В крике тишины

      Нина тихо ступала по холодному полу Володиного дома.Все спали. Все, кроме нее. Темнота вокруг обволакивала всё и будто затягивала ее саму, Нину, внутрь. Что там, в этой темноте? Пустота? Та же зябкая липкая пустота, что у нее внутри?       Босыми ступнями она ощущала и мягкий ворс ковра, и кафель плитки на кухне — лишь это приземляло её, позволяло понять, что она все ещё здесь. Она — настоящая.Она ходит, дышит, видит. Темноту, но видит. А он — нет. Его уже нет.       Она не притворялась, что любит Володю. Не притворялась, что когда-нибудь полюбит. Нина всегда мечтала о тихой гавани. О спокойствии и стабильности. О том, что Володя давал ей без труда и с большим желанием.       Володя всё знал и понимал. Он не просил от неё огромной любви и страсти, он знал, что она не сможет отдать ему свою душу — нельзя отдать то, что распалось в прах за какие-то полчаса. Но сможет дать стабильность, уверенность в завтрашнем дне, взамен он обещал ей то же. Оба были согласны на эти условия.       Отчего же, получив это, она лишь продолжала тонуть в зябкой пустоте?       Отчего сейчас она держала в руке стеклянный стакан, из которого только что сделала глоток воды, и смотрела сквозь оставшуюся воду на уличный фонарь — но ничего не видела? Отчего внутри снова что-то сжалось? Оттого что Пашка перед сном спросил, где папа? Или оттого что Володя сказал ей невзначай «да я тут просто рядышком посижу».       «ты будешь старенькой, но красивой, а я просто буду… рядышком»       «просто буду»       Нина крепко сжала стакан. Ничего он уже не будет. Ни-че-го… Сколько раз она проклинала его, просила, чтоб он навсегда исчез из ее жизни. И вот, ее желание исполнено. Женя больше никогда ее не потревожит.       Она поставила стакан на стол и сделала несколько шагов.Каждое ее движение отзывалось звуками в уснувшем доме.Перестанет ли она чувствовать это сжимающее чувство внутри хоть когда-нибудь?       Почему?       Два «почему» терзало ее душу.       Почему она впустила его так глубоко в сердце и, несмотря ни на что, продолжала любить?       Почему он умер?..       Нина держалась. Она жила обычную жизнь. Работала, занималась детьми, любила Володю, смеялась с Олегом. А ночью (пусть и не каждую ночь) ее грудь вновь сдавливала тоска. Утром она смотрела на себя в зеркало и видела потухшие глаза, углубившиеся морщины и тусклую кожу. Иногда она задавалась вопросом: это она перестала различать цвета или правда всё побледнело?       Нина оперлась ладонями о подоконник. Из-под оконной рамы чуть ощутимо подувало холодом. Морозы выдались знатные. На улице было темно, лишь одинокий фонарь невдалеке добавлял жизни и напоминал, что всё как прежде — только темно.       Она смотрела на этот островок света, обнимая себя за плечи, и думала, что никогда бы не предположила такого исхода. Он мог снова изменить, уехать в какую-нибудь Канаду, стать монахом, но… умереть?.. Это слишком даже для Неклюдова.       Она всегда его принимала. Ох, если бы он только снова пришел в ее дом. Чтоб снова ворвался, сломав шаткий уклад ее жизни. Он был вихрем, срывающим крышу с ее соломенного шалаша спокойствия. С ним она теряла голову. Вихрь улетал в Аргентину, а Нина оставалась одна у разрушенного шалаша и в одиночку собирала его и себя по кусочкам, ожидая возвращения урагана Евгений. И вот ураган распался в пыль на ее глазах.       И день был такой, зараза, ясный, хороший. Солнце ажслепило. Нина вдруг будто ощутила его тяжесть на своих плечах — как он оперся о нее, «пьяненький», как тихо сполз, цепляясь пальцами за ее рубашку и как она перестала ощущать его прикосновения. Он исчез. Нина открыла глаза.За окном всё так же светил одинокий фонарь. На земле лежал снег. А тогда пели птицы и цвели цветы, но, Нина могла поклясться, ровно в тот момент всё погасло и замолчало. Остались только они. Нет. Осталась только она.       «Ой, мамочки мои…»       Нина вздрогнула, осознав, что сказала это вслух. Слова будто эхом разнеслись по просторной комнате и отразились ото всех поверхностей. Они разрезали тишину, дав понять, что всё вокруг неё реально и она по-прежнему существует. Даже ночью она — существует в это мире. Пусть её мысли снова там, на той дорожке, в машине «скорой».       «За что ты мне, Неклюдов, за какие грехи…»       И при жизни нервы портил, и после смерти не отпускал. Нина никогда не думала, что любит его настолько сильно. Всегда верила, что сейчас, вот если он вернётся, она его не примет. Он возвращался — она принимала. Вопреки здравому смыслу и разуму. Любила. Любила так, как не нужно было его любить. Но как он умудрялся делать это даже после смерти? «Рядышком».       Она ведь сразу всё поняла. Поняла, что он умирает. И он понял. Но как же, черт возьми, всегда верится в лучшее… до последнего вздоха, до последней секунды… Нина коснулась своей щеки так, как он коснулся в последний раз, и ощутила ладонью слезу. Она даже не поняла, что плачет. Совсем бесшумно, без всхлипов и рыданий. Осторожно, будто нельзя. Нина закрыла глаза.       «Неклюдов Евгений Владимирович, ваш новый анестезиолог…» и вечная, пожизненная проблема. Нине казалось, что отделаться от него живого ей было бы куда проще. А бороться с призраками, поселившимися в голове (или где-то глубже? Там, что называют душой) она еще не научилась.       «Ты что, плачешь? Всё будет хорошо»       Фонарь на улице задребезжал, свет заморгал, будто передавал послание азбукой морзе. Он ведь знал, что не будет. Нина знала, знала… сразу знала, но старалась верить. Все верят в такие моменты. И в Бога, и в Чёрта. Дальше была пустота.       Она не помнила, как вышла из «скорой», когда ЭКГ запищало, выдавая изолинию. Помнила только, что стало невыносимо душно — нужно было на воздух. Когда на её плечо опустилась рука врача, она уже знала — слова были лишними. Нина даже не знала, были ли они, а если и были — то не слышала ни единого. Наверное, там было то же шаблонное «примите наши соболезнования», «мы сделали всё, что смогли», «ничего нельзя было сделать». Сколько раз она слышала эти слова на работе. И вот оно как…       А он лежал там, в машине «скорой». Без движений, еще тёплый, но уже не живой. Уже не её Женя.       Он давал ей крылья и сам же обрезал. Но то, как она могла летать с ними, видимо, стоило того, чтоб потом упасть.Взлетит ли она когда-нибудь ещё? Наступит ли новое лето? Такое, чтоб глаза горели и хотелось жить. Быть «старой, но красивой» и «рядышком».       К горлу поднялся ком, который не удавалось проглотить, и Нина выпустила большую порцию воздуха через рот, уперевшись в подоконник локтями. Сколько ещё таких ночей она проведёт, глядя в темноту ночи? Фонарь окончательно погас. Всё застыло.       «Всё будет хорошо»       Будет, но уже без него… она столько раз теряла его, что уже не верила, что может потерять навсегда. Он всегда возвращался. Всегда…       И вдруг растворился в пустоте. И наступила тишина…       В жизни. В доме. В голове.       Нина зажмурилась. Тоже темноте. Всё та же зябкая пустота, которая снилась ей уже полгода. Она растворялась в ней, слыша будто через воду голос, его голос. И никогда не могла достичь его — будильник звонил раньше, напоминая, что она всё ещё здесь. Она здесь, а его нет.       Почувствовав, что снова плачет, Нина уронила голову на ладони и позволила пару негромких всхлипов, вместе с которыми изнутри выходила хоть какая-то часть той зыбкой пустоты. Только вот заменяло ли её что-то или на место одной пустоты приходила другая?..       — Мама?       Нина резко замолчала, быстро утерев последние слёзы, и обернулась. На входе в комнату стоял Пашка и, часто моргая, смотрел на неё.       — Ты чего?       Она посмотрела на сына и попыталась улыбнуться.       — Ничего. Всё в порядке, мой хороший. Ты чего не спишь?       — Водички пришёл попить…       Нина кивнула и быстро налила сыну стакан воды. Смотря, как он в несколько глотков осушил стакан, она невольно подумала, что ради них — его и Вари — она всё ещё просыпается по утрам.       Поставив стакан на стол, Пашка пошёл на выход из кухни, но уже в самых дверях остановился и обернулся.       — Ты идёшь?       Нина, сбросив остатки оцепенения, улыбнулась.       — Иду, иду.       Пашка вышел из кухни, и она услышала едва слышимый топот детских ног, поднимающихся по лестнице.       Нина последний раз обернулась к окну и всмотрелась в темноту. Там всё было так же. Во всём мире всё было так же. Только вот у её соломенного шалаша снова снесло крышу, и она точно знала, что ураган больше не вернётся. Но ждала. Ждала, что её снова закружит в этом круговороте, но его предсмертный хрип снова возникал в голове, возвращая в реальность.       Нина улыбнулась: «Снова бросил, гад, всё равно бросил. Спасибо тебе… за всё…» — и вышла из кухни, босыми ступнями ощущая холод пола.