сласть.

тридцать первое декабря. Рома не знает, сколько сейчас времени; он света около месяца не видел — нельзя. и Антон его не будит, приходит, как проголодается. он скользит сонным взглядом по цепям. по привычке дёргает запястьями; не потому, что хочет сбежать, ведь это лишь его личная традиция спросонья. Антон с него цепи просто так не снимает, хоть и доверяет, как родному. и Роман его каждый раз ждет, предвещая новые раны и бинты на теле. дверь подвала громко скрипит, неаккуратно ударяясь о стену. шаги по бетону раздаются. — приветики,— голос Петрова с каждым годом звучит всё живее, чего про Рому не скажешь. но он тоже счастлив. с разбитыми глазами и постоянной болью в теле. он молчит. смотрит на рулет бинта в руках парня, ходящего оживленно по подвалу из стороны в сторону, и на остальные предметы — мазь, перекись и презервативы. — два?— кивает на резиновые приспособления, тихо сглатывая. — верно,— шмыгает носом с улыбкой, — это тебе на новый год подарок. знаю, одного раза тебе будет мало, учитывая то, как ты кормишь меня,— и смеётся с собственных же слов. ранее Рому это пугало, для него Петров психом самым настоящим был. и он растаял, с каждым месяцем все сильнее впадая в эйфорию, когда с него зубами медленно стягивают кожицу и язычком вылизывают капли крови. у Антона зубы звериные — это мило и приятно. они друг другу хозяева; сидящий на цепи ждет покорно, при этом контролирует всё то, чем питается Петров. у второго голодовка; он много не ест, но от голода желудок часто трещит. и в подвале у него всегда лежит еда — верная, с преданными глазами и молча ожидающая обеда. — в этот раз больше откусишь? — да,— с улыбкой игривой, — а что? ты против? — нет конечно,— с усмешкой отчаянной; он не отказывается — смысла нет и права не имеет. Петров хихикает, строя глазки. он рукой по волосам его проводит, смотрит, словно маленький-маленький хищник. — где бы тебе хотелось? Рома молчит. смотрит в пол, думая долго, и наконец, хмурит брови, прищуриваясь: — ляшка?— с вопросом; порой боится, что Антону захочется в другом месте, но каждый раз тот откусывает там, где попросили. — тогда, придется отрезать. — почему? — она волосатая,— шлепает по плечу, словно это было очевидно, — желудок болеть будет. и на это Роман снова усмехается. ему уже плевать; он просто ждет призмы содрогающей боли и неаккуратной стимуляции нервных окончаний. — но ты знаешь, я готовился ко всему,— под тусклым светом едва горящей лампы, блеснуло лезвие в тонких пальцах, — так что, выбор твой. у Ромы на секунду дыхание перехватывает, но он утешается, взглянув в голубые глаза; они порой напоминают сапфировые, в них приятно смотреть. он видит в них аппетит, а это значит, что Антон его любит, и с каждым днем любить еще сильнее начинает. — хорошо,— выдыхает тихо и ногу выпрямляет. с него стягивают штаны, аккуратно складывая в сторону; а сам он откидывает голову назад, слушая удары сонной артерии. Антон проводит по нужному месту мокрой ваткой — промоченной в холодной воде, но не проспиртованной, чтобы язык с горлом не жгло. Рома сглатывает, дрожит от боли, когда лезвие проникает внутрь. оно едва не касается мышц, и Петров медленно выводит ею квадрат. берет побольше, и снизу лезвием прорезает. Пятифанов жмурится; кусает губу до такой степени, что та лопается, оставляя за собой красные дорожки, капающие с подбородка. Антон хихикает, слизывая их и размазывая нарочно. выступающие слёзы с глаз Роминых вытирает, и снова взгляд переводит на бедро. — не плачь,— и достает кусочек, всматриваясь в квадратную рану; она пульсирует и истекает, — это же ради меня, да?— и улыбается, взглядом проскальзывая по еде. — да…— дышит рвано, пока горячие слёзы смешиваются с такой же горячей кровью. ему больно, но и приятно одновременно; это лишь ради Петрова. кусочек Антон откладывает на тарелку, а сам тянется к ваткам, бинтам и мази. — вроде не глубокая. — ты глубже сантиметра и не вырезаешь,— с усмешкой, прищуривая мокрые глаза. Антон кивает, поджимая губы. рот наполняется слюнками от запаха крови, но он откладывает еду на пару минут, уделяя внимание вырезу на чужой ноге. и так еще пару раз — чужая ляшка украсилась тремя квадратиками, а после — плотными бинтами, пропитанными кровью. чужая плоть приятно хрустит под зубами. она жёсткая, потому Петров запивает ее черным остывшим чаем. — приятного аппетита,— выпаливает хрипло Роман, глядя на собственную ногу. — спасибо, сладкий,— и мило улыбается; эта улыбка стоит Пятифану сердца, и теплом душу обливает. он смотрит, как Петров с аппетитом ест его самого. его пропитывает гордость, что он для каннибала вкусный. и режущая боль вселяет в него уверенность в собственной ценности. он — еда, и без него Антону не жить, потому что есть надо всем. ему кажется, что он ценен, когда кусочек его ляшки медленно проскальзывает по чужому горлу. и улыбка сама появляется на лице, когда Петров говорит ласковое «спасибо». *** проходит минут так сорок. Антон наевшийся и довольный, крутит между пальцев запечатанный презерватив, подпирая подбородок ладонью. — нога уже не болит?— на Рому взгляд переводит. — немного перестала,— вздох, — но я и щас готов. — какой нетерпеливый,— так игриво, словно не сказал, а промурчал, — так что, тебя уже можно развязывать? — да,— лёгкая ухмылка и блеск в серых глазах; Пятифанов вытягивает руки, чувствуя на запястьях тяжесть металлических цепей. и Петров кивает, соглашаясь. снимает сковывающие движения «узелки». рукой гладит чужие волосы. цепи падают на бетон, издавая громкий металлический звук. руки кладутся на чужую шею. Антон думает, что расплачивается таким образом; Роме же больно иметь только такую близость. ему хочется шёпота и поцелуев, но Петров просит его жёстче. и тот боится ослушаться, хоть и привык. Пятифанов хорошо изображает азарт, взяв резко ремень пыльный со стола. накинув на чужую шею и близко притянув. Антон подчиняется хотя-бы сейчас. охотно и с улыбкой; издевается, потому что знает, что вождь всего здесь — он. для него Рома — самое настоящее лакомство. у него бабочки в животе от одного взгляда на заклеенные ранки, украшающие бледную кожу Пятифанова. он его любит — тот ласков и послушен. в его крови инсулин словно лидирующий, и Антон любит кормить Рому сладостями; шоколадками, фруктовым соком и тортиками. потому что Петров тоже любит сладкое. и пусть Пятифанов не становится по настоящему лакомным, Антону всё равно кажется, что чужая плоть тает во рту, как воздушный крем. он выдыхает громко и отчётливо. его первый вдох и выдох эхом раздаются по подвалу; Рома нависает сверху, грубо штаны чужие отбрасывая. Антон самый настоящий мазохист — ему нравится, когда его вжимают в ледяной бетонный пол, держат за горло, душат, и обзывают грязным жалким ублюдком. Пятифанов рукой давит на чужие рёбра — больно. делает это неохотно, но делает вид, что так и хотел. пытается верить, что так и хотел. презерватив надевает дрожащими руками. боль в ляшке режет до такой степени, что голова едва не кружится, но он держится, лишь бы это побыстрее закончилось. лишь бы Петров снова назвал его сладким и погладил по голове. он слюной смазывает чужое анальное кольцо. смотрит на губы — хочет поцеловать, да нельзя. входит потом резко. член выделяет смазку не от возбуждения. это не похоть, лишь реакция тела, к которой его приучил его любимый людоед. рвано двигается. тяжело дышит в чужую шею, тянет за волосы назад, прям как Антон любит. шепчет на ухо, как тот жалок и узок, на что слышит придыханное «да!». стонами наполняется холодный подвал, и кровь то-ли ледянеет от мороза, то-ли кипит от трения худых тел. хотя, «худых» ли. Рома кажется куда плотнее; Антон более тощий, чем Пятифанов. более бледный, и более проблемный. но подвоха в окружающей их среде не видит, как и в себе, как и в пище, которую потребляет. забил. хочет жить, даже когда умирает на пару с Ромой. и видит серебристые облака, плывущие перед глазами, когда громко кончает. может быть, в окружении их он не каннибал и не мазохист. может быть, именно поэтому они ему нравятся. но что, как не оскорбления и грубость, позволяют ему на них взглянуть? *** пятое января. Пятифанов вспоминает ласковое «с новым годом» и звёздное небо. Антон разрешил выйти ему в тот день на улицу и посмотреть на салюты. Рома любит их, особенно то, как они отражаются в голубых глазах. но вокруг вновь сырость и холод. а еще волнение в груди и ожидание. в этот день, на его ляшка перебинтовывается полностью — места с новогодних ран еще не зажили, но уже обросли тонкой плёнкой. всё его тело в шрамах, и Антону порой приходится вырезать плоть с них. и никого, кроме Ромы, он не ест. считает это изменой. за восемь месяцев в подвале, Рома сладкое стал ненавидеть и любить одновременно. Антон носит ему его на обед и ужин, а на завтрак — гречку или яичницу, иногда с жаренной картошкой. и он слабо выдыхает, слыша шаги за дверью в подвал. *** — ты сегодня какой-то…— вздыхает; Рома резко поднимает голову, со страхом ожидая услышать что-то плохое, — особенно сладкий,— уголки губ Петрова приподнимаются; Пятифанов расслабленно выдыхает. — правда?— губы облизывает. искренне радуется похвале. — да. надо почаще тебя тортиками кормить, они хорошо на тебя влияют,— и хохочет негромко со своих же слов, — ах да,— берет презервативы, показывая и по привычке прекручивая между пальцев, — сил хватит? — вряд-ли,— выдох, — можно к ночи, после ужина? — можно,— легкий кивок; даже столь мелочное разрешение отдает теплом в груди. Рома порой чувствует себя псом. с масляными глазами, колыхающимся хвостом и, сдавливающей милотой грудь, покорностью. хотя, он им и является, и отрицать это просто сил не хватит. *** девятое января; четыре раны. Антон смеётся, говоря, что съел бы Рому целиком, и тот на это хохочет сдавленно, сжимая в пальцах толстую цепь. он знает, что это комплимент. приятный и довольно нежный со стороны каннибала. и на Ромину грудную клетку вновь ложится тепло. он помнит, как когда-то, чтобы поклясться в любви, использовал фразу «я разберу себя по кускам и отдам тебе». сейчас же, это вызывает отчаянный смех. иронично. Петров звучит хрипло; он более бледный и худой. покашливает весь день, как заходит к Роме. Пятифану кажется, что это от пыли в подвале — сам порой чихает и кашляет от неё. и беспокойство сердцу делает больнее, чем звериные зубки делают больно тонкой плоти. — всё в порядке?— звучит тревожно, растворяясь в грязном подвальном воздухе. — да,— потирая нос, — просто немного неважно себя чувствую. и беспокойство делает еще больнее. Рома не хочет, чтобы Антону было плохо. он хочет видеть его прежним; живым, надменным и уверенным. но что сегодня, что вчера, он видит откашливающегося, худого зайчонка. тот откусывает с плеча меньше, чем обычно. и с ноги отрезает тоже меньше. с завтрака по ночной перекус куда более тоньше. тонким слоем холода покрылась бледная кожа; так, что мурашки от прикосновений идут. Рома не помнит, какова температура в комнате Антона, и хочет верить в то, что тот просто начал спать с открытыми окнами. а в уголке сердечка защемило, когда Антон на ужин не пришёл и давал о себе знать только кашлем вдалеке, слыханным из не до конца закрытой дверью. *** тринадцатое января; Рома просыпается с привычной болью в запястьях. помнит Антон с девятого по двенадцатое, он выглядел еще хуже. неизвестно, что случилось, и неизвестно, почему это случилось. на вопросы, Антон машет рукой, мол «ничего страшного, всё нормально». и холодной рукой продолжает гладить чужие, тёмные пряди. — я, наверное, сегодня без обеда,— вздох. глаза серые расшираются на столь неожиданное заявление. — что?— брови насупив, — почему? — не очень хочется,— это звучит, как оскорбление, но Роман это старается игнорировать, хоть и обидно до боли становится; и за себя и за Антона, — не в состоянии есть сейчас, если честно. — может, тебе стоит обследоваться? — я не хожу по врачам. и Пятифанов понимающе кивает; итак понятно, почему не ходит. те, как только бледность и худобу увидят, сразу в койку положат; и, как не странно, Антон не знает, почему у них такая реакция. точнее, не знает, почему она должна быть именно такой. *** шестнадцатое января. Рома уже около часа зависает в тишине. Антон не подает признаков своего присутствия в доме, и от этого в груди колит. а вдруг, он его бросил? а вдруг, в обморок по дороге упал? эти мысли гложат и окунают в озеро тревоги; Роман выдыхает, пытаясь от паники спастись. но та накрывает медленно-медленнл, тяжелым одеялом, и следующие полчаса проходят в одышке, которая единственная дает понять, что в этом доме кто-то жив. *** Антон в этот день не приходит ни на обед, ни на ужин. тихо совсем. Пятифанов вспоминает его четырнадцатого и пятнадцатого числа — он тогда не явился на завтрак и не принес с собой презервативы. а потом, в голову лезет звёздное небо и салюты, отражающиеся в голубых глазах, которые Рома с пристрастием называет в голове «сапфировыми», за счёт их кристалльной яркости и выразительности. и усмехается тихо. эти воспоминания — единственное, что помогает хоть как-то потушить пожар паники в груди. *** восемнадцатое января; Ромин живот скручивает от боли, слёзы само лицу скатываются. паника хлещет громкой одышкой, как открытая рана кровью. Пятифанов бледнеет и спать не может. уже обед, а Ромы нет с позавчерашнего дня. гадость. — Антош…— звучит тихий умоляющий голос, — Антош! где ты?— срывается на крик, глядя на плотно запертую дверь. вспоминает, как крайний раз, пятнадцатого числа, Петров закрывал ее махом, неглядя. он тогда едва стоял на ногах, обосновав это тем, что хочет спать. солёные капли украшают собою бетон быстро и долго. в них отражается чужая боль с тоской. блядство. *** девятнадцатое января. Антон хихикает живо, поглаживая темные волосы. Рома лишь плачет, видя непривычную нежность в сапфирах, глядевших на него. тот перед ним ставит тарелку с гречкой, ласково извиняясь за то, что так долго не появлялся. та пахнет странно. не вызывает того привычного аппетита. — а ты кидал туда масло?— игнорируя запах, чем-то похожий на трупный, хмыкает Пятифанов. ответа не слышит, — Антон?— и, собираясь уже поднять глаза, чувствует странный оглушительный «бах», бьющий по барабанным перепонкам. просыпается. открывает глаза, потому что слышит громкие шаги и звук упавшей металлической дверцы. не понимает, что происходит, когда осматривает двоих мужчин в форме. — в порядке?— садясь на корточки перед Пятифановым, спрашивает один из них. тот ошеломлен. даже слишком. смотрит удивленными, покрасневшими от недосыпа глазами то на одного, то на второго. и те осматривают его с жалостью и удивлением. потому что его лицо за те три голодных дня приобрело неестественно-белоснежный окрас. волосы были заросшие, но клочками будто вырванными, а где-то возле корней блестела седая прядь. — скорую?— тот, что повыше, кивает на товарища. — та думаю, да…— с отчаянием и поджатыми губами, опускает глаза вниз. один лишь взгляд на Рому вызывает физическую боль. Пятифанову хочется блевать от непонятного запаха, исходящего от открытой двери, и он едва сдерживает позывы, морщась. когда его выводят в квартиру, дабы вывести на улицу, он сознание чуть-ли не теряет от вони. а потом — на улице сидит, на которой не рассвело еще даже. — а почему вы приехали?— дрожа под морозным ветром, заикаясь, спрашивает Пятифанов, поднимая глаза. — соседи учуяли трупный запах,— отвечает тот, что вывел его, держа за плечи. Роман хмурится; с чего бы этому запаху тут быть? на языке еще один вопрос, но он прерывается, когда взгляд милиционера резко переводится на дом. Пятифанов, видя в этом взгляде что-то неясное, тоже туда смотрит. видит, как выносят труп в чёрном мешке. резко встаёт с лавочки, расширяя заспанные глаза. в грудь в моменте что-то ударяет. голосов, спрашивающих что с ним, и прикосновений, потрясывающих, дабы вывести того из шока, он не слышит и не чувствует. перед глазами всё вновь мыльное. горячая слеза скользит по щеке. в голове звучит ласковое «сладкий», и каждый шрам на теле словно начинает болеть по новой. а в воспоминаниях снова звёздное небо и салюты, отражающиеся в голубых глазах, которые Рома с пристрастием называл в голове «сапфировыми».