сшей красное с красным

— Ты все-таки не уплыл. Йорген оборачивается и смотрит на Скерриса, который сидит на ящике, занесенном хлопьями падающего снега; примостился по-птичьи, белые волосы путаются в метели, он рассеянно перебирает стальные пальцы, будто проверяя, что все еще может ими двигать — так Скеррис делает часто. Йорген не знает, сколько он наблюдал, сколько сидел в северном порту, принюхиваясь к соленому морскому запаху, напоминающему о крови. Скеррис часто появляется будто бы из ниоткуда. — Я хотел проводить послов из Гардарики, им надо было уйти, пока лед не встал, — негромко говорит Йорген, и слова тоже холодные. Ему хочется оказаться где-нибудь потеплее, у растопленного камина; он кутается в шубу, но все равно трясется. Вдалеке исчезает корма корабля, тонет в тумане. Он хотел уехать — думал об этом. До последнего сомневался, когда прибыли люди князя говорить с королевой. Присвоить наследство отца, начать новую жизнь. Дело не в золоте, которое ждет Йоргена на родных берегах, но если сохранились деньги, то могли и записи, старые книги, отцовские грамоты… Богатство, которое обычному человеку не представить, только лекарю. От Скеррисова дыхания тепло — обжигает лихорадкой. Он смеется, выдыхая белые клубы пара. — Я почти упросился у королевы плыть с тобой, — говорит он. — А ты оставил… — Возможно, я боюсь, — признается Йорген. — Что я вернусь домой, а там не будет ничего, что я запомнил. Только чужие люди, чужие слова, наследство, которое мне в самом деле не нужно… Я не знаю, что мне нужно, — наконец, говорит он. — Я всю жизнь просидел за письменным столом. Ладонь Скерриса — живая — вдруг ложится ему на глаза, и становится темно. — И что ты хотел найти? — Я… я помню лето, траву по локоть, как я бегу, а отец клянет меня позади, а потом мы собираем травы, я режу пальцы, но смеюсь, тогда я еще умел смеяться, и я повторяю все названия, снова и снова, а брат следит, чтобы я не ошибался. Расковник от порчи, прострел для сна, зверобой, крапива и горицвет для приворота. — И как? Приворожил? — Похоже на то. На крови тоже ворожат, Скеррис. Он снова смеется, совсем не надменно, не как обычно, и Йоргену слишком тепло, чтобы отстраниться от его плеча. Он знает, что ничего больше нет: ни поля того, ни семьи, ни трав, все осталось по ту сторону моря. Море пересечь он может, а вот вернуться в былое… Йорген кусает губы. Он боялся настоящей жизни, столько оборотов корпел над загадками, изучил человечье тело, научился даже воронью хворь остановить… а в сущности он тот же ребенок, что травы раскладывал. — Поедем в Литу на юг, — негромко предлагает Скеррис, — уж если ты путешествий хочешь. Королевское имение летнее: виноградники и жаркое солнце, костры и пляски. Найду тебе и поле, и траву, и кровь. Йорген находит руку, сжимает пальцы, снимает с лица, но не отпускает. Глупо, но ему погреться хочется. Глупо, потому что нет у него дома, ничего нет, кроме этого проклятия, кроме Скерриса, которого Йорген сам сшил и собрал заново. Он не спрашивает, почему. Почему Скеррис мерзнет в порту, почему волнуется. Уверен: Скеррис скажет, мол, скучно ему при дворе, утомляют его вечные пиры, приторные улыбки, сладкие вина. Много чего Скеррис может сказать. Но Йорген, тот самый Йорген, который вечно сидит в своем подземном убежище, который привык к запахам камня и книжной пыли, который людей сторонится, если только те не приходят к нему за лекарствами, — в общем, Йорген смотрит в глаз ему, улыбается ласково — на пробу — и говорит: — А поедем.