Контрапункт чувств

      Он не помнил, как дошел до дома, не помнил, насколько замерз, стоя под дверью, которую ему так и не открыли; все это он и не хотел помнить. Даже просидев у квартиры до самого утра, ему так и не открыли. Он понял, что уже наступило утро, только благодаря соседям, которые выходили из своих квартир на работу, но принципиально даже взгляда не бросали на ребенка, зная, из какой он семьи. Проблема была не только в его родителях, но и в нем самом, ведь он часто устраивал драки с детьми этих людей. Мог драться вплоть до вывихов и переломов, вот за ним и закрепилась дурная слава, из-за которой от него шарахались, не подходя ближе, чем за пару метров. Но были и те, кто решались подойти, неважно с какими намерениями, поголовно все уходили с царапинами на руках и даже на лице. Речи о том, чтобы взять мальчишку на руки и отнести в больницу с сильными травмами, и речи не шло; брыкался тот как здоровый. От этой несостыковки во внешности, которая казалась хрупкой и болезненной, с его характером, что в большинстве сформировался после многолетней травли и был уж слишком резким и взбалмошным, у многих появлялся естественный страх. Что уж говорить о стариках, для них этот ребенок был исчадием ада, бесом, а в подтверждение своих слов те с бранью тыкали пальцем в его лицо.       Вспоминая все это, мальчик сильнее оттягивал бинты на лице, будто в попытке стать одним целым с ними, навсегда спрятать это уродство. Его конечности уже медленно, но верно замерзали на холодном кафеле; возле их двери не было даже какого-то коврика, ни, на крайняк, тряпки. Чтобы не окоченеть до смерти, ребенку пришлось подняться и медленно, не обращая внимания на молчаливые взгляды прохожих, которые спешно удалялись в противоположную сторону от него, шарахаясь как от прокаженного.       Медленно плетясь в сторону леса, его не покидала мысль о том, что же делать с листочком; он хотел сохранить надпись на нем глубоко в душе, вместе с тем прекрасным образом. За эту ночь он перебрал множество вариантов, останавливаясь на тату, но понятия не имел, как это сделать. Иголку он знал, где найти, краски тоже; все это он мог просто взять, пока не видят взрослые, а вот главная проблема была в самом написании. Иероглифы были сложными и запутанными, написанными от руки, и даже будь те пропечатаны, он бы все равно не смог повторить их. Его образованность оставляла желать лучшего; все воспитание, что он получил, это умение читать и говорить, понимать речь. Всему этому научила его мать, и после ее смерти воспитанием уже занялись улицы, ведь отцу было глубоко плевать; главное, чтобы понимал, что от него требуют. А требовали много. Убрать дом, сходить за выпивкой, не выходить из комнаты, если к отцу кто-то приходил, не брать его еду и ничего не просить, а если тот был в плохом расположении духа, то и домой не являться. Горячей воды не было, и отмывать потертую одежду от крови приходилось в холодной, что делало состояние и ее, и ребенка только хуже, а стоило тому заболеть, как отец и вовсе, если не выгонял его, то уходил сам. В один из таких дней его било в сильной лихорадке; хотелось есть и пить, но еще больше закутаться во что-то теплое, чего у них, конечно же, не было. Отца не было тоже; его друзья решили собраться и выпить в каком-то богом забытом месте, оставив мальчишку на произвол судьбы. Он понял, что остался один по хлопку входной двери; отец не окликнул его, лишний раз он даже имя его называть не хотел, и мать была последней, кто звала его Хун Эром. По поводу остальных и говорить нечего; его имя считалось настолько же проклятым, как и он сам.       Из воспоминаний его вырвали громкие крики двух парней, и не сразу разобрав их речь, он машинально скрылся за деревом, в надежде, что те люди его не заметили. Но не через минуту или две его никто не схватил за руку и не накричал; нет, спор все еще продолжался, а один до боли знакомый, ласковый голос пытался утихомирить обоих, которые, к слову, не успокаивались, как и ускорившееся сердцебиение мальчика.       Решившись выглянуть из-за дерева, глаза тут же стали бегать по небольшой группе людей, ища только одного и, конечно же, находя, но, к сожалению, стоял тот спиной к нему. Это не помешало Хун Эру медленно скользить взглядом по всему силуэту юноши, впитывая каждую деталь, будто губка, запоминая так, будто видел его в последний раз в своей жизни, и он правда не знал, вдруг и вправду последний? Даже если и так, эти воспоминания он будет хранить не только в памяти, но и глубоко в сердце, перенося с собой сквозь годы тяжелой и долгой жизни, согревая себя каждой запомнившейся частичкой внешности. Именно сейчас он пытался высмотреть как можно больше, из-за чего не заметил, что в поле его зрения осталось только двое парней, а третий куда-то отошел. Потом стало ясно куда, ведь мальчишку схватили за воротник и грубо развернули в противоположную сторону, заставляя посмотреть в глаза нахмуренного и недовольного парня, что стоял сейчас прямо напротив него. — Почему ты прячешься? Неужели что-то задумал?       Взгляд стал только строже, а между бровей уже залегла складка от того, как часто они были в нахмуренном положении. Не зная, что ответить, все мысли в мгновение испарились, и не контролируя свои действия, ребенок с силой укусил руку, которой его все еще держали, и ударив куда-то в колени ногой, постарался убежать. Но именно в тот момент, как ему удалось вырваться и развернуться, чтобы уйти как можно дальше отсюда, он врезался в чью-то грудь. От нее он тоже собирался оттолкнуться и с силой ударить того, кто преградил ему дорогу, тем самым вынуждая терпеть все дальнейшие издевки и причитания, вот только не успел он поднять голову, как с обеих сторон его обвили руки, спрятанные под белоснежным и мягким свитером. Чужие ладони ласково коснулись спины, будто пряча от всего мира, а сверху доносился все тот же спокойный и нежный голос, что еще не растерял юношеской звонкости. — Не стоит так категорично, это всего лишь ребенок, вдруг ему нужна помощь?       Кто-то сразу же перебил его, при этом демонстративно цокая, вынуждая детское личико скривиться. — Ну конечно, именно по этому он просто стоял за деревом и смотрел за нами.       Мальчику тут же захотелось вмешаться в диалог, перебить и закричать о том, что смотрел он не на них, а только на одного человека, но словам было не суждено вырваться из груди, ведь голова на автомате устремилась вверх, позволяя темноте глазу столкнуться с двумя яркими и янтарными, пропитанными заботой и лаской. От того, что она была направлена именно на Хун Эра, сердцебиение стало предательски ускоряться, а все органы сжиматься от трепета и любви, которая уже в таком юном возрасте все крепче и крепче внедрялась в его чувства, занимая чуть ли не самую важную роль в его жизни. Мальчик был уверен, не пройдет и пары месяцев, как это случится, ведь уже сейчас, только от этого взгляда и голоса он терял любую силу своего характера, становясь маленьким и эмоциональным ребенком, которым движет лишь привязанность и верность. Частично он понимал, что что-то не так; сколько бы он ни скитался по улицам, он всегда видел пару из мужчины и женщины, они всегда открыто касались друг друга, целовались, обнимались, но никак не иначе. Он видел перед собой самого настоящего парня, что был старше него, и пусть имел плавные черты лица, как у девушек, которые в силу возраста легко могут стать выразительнее и острее уже через пару лет. Парня, с которым он не сможет быть в таких же отношениях, как те парочки на улицах, никогда не сможет обменяться кольцами и завести ребенка, питомца, жить вместе и радоваться друг другу, как в тех самых сериалах. Он не понимал природу своих чувств, но то, каким был этот юноша, заставляло забыть о всех трудностях и просто надеяться и мечтать, что когда-нибудь, хотя бы на миг, он сможет коснуться этих рук, смотреть в глаза не снизу вверх, а прямо напротив, улыбаться и видеть ответную улыбку на его губах. Долго любоваться красивым лицом ему не дали; сзади послышался грубый и низкий голос: — Ладно, у нас есть дела поважнее какого-то мальчишки. — Я все еще не понимаю, чего ты добиваешься? Считаешь, что раз он один из известнейших продюсеров, то наш успех тут же влетит? Да и ты вообще видел его лицо, когда он смотрел на Се Лянь? Черт, это просто... — А ты все веришь этим слухам, базарная бабка; да они поголовно сами идут к нему с готовностью раздвинуть ноги сразу же, как подвернется удобный случай. — Стоп. Никто не говорил, что мы согласимся на его условия... не только он писал нам... — тут же вклинился в спор мягкий голос, отвлекая обоих парней на себя, включая ребенка, что и так не смел не то что отводить взгляда, но и дышать, — Цзунь У предлагал мне сотрудничество во время личной встречи. — Он?! Что ты ответил ему? — Он дал свою визитку; я не звонил ему... — Все, кто выходят из-под его крыла и действующие под его руководством, одни из известнейших музыкантов; ты хочешь потерять такой шанс? — Му Цин, нет, никто из нас не хочет потерять его, но наша группа появилась совсем недавно, у нас даже не готов альбом, считаешь, мы сможем сразу влиться в весь этот медийный кипиш?       Послышался легкий шорох, и в глаза ребенка тут же бросилась чужая рука, что легла по плечу юноши, которого тот сжимал в объятиях, но все, на что его хватило, это недовольный взгляд на, как он понял, того самого Му Цина. — Не переживай по этому поводу; мы всегда рядом с тобой, так что стоит избавиться от этой нервозности. — И от ребенка тоже, — послышался раздраженный голос сзади. — Фэн Синь!       Подобные язвительные комментарии подстегнули Хун Эра рывком обернуться и зло посмотреть на парня, который с самого начала, как заметил его, пытался выпроводить куда подальше. Но броситься к нему и отпинать кое-кого за остроумие не дали изящные кисти, что тут же легли поверху груди мальчика и прижали обратно. В таком положении не было видно лица, но прекрасно чувствовалась сила рук, что сейчас нежно, но крепко удерживали его на месте. Такому, даже смотря на характер ребенка, противиться он не мог, и сделай так кто-то из других парней, он бы тут же вырвался и искусал этому человеку все руки; только вот этих объятий избегать не хотелось, мальчишка только сильнее прижался спиной к чужому животу. Неизменным остался только его взгляд, которым он с нескрываемым отвращением осматривал стоящих рядом с ним юношей. Весь разговор он пропустил мимо ушей, поэтому сейчас и не улавливал сути, кто писал, для чего и кому, но то, как на это реагировали те двое, уже настораживало мальчика, который, пребывая в легком замешательстве, приподнял голову и снова посмотрел на юношу. Тот, в свою очередь, конечно же, это заметил и так же посмотрел ему в глаза, а, и без того нежные черты лица, украсила легкая улыбка. — Тебя стоит отвести домой; тут частная территория, вдруг заметят.       Хун Эр, занятый разглядыванием лица над собой, не сразу понял, что обращаются к нему, но даже от осознания этого он не смог вымолвить ни слова. — Как тебя зовут?       Снова молчание в ответ, и на этот раз мальчик пытался что-то сказать, приоткрыл губы и глубоко вдохнул, но лицо тут же становилось пунцовым, а сердцебиение учащалось, создавая кашу в голове. — Сяньлэ!       Юноша тут же повернул голову в сторону, откуда доносился оклик, а после и вовсе отворачиваясь от мальчика и убирая от него руки, напоследок кинул: — Помогите ему, пожалуйста, поговорим позже, — и сразу же отошел от них, удаляясь в сторону корпуса.       Мальчик бы еще долго смотрел ему в след, пытаясь осознать все произошедшее, но, заметив шевеление сбоку, не позволил взять себя за руку и сам сорвался на бег, и вовсе не в сторону забора, а за здание. Понимая, что те, скорее всего, побегут за ним, старался петлять за деревьями и кустами, другими корпусами и, заворачивая за очередной угол, остановился, восстанавливая дыхание. Воровато озираясь по сторонам, погони он не заметил, и, простояв так с полминуты, не услышал приближающихся шагов и, глубоко дыша, уже спокойным шагом стал идти туда, где недавно видел иглу и чернила. Находились они на первом этаже, в одной из кладовых; окна туда всегда были открыты, ведь выходили они в самую заднюю часть корпусов, куда лишний раз из-за грязи и отсутствия асфальта даже заходить не хотелось. Как он и предполагал, окна были открыты, и, напоследок еще раз оглядевшись по сторонам и никого не замечая, постарался залезть на подоконник, а после и внутрь, но зацепился за край металлического выступа и чудом не упав обратно, смог перелезть через оконную раму. В здании было тихо, очень тихо; каждый шаг отдавался эхом, будто в помещении не было никакой мебели. К счастью, подергав на пробу ручку, дверь была заперта, и, медленно выдохнув, Хун Эр не стал терять лишнего времени, ища то, за чем пришел. В прошлый раз, заглядывая сюда, дверь была открыта, и можно было легко пройти сюда из соседней комнаты, поэтому сейчас, позволяя себе расслабиться и осмотреть стеллажи с различными папками. Но все, что он нашел, это сборники с поэмами и произведениями музыкантов прошедших веков, ничего интересного. Набирая себе парочку иголок и несколько банок чернил, ведь не до конца понимал, сколько нужно для полноценного рисунка, и в придачу прихватив какие-то пустые листы с ручкой, видимо, предназначенные для нот, все аккуратно спрятал в карманы. Вылезая, в глаза бросилось то, насколько сильно тот наследил грязной обувью, но, не решившись оставаться тут и оттирать все это, спрыгнул на улицу. Забор был ближе к этому корпусу, и, добежав до него, увидел выкопанную кем-то ямку прямо под решеткой, и, в очередной раз оглядываясь, пролез через этот зазор, пачкая одежду окончательно. Дорога отсюда вела либо в центр, либо к аллее, и, выбрав второй вариант, в надежде никого там не встретить. Как говорится, надежда умирает последней? Но сейчас на нее и намека не было; только выйдя из кустов, он уже столкнулся с какими-то знакомыми своего отца, и теперь снова приходится срываться на бег. Прижимая к себе листы, что даже при большом желании не вместились бы в карман из-за своего количества, он завернул за угол, не доходя до аллеи, и уже решив передохнуть, но заметил пару приближающихся к нему теней спереди. Вскинув голову и встретившись взглядом с одним из ребят, которые сдерживали смешки и, судя по их выражению лица, Хун Эру казалось, что те уже придумали по сотне видов казней со стороны каждого. — Блядь, с какой дыры ты вылез? Выглядишь еще ущербнее, чем твой отец.       И смешки. Смешки, что скользят по душе, словно лезвие, рассекающее мягкую плоть, оставляя за собой глубокие и кровоточащие раны. — И откуда ты спер эти листы? Ты хоть знаешь, какое состояние в руках держишь? — Да небось перепродать, да бухло своему папаше купить.       Сжав стопку листов в руках сильнее и попятившись назад, единственное, чего бы он не хотел, это того, что их могут отнять. Забрать и показать всем доказательство того, что вором является он, и тогда ненависть со стороны окружающих будет еще сильнее. — Я не собирался продавать их! — Вот как? А что, решил использовать по назначению? — Ха-ха, слишком много на себя берешь, сопляк; ты попробуй сначала имя свое написать! А потом уже на ноты переходи! — Да вы что, верите ему? Такие листы хуй найдешь, а он их спиздил! — и этот же человек, что выкрикнул это, начал делать уверенные и быстрые шаги в сторону ребенка, при этом громче, — Неужели твой нищий отец не то что работать не собирается, а еще и тебя на воровство толкает? Отдай сюда!       Стоило руке приблизиться к листам, как в нее тут же впились чужие зубы, и мальчишке ничего не стоило в эту заминку забежать за первый попавшийся угол, петляя между домов, до тех пор, пока не выбежал к лесу. Сюда не совалась почти ни одна живая душа; дома частников были последними, и после них шел лес, в котором даже собак выгуливать не решались. Он был настолько густым и извилистым, что зайди ты дальше положенного, не вернешься, но ребенку было все равно; он хотел спрятаться, потеряться и сделать то, что хотел изначально. Один поворот, второй, третий, домов уже не видно, сколько не вглядывайся, и, глубоко вздохнув, он прижался спиной к одному из деревьев и сполз вниз, наконец-то давая волю чувствам. Беря листы и оучку, выливая все свои эмоции на бумагу, писал имя. Писал и писал. Но все было криво. Те ребята прекрасно знали, насколько ужасна его каллиграфия, и он бы отдал все, лишь бы написать его имя. Но тщетно. Испортив несколько листов в кривом и непонятном почерке, который был похож на обычную мазню какого-то ребенка, отложил все это в сторону и, посмотрев на себя, на пару мгновений потерялся. Он не знал, где набить тату. Да и как его делать тоже не знал; подглядел как-то за другими ребятами, что набивали их друг другу, и на этом все. Решив, что на предплечье будет удобней всего, наметил примерные изгибы иероглифов, но на этапе, когда нужно было заносить краску в кожу, он понял, что все иглы, которые были у него с собой, имели довольно толстый конец. Покрутив иглу в руке и оценивая, насколько пострадает его кожа, все же сделал первые ранки иголкой, моментально окрашивая все тушью и капельками крови. Было больно. Но от своей цели он отказываться не хотел; им двигала привязанность и любовь к человеку, с которым желал не быть вместе, а быть одним целым, и это тату давало ему эту возможность.

***

      Сон прервался на громком шуме, заставляя приоткрыть глаз и тут же окунуться в хаос вокруг. — проснулся! Прилетели мы.