853.

Тёплый рассвет. Пляж тридевятого царства Майами. Мишин красный пиджак насквозь промок, что уж говорить о боксерах. Волны так приятно омывают его, что он почти сливается с ними и растворяется в потоке Атлантического океана. Ему чудится, будто это вовсе не волны его накрывают, а чьи-нибудь руки. А в целом, необязательно, что руки, любые части тела и участки кожи. Он находится в массивной толпе, походящей на оргию, и в одном воплощении одновременно. Его несёт по реке, и в то же время он сам ползёт по какому-нибудь давно не текущему, но ещё влажному роднику. Всё вокруг странным образом нагревается, будто его жарят на костре. Руки, руки, руки. Какие-то слишком осязаемые, плотные. Настоящие, что ли? Да точно. Ещё и какая-то рожа сверху них пригвоздилась. — You're high. Вот оно что. Рожа-то знакомая, не перепутаешь. Нью-Йорк, очевидно. — Без тебя знаю, – материя становится чуть стабильней, появляется легкий намек на сознание. Московский полуприсаживается, пробует отряхнуть мокрый песок с волос. Не выходит, потому что эта субстанция на волосы не похожа, скорее макароны, если уж не червяки. Нэйтен садится рядом, промакивая насквозь свои и так потрепанные джинсы. Прикуривает что-то неясное. — Слабак, – говорит он с приторным акцентом, – Только слабаков так вставляет. Миша промаргивается, не знает, что и ответить. Нет, ну а что? Во-первых: к употреблению он не привык. Во-вторых: не спал и практически не ел он уже пару суток. В-третьих: даже если так… Что с того? Неужели Саше можно, а ему, вдруг, нельзя? — Бронкс. — Yes, honey? – он лыбится и зачем-то поправляет свои солнечные очки. — Тут кто-нибудь есть? – первое, что приходит в голову. Нэйтен в ответ с размаху вдалбливается ему в дёсна. Прикусывает губу, приводя в чувства, сжимает промокший пиджак одной рукой, другую, с самокруткой, отводит куда-то в сторону. Отстраняется он, оставляя между ними пошлую нить слюны, которую Миша, конечно, не замечает, слишком всё плывёт. Но хорошо, что этот поцелуй на него действует, как шоковая терапия, и теперь хотя бы плывёт, а не мерещится. — I'm here. И всё. Прекрасно. Для Москвы было бы верхом стыда, если бы даже какой-нибудь смертный, понятия не имеющий, что это за чудо с песком в волосах, увидел их вместе. На пляже Майами. Встречающих рассвет. — Бронкс. — Что? – спрашивает и сразу затягивается. — Вот тайм ис ит? – Миша даже не старается произнести это правильно. Стараться–это сейчас слишком сложно. Непонятно и размыто. А вопрос хороший, так сразу и не поймёшь, отсчёт времени он успел потерять. Нэйтен оборачивается на электронное табло вдалеке позади них. — Сикс фёрти эй эм, – он пытается спародировать Московский акцент, но получается, конечно, не правдоподобно. — Чего? — Ш-ес-ть три-дца-ть, – каждую частичку слов он выплёвывает, – You Russian bastard. Миша молчит. Дать бы Нэйтену хорошенько в рожу, сломать бы его пластиковые очки к чёртовой матери, да сил нет. Молчит долго. Ну, по крайней мере, как ему кажется, потому что песок стал вполне отряхаем, а все части тела похожи на себя. Улыбается он сейчас, конечно, как дурачок. Столько рассветов за жизнь повидал, что казалось бы, в конкретно этом не должно быть ничего особенного. Но оно есть. Небольшой осколок счастья, случайно попавший ему в руки. Солнце начинает так сильно бить в глаза, что становится неважным всё. И череда ссор с Петербургом, длящаяся уже несколько лет, и кризис в стране, и его промокший пиджак, и компания, мать его, Нью-Йорка, вообще всё. Кстати, не такой уж он и говнюк, наверное. Можно даже подумать о том, чтобы перестать угрожать стереть его с лица земли. Сидит же вот, сейчас, следит, чтобы Миша не подхватил серьёзные трипы и не набедокурил по случайности. — Бронкс. — Прекрати меня постоянно так называть, that's not my name. — Ну ты же называешь меня Майклом. Это тоже не моё имя. — Оно тебе подходит больше, – Нэйтен выкидывает окурок в море. — Тогда, если ты не перестанешь называть меня Майклом, я начну называть тебя Николаем, – язык путается, но мысль-то умная, – Николай Борисычем. — Я тебя сейчас застрелю, – фразу эту он на русском заучил хорошо, слишком часто слышал от совкового Москвы. — Стреляй. Я бессмертный. И тишина. Нью-Йорк достаёт пистолет, но это так, для вида, даже не прицеливается. Вздыхает и кладёт его обратно себе в барсетку. Уже не первый раз. Вздыхает очень тяжело, прокашливается, видимо, обнаружив в лёгких остатки дыма. — Так что ты хотел спросить? – говорит он, в надежде понять, насколько Миша в сознании. — Это, Бронкс… – в ответ Нэйтен закатывает глаза, но не перебивает, – Чё мне со страной делать? Вопросик-то серьёзный. Тяжело приходить в себя после почти века беспамятства. Ещё тяжелей узнавать, чего творил в этом беспамятстве. А сейчас, вот смотришь на это слепящее солнце, и кажется, что бог вернулся. — Sell it to the US, – издевательским тоном отвечает он, – You'd become a great state, Moscow. Или… Можешь выбрать себе другое название. Его саркастическая улыбка заставляет вспомнить, с кем разговариваешь. Миша махает на него рукой, продолжая пялить в горизонт. Почувствовав обиженным то ли себя, то ли его, Нэйтен придвигается чуть ближе и целует Москву ещё раз. Всё так же развязно, но теперь чуть менее агрессивно, скорее заговорчески. После этого, оторвавшись, чмокает, почти невинно. — Ну, не обижайся, my darling. — Я и не обижаюсь… Я боюсь. Хочет добавить Миша, но вовремя передумывает. Американской крысе это знать вовсе не обязательно. В этом плане, Москва не теряет хватки даже под кайфом. А он взаправду боится. Что ещё чуть-чуть и он действительно продаст страну. Ещё капля в этом океане, и он не выдержит, разобьётся на части, отправив на помойку каждую. В такие моменты вспоминаются бескрайние луга, усеянные одуванчиками. Чистое звёздное небо, сеновалы. Старший брат, таскающий его за уши, а чуть позже и за волосы. Забавные сельские крестьяне, постоянно подкармливающие его, не смотря на то, что сами на мели. Табуны коней, поющие по ночам кузнечики, ещё один старший брат, заставляющий работать в поле. И поделом, кстати, заставляющий, зато какая столица выросла в своё время! Иван Грозный вспоминается, шапка Мономаха. Пётр Первый, маленький Сашка… Нью-Йорк, прикурив ещё раз, теперь уже обычную сигарету, закидывает руку Мише на плечо. Становится так неясно, чего он вообще тут делает? Не Нэйтон, конечно, с ним-то всё понятно, а Миша. На отходняках, за океаном, в полуобнимку с каким-то… Как его назвать-то вообще? В системе координат маленького Московского такого персонажа на карте вообще существовать бы не могло. Да что там, большого Москвоского, тоже. Волны шумят, вдалеке гудят моторы. Но в целом тихо. Потому что этим прекрасным утром, как по заказу для них, на пляже абсолютно безлюдно. — Нэйтен. — Finally. — Какое сегодня число? – Москве смутно помнилось, что улетал он, кажется, в конце марта, а всё, что было дальше пролегает через туман. — Четвёртое апреля. В голове у Миши играют церковные колокола. Ветер разносит запах куличей. Хороший, наверное, день. Был когда-то. Когда-то, когда это имело значение. — У меня сегодня день рождения, – на удивление, он настолько приходит в себя, что вспоминает свой возраст, – 853 года стукнуло. Нэйтен хлопает его по плечу, лыбится. Зачем-то говорит, какой он старый, хотя Миша и сам в курсе. Нью-Йорк покачивается из стороны в сторону, поёт “Happy Birthday”. Пора что-то менять.