Правила

      - Помогите мне, - просит тихий, изломанный голос.       Оборачиваюсь на зов, но улица пуста. Занимается раннее утро, стекла высоток отражают бледно-голубой, холодный горизонт. Голова гудит от выпитого. Смутная тревога витает в воздухе. Мурашки пробегают по телу, толи от свежего ветра, толи от интонации, с которой была произнесена просьба. Держу туфли на каблуке в руке, переминаясь по шершавому асфальту босиком. Зябко кутаюсь в кожаную куртку, разглядывая исчёрканный проводами горизонт.       - Пожалуйста… - ещё тише, на самой границе слуха.       Слабый шорох привлекает моё внимание, и я заглядываю за мусорный контейнер.       Поясницу пронзает гадкий холодок, а желудок скручивает спазмом.       На асфальте женщина. Она лежит на спине, в одной кружевной ночнушке: из-под головы растеклась тёмно-бардовая лужа, ноги неестественно вывернуты. Левая рука лежит рядом с правой, оторванная выше локтя – белеет кость, желтеет тонкая прослойка зернистого жира. Женщина смотрит прямо на меня.       - Пожалуйста, вызовите скорую, - просит она, изо рта её скатываются густые капли крови, - мне трудно дышать.       Так безжалостно кромсать могут только высота и скорость.       Туфли с глухим стуком падают на асфальт. Воздух застревает в горле, блокируя вдох, но я забываю, как кашлять. В груди болит. Мутное сознание пронзает острая мысль – помочь.       - Я сейчас! Боже, блядский боже… - мой собственный голос дрожит, будто чужой.       Переполненная ужасом, падаю на колени, стягиваю с головы шапку, больше похожую на колготки, и дрожащими руками пытаюсь перевязать слабо кровящую культю женщины.       Она заторможено наблюдает за моими действиями одними глазами. Глаза у неё чёрные, с потёками макияжа. Волосы такие же тёмные, ухоженные, слипшиеся от крови. Задравшаяся короткая сорочка из шёлка, трусы под ней выглядят дорого.       Закончив с перевязкой, хватаю мобильник из заднего кармана шорт, и звоню в службу спасения. Они долго выспрашивают, что случилось, объясняю, что женщина выпала из окна, и состояние тяжёлое. Они обещают, что будут так быстро, как это возможно. Прячу телефон обратно в карман, но промахиваюсь, и он с треском разбивается о бордюр.       Чёрт с ним.       Через голову стягиваю толстовку и как могу аккуратно прикрываю её ниже пояса. Она не отрывает от меня взгляда, приоткрыв рот.       - Меня выбросили, - говорит она, и лицо у неё бледно-зелёное, - мой…муж.       Задираю голову. Над нами нависает жилое высотное здание – ещё не небоскрёб, но огромное. По этой стене располагаются балконы. Дрожь блуждает у меня под рёбрами и лопатками.       Женщина силится вздохнуть, и немного подрагивает. Сажусь рядом и легонько касаюсь её прохладного плеча. Мне страшно и больно. Слёзы сжимают горло, а руки трясутся. Бедная, бедная женщина. Чтобы удержать её в сознании, говорю первое, что приходит в голову:       - Сколько вам лет?       - Двадцать два, - отвечает женщина без промедления.       Она всё понимает.       - Муж столкнул вас с балкона?       - Да, - выдавливает она, безуспешно пытаясь пошевелиться.       Наверняка вся переломанная.       - За что?       - Он думает. Что изменила. Ему. Но я…       Ярость пускает первые ростки в моём потасканном мозгу. Глубоко вдыхаю носом холодный воздух. Тошнотворно пахнет кровью и парным мясом.       - О Господи боже! – кричит кто-то невдалеке.       К нам приближаются шаги, голосов становится несколько. Беру женщину за руку – её пальцы слабые, она не сжимает их. Не уверена, может ли она. Чудо, что она вообще в сознании, и даже не в бреду.       - На каком этаже вы живёте? – спрашиваю я, пока вокруг материализуются зеваки.       - О мой бог, о мой бог! – кудахчет тётушка с оранжевой сумкой, - вы вызвали скорую?!       - Вызвала, - коротко бросаю я, не отводя взгляда от глядящей на меня женщины.       Она уже с трудом шевелит языком. Её снова потряхивает. Понимаю, что это агония. Бедняжка – нежилец.       - На, - короткий вдох, - восьмом.       - Какая квартира? - сквозь зубы произношу я, сжимая её холодеющую ладонь сильнее.       Гнев начинает бурлить как кипящая магма, медленно и тяжело, неотступно наползая на сектор самоконтроля.       Женщина смотрит на топчущихся чуть в стороне людей, но тут же возвращает взгляд на меня. Новая струйка тёмной артериальной крови скатывается изо рта по щеке:       - Четыре…ста…шестая.       - Как вас зовут? – спрашиваю, но уже поздно – её глаза толчками закатываются.       Дрожащей рукой легонько шлёпаю её по липкой щеке, на что тётушка с сумкой кричит «не трогайте её, вы что?!». За домом взвывает сирена скорой. Ну давай, родная, ты ведь такая сильная, осталось потерпеть совсем чуть-чуть!..       Реакции нет. Трогаю пульс – сердце бьётся, но так слабо, что почти не ощущается. Со смесью агрессии и тоски сжимаю её руку изо всех сил и поднимаю пылающий взгляд на здание.       Восьмой этаж.       

* * *

             Поднимаюсь в просторном лифте. Толи алкоголь толи ярость распирает череп, давит на виски и просит быть выплеснутым. Стою спиной к зеркалу и камере наблюдения, и физически чувствую, как на меня смотрят оттуда в ответ. Механический голос объявляет восьмой этаж, и автоматические двери отъезжают в сторону. Шагаю на площадку, скользя искрящим взглядом по номерам на дверях. Дверь в четыреста шестую приоткрыта – в проёме клубится тьма.       Проскальзываю внутрь. Меня встречает сумрак, развеваемый только тускло-желтым торшером в дальней комнате. Но сама комната пуста. Тишина, только звуки улицы долетают из распахнутой балконной двери. Опустив голову, брожу по коридорам, не включая свет.       Нахожу его на кухне со вскрытыми венами – он сполз с массивного стула на пол, внутренние стороны предплечий распаханы в мясо. Пол и стол в крови. Он дышит отрывисто, густые брови сведены к переносице. Медленно обхожу его полукругом, оценивая, словно хищник. Беру со стола короткий кухонный нож. Он вяло следит за мной из-под полуприкрытых век.       Левой ногой вляпываюсь в тёплую скользкую лужу – жидкость мерзко пропитывает капроновый чулок. Сажусь на корточки.       - Решаешь кому жить, а кому умирать, - мой голос тихий и слегка охрипший, - возомнил себя богом?       Он молчит, и часто-часто дышит, как побитая собака. Злость наливает конечности силой. Рывком приближаюсь и хватаю мразь за короткие жёсткие волосы. В моём движении ни капли нежности, в глазах ни капли сострадания. Такие как он должны подыхать с выпущенными кишками.       - Даже если она трахалась с другим у тебя на глазах, это не даёт тебе права причинять ей боль, - шиплю змеёй.       - А тебе? – размыкает слипшиеся губы он. Космическая тьма глядит на меня из-под нависающих век, - тебе, значит, можно убивать?       Что?..       Живот сводит спазмом. Тревога горечью разливается под языком. Откуда он…       - Что ты знаешь обо мне? – дёргаю за волосы, и голова его безвольно вздрагивает.       - Больше, чем ты думаешь, - его губы искажаются в лёгкой издевательской усмешке.       Изо всех сил хмурю лоб, разглядывая его утопающее во мраке лицо. Страх пробирается под майку ледяными пальчиками. Страх быть разоблачённой, ткнутой в собственное дерьмо. Мурашки бегут по позвонкам.       - Моя неверная жена умирает в муках. Прямо как тот священник, да? - он лукаво глядит мерцающими в ночи глазами и мне кажется, будто черты его лица плывут, - знаешь, каково это – гореть заживо? Когда каждый сантиметр тела приносит невыносимую, жгучую боль? Кто из нас большая мразь, Лик?       Задыхаюсь. Откуда он знает моё имя?! Ощущаю запах дыма, ладана и церковных свечей.              Танцую в нижнем белье. Короткое платье в мелкий белый горошек аккуратно лежит рядом. Оборачиваюсь через плечо: святой отец пожирает меня плотоядным взглядом.       - Жаль, что тебе не тринадцать, - с трудом сглатывая слюну, бормочет он, - пятнадцать это уже женщина.       Невинно хлопаю ресницами, стараясь делать свои движения как можно более неловкими. Нижняя губы у святого отца отвисла, и с неё вот-вот закапает слюна. Гляжу ему за спину – Джек с канистрой в руках ждёт моего сигнала. Продолжая двигаться под негромкие звуки мессы из переносного магнитофона, легонько киваю ему. Джек поднимает канистру и плещет вонючим бензином на лысеющую голову священника, плечи, руки, колени, и кресло, в котором он сидит. Брызги разлетаются по стенам.       - Какого?!.. – успевает только взвизгнуть ублюдок, как Джек накидывает ремень ему на шею, и пригвождает к спинке кресла.       - Ей двадцать восемь, ублюдина, - нагнувшись, сообщает он.       Костяшки его белеют от злости, с которой он сжимает удавку. Его несёт каждый раз, когда мы имеем дело с насильниками малолетних. Как-то он сказал мне, что те, чей член встает на женщину младше двадцати – скоты, заслуживающие наказания. Я никогда не спрашивала его, почему.       Удушливые токсичные пары впиваются в ноздри. Джек вынимает из кармана зажигалку и кидает её мне. Ловлю. Звякает железная крышечка, искрит колёсико. Заворожённо гляжу на длинный, дрожащий огонёк.       - С ума сошли, ироды?! – священник дёргается сильнее, но Джек придушивает его так, что лицо его багровеет, а ноги слабеют.       Джек смотрит на меня выжидательно.       Одно движение – и пламя сожрёт грешника, притворяющегося божьим слугой. Пожрёт и его осквернённый храм. Джек говорит, что огонь очищает. Что у ублюдка даже есть шанс попасть в Рай, если он действительно в него верит. Смотрю на огонёк, поджав губы.       - Лапушка? – ласково торопит меня Джек.       На нём смешная шапка с висячими ушами, которую он подарит мне неделей позже. Он не наслаждается, он хочет закончить это побыстрее.       Выдыхаю. Моё дыхание шумно колеблет пламя, но оно не гаснет. Это знак. Смотрю священнику в налитые кровью глаза и швыряю зажигалку. Она падает между его разведённых ног, и пламя с уханьем вспыхивает голубоватой волной. Джек отскакивает назад, и разгорающийся огонь отражается в его расширенных зрачках. Священник вопит без остановки. Я глубоко дышу, ощущая тошнотворное торжество.              Фокусирую взгляд на женоубийце. Паника внутри слегка утихает, но неприятная тяжесть остаётся на плечах. Грубо отпускаю его волосы и брезгливо вытираю руку о майку.       - Он совершил преступление и должен бы гнить в тюрьме, - парирую я, - но мы оба знаем, в каком городе живём. Пришлось взять правосудие в свои руки.       - Ты убила его! – сверкая глазами, скалится он.       - Туда ему и дорога.       - Убийца не может обвинять убийцу, - он хрипло смеётся.       - Погоди. Ты не учитываешь одну деталь, - приближаюсь, разглядывая ножик, - я этим мразям – никто. Тебе, кстати, тоже. Я пришла извне. А твоя жена. Она доверяла тебе. Жила с тобой в одном доме, ела за одним столом и спала в одной постели.       - О-о, а как же твой братец, с которым ты делила кров? А твой любовник? – глаза его горят уже по-настоящему.       Он напоминает одержимого, но мне уже не особенно страшно, мне – зло. Однако его едкие слова роняют в меня крупные капли яда. Они отравляют кровь и потихоньку разъедают ткани. Жмурюсь, тру раздражённые косметикой глаза запястьем, и покорно вспоминаю.              Как легко, словно в подушку, нож входит в тело. Сопротивление только вначале – запястье помнит, как протыкается кожа, потом мышцы. А дальше – мягко.       - Больная сука!..       Согнувшись, Тэхён падает на диван и хватается за рукоятку. Скулит, но скулёж тут же переходит в рык. Отпускает, не решившись вытащить лезвие. Кровь густо стекает из раны, пропитывая серую рубашку, заливает дорогую обивку дивана.       Моё тело сковывает ужас, пришедший на смену адреналиновому бешенству. Я смотрю и не могу поверить в то, что это сделала я. Злость отпускает, и мне становится его жаль.       - Ты… Ты… - задыхается сводный брат, широко раскрывая рот, как рыба.       Его тёмные, будто накрашенные глаза влажнеют, руки дрожат. Он смотрит на меня как-то умоляюще и кривит губы. Отворачиваясь, пытается дотянуться до стационарного телефона, но шипит от боли и возвращается в прежнюю позу.       - Чего ты стоишь? – слёзы душат его голос, - помоги мне.       - Я не хотела… - мотаю головой я.       - Если ты не вызовешь скорую, я умру! – рявкает он, - а ты сядешь в тюрягу, и деньги никому не достанутся!       Он думает, что я пырнула его из-за денег. Наши родители, ему – родные, мне – приёмные, мертвы. Едва покинув кладбище после мрачно-торжественных похорон, мы делим наследство. Мать презирала меня всем сердцем. Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, что отец отписал огромный дом мне? Зато Тэхёну достались все загородные резиденции и зарубежные виллы, а также бизнес и крупный счёт в банке. Но ему мало. Он тот, кто привык получать и ничего не давать взамен. Он тот, кому доставалось самое лучшее, кого слушали и слышали. Кому не нужно было заслуживать любовь отца. Он хочет всё.       - Я сделала это потому, что ты меня оскорбил, - сражаясь с мандражем, говорю я.       - Да мне плевать, - скулит он, - вызови уже долбанную скорую.       И я вызываю. И до их приезда нахожу в себе силы держать его за руку. Он не сопротивляется.       Как выясняется позже, в больнице, рана не серьёзная. Жизненно-важные органы не задеты, не вытащенный нож предотвратил большую кровопотерю. Брат восстанавливается в больнице быстро, около четырёх дней, а когда возвращается домой – упекает меня в психбольницу на грёбаный год.              Одно воспоминание сразу же сменяет другое.              Свежезаточенное лезвие разрезает тонкую кожу шеи, а вместе с ней и набухшие вены. Я использую нож-бабочку, которую Джек всегда носит в кармане штанов. Оттуда я его и выхватила, навалившись на него сзади.       Кровь хлещет фонтаном, окропляя мебель, заливая пол. Джек падает на руки, и хватается за горло, пытаясь сбавить напор, и у него даже получается.       Пелена ярости спадает с глаз, и я затравленно гляжу на него из угла. Слёзы стоят в глазах. Во мне борются гнев и ужас, и в итоге сплетаются в невыразимое нечто.       Он не спрашивает, за что. Он прекрасно знает. Я не терплю, когда надо мной берут власть. Я не позволю. Я боюсь. Я злюсь. Я теряю контроль. Он нарушил правила и обрушил последствия.       Джек неловко поднимается на ноги. Лицо у него бледное и испуганно-сосредоточенное. Он будто не замечает меня, направляясь к телефону. Берет трубку испачканными в крови пальцами, и она выскальзывает. Он прослеживает её взглядом, и осторожно присаживается, чтобы поднять. Кровь из перерезанного горла течет сильнее, когда он поднимается обратно. Напряжённо сопя, набирает номер. На том конце берут трубку:       - Алло, это служба спасения. Что у вас случилось?       Джек издаёт невнятное горловое бульканье, и кровь вырывается из его рта, пачкая подбородок. Он ищет меня растерянным взглядом.       Мягко забираю у него телефон.       Мне всё ещё не всё равно.       Вызываю ему скорую, пока он беззвучно шевелит губами, глядя в пустоту.              Возвращаюсь в реальность, тряхнув головой. Звякают замысловатые серьги в ушах.       - Окей, если это игра, тогда я устанавливаю свои правила, - ухмыляюсь, подхватывая настрой диалога, - меня лучше не обижать. Ещё в детстве я поняла, что девочки слабее мальчиков – в этом наше главное различие. Отсюда все проблемы. С помощью этого, - верчу в пальцах нож, - я уравниваю силы. Что делать, если вы понимаете только язык силы. Слов вы часто не слышите, или вовсе нарушаете обещания. Потому что можете. Вот и я могу. Что, страшно? Неприятно, да? – спрашиваю с придыханием, - я пролила столько мужской крови, что где-то, должно быть, уже родился мой личный демон. И мне не стыдно. Когда наш голос не слышат, мы можем быть агрессивными.       - Этот твой демон… Он действует с тобой или против тебя? – лукаво интересуется мой собеседник, давно потерявший облик человека.       Прикрываю глаза, размышляя.       - Это не важно. Тебе в сущности не должно быть никакого дела до моих грехов. Потому что это я здесь по твою душу, а не наоборот. Взывать к моей совести бесполезно. Видишь ли, - морщу носик, подсаживаясь ещё ближе, - я просто ненавижу, когда обижают девочек.       Замахиваюсь и наношу несколько сильных ударов острием в его живот. Вспарываю кожу и запускаю пальцы в тёплое, мокрое. Вытаскиваю тугие петли кишок наружу, разбрасывая по полу.       Он смотрит на меня с игривой улыбкой. Огоньки его глаз медленно гаснут.       

* * *

      Просыпаюсь резко, распахивая слезящиеся глаза и ощущая, как бешено колотится в груди больное сердце. Сажусь, держась рукой за грудь. Одеяло сползает с плеч, и кондиционер холодит мокрую от пота кожу.       - Что такое? – сонно бормочет Намджун низким голосом, приподнимаясь на локте.       Его осветлённые волосы растрёпаны, смуглое плечо темнеет на фоне белой простыни.       - Опять этот кошмар? – он нежно гладит меня большой ладонью по спине.       Киваю. Сон настигает меня стабильно раз в пару недель. Всегда одно и то же – дурные воспоминания вперемешку с мрачными фантазиями подсознания. Потом тяжело заснуть. После такой ночи ощущаю себя совершенно разбитой.       - Всего лишь игра воображения. Всё самое страшное давно позади, - Джун оставляет короткий поцелуй на моем плече, - я рядом.       Ускользаю. Поднимаюсь с кровати. Ноги несут меня на балкон. Ночь встречает прохладным ветром и привычным шумом машин. Тридцать первый этаж: половина сонного Горхэма как на ладони, а вторая скрыта соседними небоскрёбами. Перестаю, наконец, тереть область сердца. Опираюсь на парапет и гляжу вниз.       От высоты кружится голова. Смутный страх свалиться вниз сжимает желудок. Его сменяет другая мысль, тошнотворная – толкнуть в пустоту кого-то другого. Мужчину. Например, Намджуна. Намджуна, который относится ко мне как к маленькой принцессе, который делится сокровенным, который не боится быть рядом со мной озорным парнишкой. Нехорошие мурашки бегут по позвоночнику. Зачем бы мне это делать?       Затем, что я – чудовище. Злые сны не просто так терзают мой разум из раз в раз. Я обижала всех, кто был мне близок, кроме одного – кроме виновника моих страхов. Но его уже не обидеть, разве что разрыть могилу и нашпиговать ударами истлевший труп. Хотя, отчим, безусловно, заслуживал казнь куда более изощрённую, чем нож в печени.       Когда Намджун обидит меня, что я сделаю? Разозлит меня что-то серьёзное или какая-нибудь чепуха? Ведь планка достижения агрессии неизбежно падает у всех душегубов.       С мягким шорохом открывается балконная дверь и Джун прижимается ко мне сзади. Тёплый и большой. Он обнимает меня красивыми руками, а я стою, съёжившись и считаю секунды.       - Детка, - урчит он, сонно ластясь.       Меня бросает в дрожь от самой себя. Я сжимаю его широкое запястье совсем не нежно. Он переворачивает ладонь и доверчиво сплетает свои пальцы с моими. Смотрю на них и ощущаю разгорающийся внутри огонь.       Высота воет ветром, притягивая. Тридцать первый этаж. Что будет с человеком, если он свалится отсюда на проезжую часть? Наверняка, это будет феерично: разбитый на осколки череп, сломанные рёбра, вывернутые конечности. Или даже оторванные мощным ударом. Никаких предсмертных разговоров: никто не узнает, что случилось.       Страх совершить непоправимое перерастает в острую нужду. Если чего-то боишься до усрачки – просто сделай это.       Мощное желание наполняет меня под завязку, и я ногтями вцепляюсь в загорелую кожу. Я могу! Я когда-нибудь это сделаю, так чего ждать?!       Всё происходи за доли секунды. Отстраняюсь и толкаю Намджуна в грудь. Он ошеломлённо прижимается поясницей к холодным парапетам и непонимающе приоткрывает рот. Хватаю его за всю руку сразу, упираюсь в него плечом и сильным рывком дёргаю вперёд. Часть веса перемещаю на перила, и удивляюсь, как легко всё выходит. Оказавшись по ту сторону, Намджун в последний момент цепляется за перекладину парапета, и, бросает на меня взгляд. Драконьи глаза полны ужаса. Что, дорогой, уже не хочется водить меня по ресторанам, приглашать к себе домой и покупать киндер-сюрпризы? Беру зажигалку со столика – несмотря на свой помпезный образ, зажигалки мэр предпочитает простые и надёжные, как Джек – и подношу пламя к его пальцам. Несколько секунд требуется на то, чтобы они разжались.       Моя любовь издаёт короткий крик, и срывается вниз.       Свесившись через перила, кричу ему вслед, срываясь на визг.       Обдираю горло. Сознание плывёт, город тонет в слезах. Покрепче хватаюсь за перила и залезаю на них сверху.       - Какого?!.. – вскрикивает Джин из глубины комнаты, и бросается ко мне, - Лик!       Что привело его сюда? Он думает, что может что-то исправить?       Джин натыкается на закрытую балконную дверь и испуганно таращится на меня сквозь стекло. Сижу на перилах, и ветер развевает мои свежеокрашенные волосы. Он барабанит в стекло и что-то беззвучно кричит. Пытается разбить стекло локтем, но я-то знаю, что оно – пуленепробиваемое.       Почему дверь закрыта? Кто закрыл её? Почему его голос пропал?       Передо мной – лицо Намджуна. Он лежит на асфальте и очаровательно улыбается окровавленными зубами. Красивый, как каждый раз перед тем, как меня трахнуть. Поднимает руку и ласково манит меня двумя пальцами.       Я не могу удержаться.       

* * *

      - Щибаль, снова эта херня?! – Джи Ён грубо тормошит меня за плечо, и я выныриваю из сна уже по-настоящему.       Сердце бешено колотится в груди, пульс ощущается на кончиках пальцев. Комната тонет в ночной тьме, шумит кондиционер, обдувая покрытый испариной лоб. Часы на стене показывают полвторого ночи. Смотрю на растрёпанную, заспанную Джи Ён, и их с братом фамильное сходство отчего-то пугает меня до чёртиков.       Помню, как увидела её впервые – помойной кошкой она, одетая в потасканную серую толстовку, жалась к кирпичной стене в переулке и дрожала от холода. Помню, как подняла на меня своё округлое лицо; помню хищно-раскосые, широко распахнутые глаза. Я привела её в ресторан и наблюдала, как жадно она ест курицу в кисло-сладком соусе. Потом, как скромно отсиживается в ночном клубе, даже не прикоснувшись к коктейлю. Но самым ярким впечатлением о новой подруге стал момент, когда она прописала красивую двоечку приставучему мудаку. Позже выяснилось, что Джи Ён до недавнего времени была профессиональным бойцом ММА, однако влиятельным людям не понравилась новая угроза действующей чемпионке округа. Что ж, таков уж этот беспощадный город. Горхэм ли, жестокая ли случайность также организовали моей брошенной кошечке равнодушную мать-алкоголичку и двоюродного брата – мэра.       Я взяла её к себе.       И даже несмотря на это, мне стыдно перед ней. Она ночует у меня всего неделю, а ей уже дважды пришлось будить меня от этого кошмара.       Джи Ён вздыхает и тяжело сползает с постели:       - Я на кухню, за водой, - кидает, исчезая во мраке коридора.       Её походка расслабленная, почти мужская. Она заботливая, недолюбленная, доверчивая, честная.       Однажды я заново познакомлю их с Намджуном.       Однажды.       Когда он будет готов соблюдать мои Правила.       А я обрету смелость признать, что никаких Правил не существует.