, а если будет вырываться, то будут бить больнее. Хочется рассказать маме, чтобы она пожалела. Но она и так жалеет, что родила его, у него ведь даже причуды нет, любая мать бы пожалела. В мире вообще слишком много причин для сожалений, но самый жалкий здесь он. Ещё и отец ушёл. Это всё вина мальчика, он уверен. А значит, правильно, что его бьют. Он не уворачивается от ударов, тем более, что мальчики даже причуды не используют, просто наотмашь заезжают ему по носу и куда-то рядом с глазом, а один раз какой-то рыжий, вроде из параллели, пинает его в спину. Даже синяков не останется, так что не так уж и больно, когда парня приложили лбом об стену было и то больнее. Даже избить нормально не могут, у Изуку ужасно сушит во рту и кружится голова, но он уверен — это было слабо, поэтому, провожая обидчиков взглядом, обещает вскрыть себе сегодня вены, чтобы показать этому миру, что действительно больно. Да, в свои десять он уверен, что уже познал этот мир и распробовал всю боль, потому что вселенная явно издевается над беспричудным мальчишкой, не иначе. На пол капает капля крови, в носу неприятно щиплет. Непонятная женщина почему-то уже третий месяц приглашает Изуку в свой кабинет, чтобы обсуждать его жизнь, прикрываясь тем, что она – школьный психолог, но Мидория знает, что это лишь прикрытие для того, чтобы собрать информацию о том, как лучше убить мальчика, поэтому приходится ей врать. Ей почему-то интересны его ссадины, система явно пытается втереться в доверие, но Мидорию не провести, он не поддается и продолжает стоически уверять, что у него всё хорошо и вообще над ним никогда не издевались, по крайней мере он этого никогда не замечал. Если гнуть свою линию, то через час она его отпустит, а рядом со входом его встретит мама, нет, парень само собой знает, что она лишь набор единичек и ноликов в огромном коде этой симуляции, который должен усыпить внимание мальчика (других причин для их разговоров он не видел), но с ней всё равно приходится тепло общаться, чтобы этот мир не понял, что Мидория уже знает обо всём. И вот, празднуя патнадцатилетие, мальчик понимает, что теперь то он точно не может дальше жить, раньше просто не хотел, теперь вовсе не способен это терпеть. Таблетки, которые он пьёт уже третий год, кажется, прекращают помогать, но больше появляться в диспансере он не хочет. Не желает. Не может. Лучше смерть. В голову снова лезут навязчивые мысли о том, что лучше умереть самостоятельно, иначе его убьёт кто-то другой. А ведь только недавно начал выстраивать какие-то отношения с людьми, да, в интернете, да, он никого из них не знал лично, но теперь и от этого было тошно. Парень свернулся калачиком на своей кровати, мелко дрожа и всхлипывая. Зелёные кудряшки раскиданы по подушке, а покрасневшие глаза отчётливо выделяются на мёртвенно белом лице украшенном звёздочками-веснушками.  Плачет. Он снова плачет от непонимания, за что Катчан с ним так? Солнце светило ярко, а небо было таким чистым, что казалось нарисованным чьей-то чистенькой и новой акварелью, в последнее время Изуку нравилась такая погода, она казалась радостной и беззаботной, в отличие от мальчика. Слёзы наворачиваются сами по себе, заставляя губы предательски скривиться, но всё хорошо, уроки закончились, скоро он придёт домой, а там мама и торт. И, возможно, отец приехал, он же обещал, он обязан приехать. Главное, просто идти. —Деку!— сзади доносятся быстрые шаги, наверное послышалось, это точно зовут кого-то другого, не его, Мидория никому не нужен, его звать не могут. —Деку, стой!— "просто игнорируй, это не тебя. Это точно не тебя" – мальчик повторяет это себе как мантру. —Деку, да блять стой!— на плечо опускается чья-то рука, сердце пропускает удар, а после пробивает дрожь. Вот и всё. Это конец. Его убьют. Мальчик медленно поворачивает голову, стараясь улыбаться, выглядит это чересчур натянуто и неправдоподобно, но на лучшее он сейчас не способен. За его спиной стоит тот, кого он хотел видеть одновременно меньше и, как бы это парадоксально не было, больше всего. Катчан. В груди что-то очень быстро стучит. Они не разговаривают уже два года, с того момента как Бакуго поставили на учёт после "драки", которая закончилась переломом руки Изуку. Но это была не драка. Это было избиение. Жестокое и беспощадное настолько, насколько способны мальчишки, входящие в пубертат. На ребенке тогда живого места не осталось, а врач, снимавший побои, несколько раз повторил, что такого ещё не видел. А вот Мидория видел, и не раз, просто в этот рука слишком сильно болела и как-то неестественно изогнулась, что он не мог ничего, кроме как сидеть и плакать, так что пришлось сходить в больницу. После этого они не разговаривали. Изуку привык сваливать эти издевательства на то, что его унижали из-за отсутствия причуды, но причина была другая, и он о ней знал, просто не хотел признавать. Это был он. Это всегда был он. Он всегда просил бить сильнее. Он постоянно бубнил себе под нос, как убьёт всех, кого знает, а потом и себя. Навязчивые мысли мальчика пугали окружающих детей, а они просто ощетинились на него в ответ, пытаясь сохранить своё спокойствие таким образом, поэтому и били. Они учились в начальных классах, они ничего не понимали, они боялись. Но Изуку этого не признает. Изуку уверен, что это только потому, что он беспричудный. И вот теперь перед ним Катсуки, быть может он хочет извиниться? Лицо маленького зайчика озаряет робкая, в этот раз настоящая улыбка, лучик надежды треплется где-то внутри, заставляя уголки губ подрагивать, но всё же подниматься. Может они смогут снова дружить, как тогда в садике, ведь Бакуго — его единственный друг за всю жизнь, даже если сам он так не считает. — Не хочешь прогуляться? — блондин стоит засунув руки в карманы, смотря куда угодно, но не в глаза мальчику — у тебя вроде как день рождения, но ты вечно один, задрот, и я подумал, что неправильно тебя сегодня бросать... Если не хочешь – не надо, чёртов Деку. — парень разворачивается и, кажется, собирается уходить —Хочу. — глаза Мидории светятся от счастья, когда он быстро тараторит одно единственное слово. Он хочет, он очень хочет, больше всего на свете он хочет, чтобы у него были друзья, которые будут с ним гулять и играть, и разговаривать, и... И вообще делать всё, что делают друзья. Правда он не знает, что именно, но очень хочет. В ответ он получает одобрительный улыбку, и его резко хватают за запястье и тащат сначала по знакомым улочкам, затем по каким-то подворотням. — Катчан, давай помедленнее, пожалуйста, я не успеваю, Катчан — рука уже покраснела и болит от сжимающих её пальцев, а ноги заплетаются, ещё и шнурки как назло развязались, а Бакуго будто и не слышит его возгласы вовсе. Но он держит его за руку, значит всё хорошо. Всё очень хорошо. Главное улыбаться, чтобы Катчан не подумал, что что-то не так. И всё хорошо. — Смотри — Изуку смотрит, перед ним  возвышается одноэтажная заброшенная детская больница без крыши и окон, которую скоро будут сносить и уже обнесли забором из профнастила, который кто-то успел исписать граффити. Со стороны это очень стрёмное место, умереть там было бы здорово, но не сегодня, сегодня он наконец-то не одинок. Когда Изуку находит достаточно большую дыру в заборе, оказывается, что Катчан его уже перепрыгнул. Всё таки он невероятный: спортивный, красивый, с крутой причудой, ещё и среди ровесников популярен. Он хороший. Внутри больницы дух захватывает, сквозь отсутствующую крышу видно ветви стоящих рядом раскидистых деревьев, а внутри всё поросло зелёным мхом, какими-то маленькими грибочками и одуванчиками, которые теперь утыканы тут и там в углах бывших кабинетов и палат. Красиво. День не переставал быть солнечным, небо было всё таким же красивым, как и пару часов назад, но в этот раз плакать не хотелось. Всё было хорошо. Теперь он не один. Кажется, всё налаживается. Возможно, всё будет хорошо, таблетки ведь помогают, а значит, у него есть все шансы быть нормальным и завести друзей. Он на это очень надеялся. — Нравится? — сухо спрашивает Катсуки, в ответ получая трогательную улыбку и несколько быстрых кивков головы, а после подходит к Мидории в плотную и улыбаясь в ответ произносит лишь одну фразу, которая отдаётся металлическим звоном в ушах мальчика. "Отсоси мне" Сердце колотится как бешеное. Сделать что? Изуку не понимает, что вообще произошло: очередная слуховая галлюцинация или это нормально для друзей Катчана? Нет, это не могло быть нормой, каким бы больным он ни был, всё равно понимал, что подобное уж что угодно, но не норма. — Чего стоишь, ёбнутый? Спускайся и соси, какая тебе разница чем занимаешься, ты ж всё равно ненормальный, Деку. — металл. Острый и обжигающий металл лезвиями пронзает Изуку, когда он это слышит, но осознание ситуации так и не приходит, оставляя школьника стоять столбом. Катсуки тянет его за волосы и тащит куда-то к стене, как тогда в начальной школе, комок какой-то непреодолимой обиды подкатывает горлу. Обида не на Бакуго, на себя, он снова в той же ситуации, что и пять лет назад. Не изменилось ровным счётом ничего. Его впечатывают лицом в стену, заламывая руки за спину. Больно, а первые слезинки уже начинают скатываться по щекам, странная тревога не даёт издать и звука, спросить хоть что-нибудь, позволяя лишь наблюдать за тем, как происходит что-то странное. Бакуго рычит и звуки складываются в нечто похожее на "блять, похуй, сам могу. Уебан блять". Бакуго часто матерится, Мидория слышит это на каждой перемене в школе, Бакуго громкий, Бакуго хороший, Изуку верит. Бакуго мудак, Изуку знает. Изуку дрожит, когда с него одним рывком стягивают брюки с трусами. Это уже не смешно, это и не было смешно, но теперь и вовсе страшно. Бакуго отхаркивает всё, что только есть у него во рту и плюёт на промежность трясущемуся подростку, Бакуго всё равно, что думает больной ублюдок, Бакуго просто устал. Он снимает с себя спортивки и бельё, без растяжки входя в парня. Непонятно кому больнее в этот момент, но Мидория молчит, до сих пор пребывая в шоковом состоянии, а Катсуки никогда не признается, что его тупые идеи причиняют боль ему самому, поэтому просто начинает совершать поступательные движения внутри, больно, невероятно больно, но это ведь то, чего он хотел — поиздеваться над мусором, наказать за испорченное детство. Изуку весь трясется и хнычет, начиная осознавать происходящее, лицо больно ударяется об стену от каждого толчка, голова раскалывается на маленькие кусочки от роящихся мыслей, а руки неприятно скручены за спиной, но всё это меркнет на фоне той боли, которую он чувствует в заднем проходе. Он не видит, но почему-то уверен, что сейчас там всё в крови. Больно. Больно. Больно. Больно. Блять. Язык до сих пор не подчиняется, не позволяя даже закричать. Не так Изуку мечтал умереть, но после такого он жить не собирался. Ни за что. Возвращался домой Мидория, когда стемнело, Бакуго кончил в него и испинал, в целом, не сильно отличается от того, что было раньше, но обиднее раз в сто, не потому что кто-то лишил его девственности, не той крутой девственности, которой мечтают лишиться все парни, а этой второй, мерзкой, отвратительной. Пидорской. Было обидно потому что в этот раз ему дали надежду на что-то хорошее, раньше его сразу же били, без прогулок и хотя бы какого-то общения. Били и всё тут. А сегодня он дал Изуку надежду. Надежду на то, что кто-то готов принять изменившегося Изуку. Он пьёт таблетки. Он никому не угрожает. Он безобидный. За что всё это? Оставался один вариант: он беспричудный. Нет-нет-нет, Изуку знает, другие варианты изначально нельзя было рассматривать, всё потому что он беспричудный. Он не виноват, просто весь мир снова пытается убить его. Голова начинает потрясываться, очень хочется расцарапать себе лицо, но пока он лишь кусает собственные губы до крови и бежит домой, по пути выдирая клочки своих волос. Этот мир не убьёт его, пока он делает это сам. И вот, празднуя патнадцатилетие, мальчик понимает, что теперь то он точно не может дальше жить, раньше просто не хотел, теперь вовсе не способен это терпеть. Таблетки, которые он пьёт уже третий год, кажется, прекращают помогать, но больше появляться в диспансере он не хочет. Не желает. Не может. Лучше смерть. В голову снова лезут навязчивые мысли о том, что лучше умереть самостоятельно, иначе его убьёт кто-то другой. А ведь только недавно начал выстраивать какие-то отношения с людьми, да, в интернете, да, он никого из них не знал лично, но теперь и от этого было тошно. Парень свернулся калачиком на своей кровати, мелко дрожа и всхлипывая. Зелёные кудряшки раскиданы по подушке, а покрасневшие глаза отчётливо выделяются на мёртвенно белом лице украшенном звёздочками-веснушками.  Плачет. Он снова плачет от непонимания, за что Катчан с ним так? Руки сами по привычке находят в столе одинокое лезвие, которое заботливо завернуто в тетрадный лист, чтобы не потерялось. Парень спускается из своей комнаты вниз, сообщая маме, что пойдёт посидит в ванне, а потом они разрежут торт. Отец, к слову, так и не приехал. Мудак. Слушая звуки текущей воды, Изуку на мгновение задумывается, уверен ли он в своих действиях, но боль по всему телу отрезвляет. В этот раз он точно покажет всему миру, он покажет Бакуго, что убить его может только он сам, а не они. Они вообще его не достойны, просто убийцы, не справившиеся со своей задачей, хотя он давал столько шансов. Поздно. Теперь Мидория сделает это сам. Он какое-то время колеблется, рассматривая варианты надрезов и уже рыдая над лезвием, он и сам не понимал почему плачет. Глаза были мокрые, а голова болела, думать не хотелось, поэтому он набрал побольше воздуха в лёгкие, погрузился под воду и быстро провёл по шее, чуть левее трахеи, задевая сонную артерию. Свечи он так и не задул.