Красота нервного заката

«В детстве я часто мучался от головных болей и хватался за спину. Поясницу ужасно сдавливало, я думал, что самостоятельно вспорю себе кожу и достану несчастные кости, чтобы не мешали. Я нередко пил таблетки стопками, но скидывал все на недосып, думал, что ничего страшного в этом нет. Потом обвинял во всем магнитные бури, считал, что внешние факторы так на меня влияют. Резкая смена погоды или слишком яркое солнце. Но я никогда не забуду тот день, когда развлекался с ребятами за школой, томно покуривая сигарету, а потом меня схватило так, что я думал, моя голова просто взорвется, а спина сломается пополам. Я тогда перепугал не только своих знакомых, но и половину средней школы. Больше я не курил. Получил на руки бумагу, которая перевернула мою жизнь с ног на голову. Врач стыдливо опускал глаза в пол, пока мать разносила кабинет. А потом эту бумагу увидел и я. Хван Хенджин, 15 лет. Хордома головного мозга. Что за хордома я и не представлял. Тогда я просто хмыкнул, думая, что серьезного в этом мало. А через пару дней меня закрыли в госпитале. Специальной больнице для онкобольных детей. Помню, как размыто видел название «Инха» и доставал из ушей наушники. В последний раз, кстати, потому что после этого моя голова вздувалась от любых посторонних звуков, что говорить уже о музыке. Я исправно посещал все процедуры, когда понял, что болен я скорее всего смертельно. Мое состояние из «бред собачий, хордома звучит как детская игрушка» в «я умру в ближайшие годы» перевалило в считанные секунды. Когда осознание меня посетило, я впал в ужасную депрессию, мне даже назначили психолога в надежде, что я восстановлюсь. Тщетно. Здесь было бесполезно пытаться меня вытащить, я бы не согласился. Ребят здесь было немного, я не общался ни с кем. Врач только запихивал в меня таблетки, отправлял на очередное облучение. А на остальное сил у меня не было. Череда анализов, сотня прочитанных книг и листы с уже известным всем диагнозом окружали меня. Я замкнулся и стал думать, что выжить уже и не хочется. Мама посещала редко из-за работы, папа после таких новостей сам слег с больным сердцем. Лечение обходилось дорого. Я считал себя чертовой обузой и хотел выпрыгнуть в окно.» Прошло полтора года, как Хван лениво валялся в палате номер 444 и то и дело бродил до туалета и назад. Сегодня он чувствовал себя паршиво вдвойне. Тяжело дышал, голос с утра изменился почти до неузнаваемости. Спина уже ныла не так сильно, все боли ушли в глотку и замыкались макушкой головы. Чертова симптоматика постепенно передвигалась в другие органы. Радости в этом было мало. От недолгих раздумий о смысле жизни отвлек врач, тихонько стучавшийся в палату. Дверь приоткрылась, белый халат блеснул в проходе. — Доброе утро, Хенджин, как твое самочувствие? — снова обход. Одни и те же вопросы и тягостные однообразные ответы. — Чувствую, что хочу умереть. Желательно поскорее, — парень устало поднимается с кровати, потягивается вверх и почти завывает от головной боли. Сейчас стало хуже. — У меня новости. Не знаю, насколько хорошие для тебя, — мужчина несмело поправляет вазу с цветами на углу тумбы, — но важные. Тяжелый вздох. Новости неприятные. — Тебя нужно перевести в другое отделение. Там будут такие же ребята твоего возраста, блок закрытый, чтобы тебя никто не тревожил. Кроме медсестры там никого больше не будет, еду продолжат приносить в палату. Я курирую тот отдел точно также, как и этот, никаких проблем не будет, даже не переживай, я… — Для чего меня переводить? — Хван понуро смотрит в глубокие карие глаза врача, явно источающие тревогу. К парнишке он привык, ему он как собственный сын. Чаще всего доктор Кан носил брюнету шоколадки, цветы и полные корзины фруктов. Лично поздравлял его с днем рождения с шарами, украсив мальчику палату растяжкой с поздравлением и кучей лент. Тогда Хван Хенджин был еще устремлен жить, хотел тоже пускать воздушного змея на улице с ребятами, хотел целовать траву на полях и купаться в шумном море. Но уличные звуки слишком раздражали мозг. — Там тише, спокойнее и там за тобой будет больший контроль, чем тут. Поверь мне, тебе там будет намного удобнее и комфортнее. Пререкания в десять минут закончились согласием и уже следующим утром несколько рабочих больницы перетаскивали накопленные Хваном вещи на пару этажей выше. Первой палатой в коридоре был кабинет доктора Кана, его личную «комнату» парень видел впервые. Дальше следовали серые двери, а в самом конце у огромного панорамного окна была такая же, как и все серая дверь с номером 644. Ручку двери так и хотелось опустить, но позади было слышны мешканья и Хенджин тяжело разворачивается, пытаясь заглушить боли от слишком громкого дыхания. Солнечная дверь. Вроде бы такая же серая, но вся обклеенная наклейками, рисуночками и конфетти. Звуки были слышны прямо за дверью, но особо значения такому лучше не придавать. Хван разворачивается на пятках и таки заходит в свою палату, обнаруживая новый букет цветов, корзинку с мандаринами и бумагу о благодарности, что согласился переселиться и продолжить лечение. Подпись врача до ужаса знакома. Такая палата выглядела иначе, больше похожая на квартиру. Здесь и свой туалет с душем, и даже телевизор напротив кровати. Зачем такая роскошь людям, которые скоро умрут, парень не понимал, но удрученно нашел пульт и включил какую-то гнусавую передачу без звука. В коробках фото, сделанные несколько дней назад. Тогда у него были друзья, тогда у него была обычная жизнь. Юноша перебирал полароиды на гирлянде, крутил в руках старые чехлы от телефона, доставал потрепанные книги и нежно улыбался своим скетчбукам. Сейчас ему не хватает громкого смеха, таких памятных улыбок знакомых и даже ворчливых преподавателей в школе. С момента, как Хенджин заехал в больницу на постоянное место жительства, никто его так и не навестил. Ни одноклассники, которые, казалось бы, были ближе всех после семьи, ни даже девочка, что любила его до дрожжи в ногах, которая клялась, что любит. Сначала обижался, грустил и думал, что никому уже не стал нужен, потом просто удалил их номера и решил не связываться. От ностальгических воспоминаний отвлек очень тихий стук в дверь, который впервые не дал удара по корке мозга. Хван с опаской поворачивается к проходу и смотрит на белокурые локоны, торчащие из-за двери. — Привет, — раздается тихий басоватый шепот. Мальчик похож на солнце. — Привет, что-то случилось? — Хван понуро убирает вещи по местам. — Врач сказал, что ты будешь жить теперь в нашем блоке. Я пришел познакомиться, можно зайду? — брюнет кивает, хлопая по креслу ладонью. Парень заходит. Медленно тянет за собой слишком шумную капельницу, но, чтобы она не издавала посторонних звуков, поднимает ее немного над полом. С интересом оглядывает стопки книг, темные шторы на окнах, запахнутые до самого позднего вечера и пробковую доску с красными нитями и его детскими фото, — Ты же Хенджин, да? Меня Феликс зовут, — Феликс тянет короткую ручку, одаривая его самой теплой в мире улыбкой. Яркие веснушки смотрелись потрясающе на его бледной коже. Хван легонько ее жмет, подмечая очень сильную слабость в руках собеседника. Вероятно, от капельницы. — Почему ты шепчешь? — Хенджин присаживается напротив и подает стаканчик воды блондину. — Потому что я знаю, что ты очень не любишь громкие звуки. Извини, я, наверное, очень шумел. Но я готовил для тебя приветственный подарок! — парень почти подпрыгивает на кресле, доставая из небольшой сумки на плече открытку, — Это тебе от меня. Я живу в палате напротив, ты всегда можешь зайти ко мне, и мы поедим много сладкого. С момента, как Хван в больнице, знакомств у него было немного. Все, с кем он пытался взаимодействовать, вели себя так, будто у них еще очень много времени на все. Но даже несмотря на кучи целей, на амбиции и множество слов они были пустые. Скучные. Никаких интересных рассказов, никаких общих тем для разговоров. Да и сам Хенджин болтливым сильно не был. Поэтому Енбок, который появился как гроза среди ясного неба заинтересовал. Он сиял, словно никакая болезнь не заберет его жизнерадостность и томил кучей слов и разговоров. Он с горящими глазами рассказывал ему о семье и о том, как же забавно было увидеть лейкемию в его медицинской карте. Феликс был не таким, каким были врачи в белой больнице, был не таким как мальчики из нижних блоков и даже не таким, каким были его родители. Феликс излучал свет, от которого глаза слепило сильнее, чем от солнца, излучал спокойствие и позитивный настрой. И как бы непонятно его состояние было Хвану, он заинтересованно слушал и кивал головой. Старался говорить мало, только отвечать, рассказал о себе только в двух словах. — А что такое хордома? — Ли потягивался на кресле, ковыряя железку на капельнице. — Я честно, об этом сам мало чего знаю. Что-то вроде опухоли в мозге, но это слишком редкое заболевание, чтобы вылечить, поэтому я пока остаюсь чем-то изучаемым для врачей. Мне могут только отсрочить смерть, но не вылечить полноценно, хордома даже к облучению приспособлена, не умрет. — Ты выживешь, — спокойно хмыкает блондин и оглядывается еще раз, — мне нужно сейчас бежать, хорошо? Надо снять капельницу и немного отдохнуть, встретимся на обеде? — Ли снова лучезарно улыбается, тихо поднимаясь. Он правда старается не шуметь и не издать никакого лишнего шума, который мог бы задеть нерв в мозге Хенджина. — Я ем у себя в палате. В столовой слишком шумно. — Тогда я попрошу врача, чтобы мне тоже приносили в палату, и мы будем есть вместе, — парень медленно перебирается к двери, поднимая капельницу. Тихо открывает дверь и шепчет, — мы подружимся! И Феликс пришел. Сегодня, завтра и через день и еще через день. Тащил поднос, переступая по палате на носочках и, устраиваясь в дальнем кресле, ел максимально тихо. Медленно пережёвывал, чтобы звуки чавканья не отдавались в ушах Хвана громкими ударами, также тихо уносил свою и Хенджинову посуду и возвращался, чтобы полистать альбомы с детскими фото и посмотреть новый фильм. Проводить время с солнечным зайчиком, так его назвал Хенджин, стало приятно. Парень стал улыбаться намного чаще, подмечать изменения в своем настроении, даже смеяться если голова не так натужно болела. Феликс таскал ему тортики и пирожные, конфеты и печенье. Не приносил ничего твердого, чтобы в палате ничего не хрустело и говорил сотни комплиментов его мягким волосам и ужасно опьяняющей улыбке. Они проводили вместе время после процедур и до самого отбоя, где уже было сложно вернуться друг к другу. «Я столько времени сидел взаперти, столько времени был один. Стоит ли привязываться к кому-то, кто тоже скоро умрет. И умрет ли он быстрее? Считаюсь ли я обузой или в связи с тем, что мы оба больны посмертно, нас это мало интересует?» Хван терзал себя мыслями о ненадобности не так часто. Но светлые волосы стали родными, улыбка теплее, а доброта простилалась над всей больницей, окутывая заботой. Никто еще не проводил с ним так много времени за последние полтора года, и никто еще так на него не смотрел. Касания Феликса вызывали дрожь и даже мелочи с шепотом или тихими шагами отзывались лаской в груди. Захотелось жить. Захотелось читать книги вслух, чтобы парню было интересно, захотелось уплетать вместе с ним торты на набережной, делить вместе один плед и обниматься не только при расставании. Чувство, что непонятно обволакивало пространство стало родным. Мальчик, что жил в палате 645 стал соулмейтом. — Вот мы с тобой лежим тут, ходим на эти процедуры неинтересные, а могли бы хотя бы краем глаза наблюдать рассветы и закаты, — Феликс медленно дергал ногой туда-сюда, лежа на бархатном пледе. Хван тихо отвлекается от книги, выгиная бровь. — Слишком ярко. Я взорвусь. — Мы же не на палящее солнце посмотрим. Я вот очень люблю закаты. Знаешь, когда художник умирает, он оставляет самый красивый закат. Такой живописный, прямо как твои карточки на стене. Я бы тоже хотел оставить такую красоту, но рисовать, к сожалению, не мое. — Ты помирать раньше меня собрался? — Хенджин тихонько тыкает в бок лежащего Феликса, заставляя того тихо рассмеяться. — Умирать если, то вместе. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за моей смерти или я из-за твоей. Но я верю, что наступит ремиссия, мы улыбнемся друг другу и покатим чемоданы прочь отсюда. Я бы хотел подарить тебе цветы на выписку и еще одну открытку. А еще мне кажется, что твои анализы становятся лучше. Это ли не счастье? — мальчик перекатывается на живот, подставляя руки под голову. — Я думаю, что ты очень много думаешь. А мне такого нельзя, — мысли о выздоровлении Хван даже не пытается пропустить в себя. Он чешет затылок, возвращаясь к черному тексту и тянет руки вверх. Ужасно ноет горло, взрывается голова, тянет поясницу. Больно. Сегодня снова больно. — Ты зря не думаешь об этом. Бог же нас всех создал, тогда зачем ему нас убивать? Ты грешил хоть раз? — Если бы Бог видел больницу, то здесь бы стопками люди не умирали. Хенджин убирает книгу и тянется к Феликсу. Тот грустными глазами смотрит на закрытые черные шторы и громко выдыхает. Медленно опускается на грудь к Хвану и смотрит на него снизу вверх. — Ты любил когда-нибудь? — Феликс изучает звездочки на потолке. Пару недель назад прилепил их наверх, чтобы было личное небо. — Не уверен. А ты? — Хенджин тоже пытается запрокинуть голову чтобы посмотреть, но получается плохо. Приходится опуститься до состояния лежа. — Не любил. Но хотел бы, наверное. Это же красиво, в книгах это так тепло и прекрасно, что я бы тоже хотел полетать в этих чувствах. — Ты еще полюбишь, — Хенджин прикрывает глаза и сглатывает. Не любил. Но маленького, солнечного и до одури вкуснопахнущего мальчика смог подпустить. Или полюбил? Недели тянулись также. Продедуры, Феликс, сон. Снова круг по новой. Плохо ли ему с Ли? Не плохо. Страшно ли? Страшно. Страшно когда-то не ощутить белые локоны, не посмотреть в яркие глаза, не погладить новые синяки от капельниц. Страшно не услышать его тихий смех, не распознать его басистый голос по ту сторону палаты. Страшно не встать самому и страшно не увидеть его будучи живым. — Хенджин, здравствуй, — этот голос не тихий. Этот голос бьет по ушам, разрывает затянувшиеся раны и заставляет почти заплакать. Этот голос не приятный баритон, что не поднимается ни на децибел выше, этот голос не родной и не заставляет улыбнуться. — Здравствуйте, психолог Юн, — Хенджин поудобнее усаживается на кровати, потирая ноющий затылок. — Как ты? Как твое настроение? Лучше себя чувствуешь? И тут хотелось зарыться поглубже, задохнуться под грунтом и не очнуться. — Все нормально. Чувствую себя также паршиво, — Хенджин убирает книгу в тумбу и поднимает глаза на мужчину напротив. — Я слышал, у тебя появился друг? — вопрос напрямую. Так ли работают психологи? — На самом деле, твои показатели стали намного лучше и твой мозг уже не так раздражен. Я знаю, что мальчик живет в палате напротив и говорит с тобой только шепотом. Я рад, что ты стал с кем-то общаться, этот блок идет тебе на пользу. Хенджин округляет глаза, но тут же расслабляется. Он носом улавливает запах свежего брауни, отмечая, что Феликсу снова привезли новую порцию и он вот-вот прибежит, чтобы поделиться. И улыбается. — Да. На этот раз вы правы. Енбок хороший. — Вы много времени проводите вместе, это хороший знак. Разговор с психологом, что всегда действовал на нервы, сегодня не раздражал. А в тетради Юна появилась мелкая пометка «влюбился» и хорошие новости о возможности оправиться. В такой бред он не верил и не поверит никогда, но тем не менее улыбается, благодарит за сеанс по истечению времени и тихо идет к палате Ли, чтобы таки поболтать с ним сегодня и обсудить новый, прочитанный накануне роман. О любви. О чувствах, которые с плеском отдают по всем стенкам организма и погружают в новый, яркий-яркий, словно сам Феликс, мир. Череда произошедших событий о себе долго молчать не стала. Хван и сам стал подмечать похожие действия и эмоции в сторону белокурого мальчика. Феликс стал улыбаться ярче, невзначай касаться его бледной кожи на руках и коленках. И все вроде бы осталось точно таким же, но почему-то сейчас зрачки в огромных красивых глазах стали меньше, а день короче? Они прощаются вечерами дольше, чем обычно, вдыхая запах свежего печенья и пыльных книг, а потом смотрят друг другу в глаза, но не дышат. Они оба терпят ужасную боль изо дня в день, но остаются друг с другом подольше. — Давай сегодня я сбегу с палаты, и мы посмотрим на закат, пожалуйста? — Феликс довольно тянет сок из трубочки и поднимает блестящие глаза на Хенджина. Тот улыбается, закрывая скетчбук. Последнее время он снова стал рисовать. Красивого Феликса, потягивающегося на диване. Рисунки стали отдушиной, тут Феликс без капельницы и Хенджин без головных болей. — Я боюсь, что не смогу смотреть на солнце. Я уже очень давно его не видел. — Я зайду за шторку и буду ждать, пока солнце перестанет палить. Тебе очень понравится, я тебе обещаю. Хван кивает, улыбаясь Ли, который от счастья сейчас выпрыгнет в закрытое окно. Он подбегает на носочках, обнимает так тепло и нежно, будто в последний раз. Мальчик утыкается носом в нервно вздымающуюся грудь и сжимает в руках чуть сильнее обычного. — Все почти готово! — шепчет Феликс, выглядывая из-за черных штор одним только кончиком носа. Он теребит край своей пижамы, сжимая губы в тонкую полоску. Сегодня необычайно тепло и солнечно. Солнечно от радостного белокурого мальчика, что весь вечер только трясется от ближайшего наваждения, — Заходи. И Хенджин аккуратно заходит, зажмурившись. Он приоткрывает шторку, впуская солнечный луч в вечно темную палату. Медленно, неуверенно открывает один глаз, потом второй и зажимает рой рукой. Не больно. Сейчас не больно. Фиолетовые облака нежно плывут по небу, солнце, почти скрытое за горизонтом, улыбается так же ярко, как лет десять назад, когда на него еще можно было смотреть. Он поглощается красотой цветов, закутываясь покрепче в плед, потому что сильно мерзнет последнее время. — Феликс, это просто бесподобно, — Хван замер с момента как увидел картинку впереди, он неловко потягивается вверх, чтобы видеть немного больше. — Тебе правда нравится? — Ли медленно, но уверено двигается к парню, примыкаясь к нему боком. — Очень, — Хенджин поворачивается не сияющего мальчика. А тот тянется так быстро, словно до конца света две секунды. Он примыкает к губам, впуская немного воздуха внутрь. Целует неуверенно, боясь отказа. А потом смотрит на Хвана, ожидая одобрения. Брюнет больше не выдерживает, охватывает его лицо, целует так глубоко, плевав на боль в голове от слюнявых звуков. Сегодня все равно на все, что окружает. Важен больной лейкемией Феликс, что обнимает его настолько сильно, насколько может и больной хордомой Хенджин, который чувствует пряность на губах и растворяется в милом мальчике. Он зарывается в белые волосы и выдыхает так, словно только что вылечился от всех своих заболеваний. Но как же больно было увидеть на следующий день пустую палату, а потом слушать удушающе мертвое «Феликса больше нет, он не смог». Он знал, что осталось недолго, но хотел подарить частичку себя. На комоде в его белой, светлой палате так и остался лежать листок с четко выведенными буквами «Я наконец-то полюбил. И полюбил до смерти, потому что наш поцелуй был последним счастливым моментом в моей жизни. А ты, моим любимым Хенджином, который боится громких звуков и любит мои брауни.»