сшей красное с красным

К вечеру Йорген решает затопить камин, и воздух в лекарских покоях становится сухим, горячим и застойным; ему нравится, напоминает об избе отца и раскаленной домашней печи — там, за седым морем. Окна у Йоргена нет, он обустроился в подвале дворца, но может представить, как метель бьется в белый камень. Он сидит у камина, протянув ноги, пахнет сушеными травами, книжной пылью и приятным духом потрескивающих дров. Когда позади скрипит дверь и слышится шорох, Йорген оборачивается, но не встает — слишком пригрелся, как кот. — Говорят, в Гардарике зимой лед на локоть сковывает землю, а морозы стоят такие, что дышать больно. Как же ты на родине выживал? — Преувеличивают, — краем рта ухмыляется Йорген. — Хотя я всегда мерз, с детства. Кутался в шубы по уши и жался к огню. Рука болит? Скеррис подходит тихими шагами хищника. — Научился мысли читать? — Ты приходишь ко мне, когда у тебя болит рука или когда тебе не с кем провести ночь. — Нет, еще когда хочу насладиться твоими сладкими речами, — фыркает Скеррис. Йорген манит его ближе и закатывает рукав. Пальцы снимают повязку, обнажая чуть воспаленную кожу, пробегают по гладкой кости. Правую руку Скерриса замещает скелетистая лапища, переплетение кости и стали; это чародейство королевы соединило кости, Йорген в том ничего не понимает, зато он следил, чтобы кожа хорошо затянулась вокруг. Теперь она краснеет в свете камина. — Зимой воздух сухой, кожа трескается, а здесь она… особенно уязвимая, — заключает Йорген. — Я дам мазь, чтобы успокоить воспаление, а потом смазывай маслом. Ничего страшного, к тому же, это первая зима, и мы не знали, как рука себя поведет… Подвижность не беспокоит? Пальцы соскакивают с кости, касаются жаркой воспаленной кожи, и Скеррис вдруг вскрикивает, спотыкаясь о стул, на котором Йорген сидит. Он вскидывает руку, пытаясь удержать; рука в руке — настоящая, горячая, живая. Йорген замирает, когда Скеррис падает на него, но не выпускает, только крепче стискивает пальцы, переплетает. Это отчего-то приятно — может, потому что он раньше не касался его здоровой руки, что бы Йоргену в ней интересного найти, но теперь это прикосновение кажется теплым, согревающим лучше, чем камин. Скеррис не спешит отстраняться. Возможно, осмотр стоило проводить сидя; возможно, Йоргена это не слишком волнует. Рука у Скерриса красивая — пальцы тонкие, но с мозолями от меча, потому что он упражняется с клинком каждый день, чтобы научиться левой владеть так же хорошо, как правой — когда-то. Не изматывай он себя, может, и не разваливался бы на части. Йорген предусмотрительно молчит об этом. Клыки Скерриса слишком близко к его горлу, а Скеррис — мстительная тварь. Йорген спускается ниже, очерчивает выступающую косточку запястья, к предплечью, трогая старые шрамы — зарубки прежних битв. Он не смотрит на лицо Скерриса, в единственный зеленый глаз, полыхающий то ли от голода, то ли от боли. Йорген глядит куда-то сквозь, в бьющееся пламя. — Я думал, ты… брезгуешь, — вдруг говорит Скеррис. — Прикасаться ко мне. Все-таки обернувшись, Йорген на мгновение видит эту уязвимость, как открытую рану (которую Йорген не может заштопать), но потом на лице Скерриса играет прежний самоуверенный оскал. — Я видел достаточно калек, чтобы не испытывать к ним отвращения. Он знает его тело — и как лекарь, и как любовник. Прежние прикосновения торопливы, небрежны, как будто украдены. Скеррису не стоит знать, что они обжигают хуже огня, поэтому Йорген не позволял себе лишнего, но это, случайное… — Ты покалечил меня. — Я спас тебе жизнь! — рычит Йорген, ногти впиваются в левую руку, как будто он мечтает отнять и ее. — И теперь ты мое наказание, разве это не честно?