Пробуждение
23 января 2025 г., 13:37
Грехи других судить вы так усердно рвётесь, начните со своих и до чужих не доберётесь.
Уильям Шекспир
Его сон наполнял туман, клубящийся в углах незнакомой комнаты. Тихий скрежет разваливающихся половиц, завывание ветра за окошком, запах сырости и разлагающихся досок, что служили обшарпанному дому стенами. Аллен лежит на кровати, кажется, в той же позе, что и уснул. Притягивая к себе обезображенную руку, мальчик осматривается по сторонам, не сразу замечая пред собой незваного гостя. Его расплывчатые контуры отдалённо знакомы… Да, определённо знакомы. Не прошло и недели с тех пор, как Уолкер управлял Ковчегом. Беззаботно, зная на интуитивном уровне все клавиши и завитки загадочной партитуры, оставленной в Тимкампи. Пальцы парили над сердцем Ковчега, отдавая так тяжело сформулированный приказ; именно в тот момент существо по ту сторону зеркального мира плотно въелось в седую голову. Уже шла пятая ночь, которую они вынуждены провести вместе. Тайный гость всегда молчит, а Аллену остается только лежать и считать доски на потолке, умоляя, чтобы на него ничего не сыпалось на этот раз. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть… Скука одолевала моментально. Человек, чье лицо всегда улыбалось, в мешковатой одежде и покрытым мраком телом стоял далеко. В первый раз Уолкер даже испугался? Да, определённо; гость был откровенно говоря страшным. Аллен отвернулся, предпочитая отдать своё внимание стене. Сколько бы вопросов в прошлом не задавал юный экзорцист, человек всегда отмалчивался, и на сей раз даже пытаться не стоило. У него и без того есть о чем подумать. Всё время покоя не дает сам факт того, что Уолкер каким-то боком умудрился управлять Ковчегом. Был ли это действительно он? Ему никогда не приходилось играть на пианино; что уж там, он даже не знал нотную грамоту. Впрочем, она там была не так нужна. Смесь палочек и загогулин не походила на стандартные ноты. На сердце неприятно скребло осознание собственной слабости; учитель отказался отвечать на хоть какие-то вопросы. Быть может, если бы Аллен был чуть сильнее, то заставил Кросса открыть тайну непонятного инцидента? Возможно… Теперь ему остается только гадать и утопать в мыслях, даже если размышлять вовсе не в его стиле. Аллен — человек-действие. Ему не свойственно долго копаться в себе. Хотя, возможно, он просто боится этого. — Ал. Лен… Глаза расширились, а слух навострился. Уолкер вскочил, поворачивая голову на звук. Как же это? Неужели заговорил? Юноша в дали сделал несколько шагов вперед, пока не заслонил собой луну — единственный источник света во мрачном помещении. Заслонил… И всё покрылось мраком. Сначала экзорцист даже немного испугался и собирался использовать чистую силу, но она, как на зло, отказывалась работать во сне. Черт! Он уже напрягся и был готов защищаться подручными средствами, как вдруг неожиданно чиркнула спичка; керосиновая лампа в руках чужака загорелась, освещая мир страстными причудливыми лучами. Аллен дрогнул — теперь гостя можно было увидеть четко, даже слишком. — Ты… Тикки? — задал вопрос мальчишка. Серая кожа, стигматы, обручем сдавившие голову и золотые глаза, взирающие сверху. Юноша перед Алленом напоминал Тикки, так сильно, что становилось даже немного неловко. Неужели для этой семейки нормально быть такими… Похожими? Вряд ли их связывают кровные узы, учитывая все нюансы их существования. И тем не менее, чужак был почти точной копией Удовольствия, разве что, неверно, немного младше. — Нет, Аллен. Я Неа, — Ной садится на край кровати, пуская лампу в полет. Это сон, всё происходит лишь внутри головы Уолкера, и естественно сотворить здесь можно что угодно. — Четырнадцатый Ной. — Я тебя не знаю. — отодвигаясь, — Ты не из тех, кого я когда-либо видел, — замечает Аллен, — Кто же ты? Неа прикрывает глаза; стоит отметить, что юноша очень красив. Пока мягкие мазки света ложились на сероватую кожу, на лице юноши играла сдержанная улыбка. Конечно, Аллен не разрешал себе рассматривать Неа слишком пристально. Как минимум из-за уважения, а как максимум из-за неловкости, ведь Четырнадцатый Ной так похож на Микка, который являлся самой болючей занозой в экзорцистской заднице. — Я — это ты, Аллен. И со дня на день я пробужусь. — В каком смысле? — белёсые брови скользнули к переносице. Парень отдергивается назад, пока Неа продолжает улыбаться ему. — В таком… — Ной приближается, не давая отстраниться. Золотые глаза въелись в душу, а пересохшие губы скривились в еще более очевидной улыбке, — я заберу твоё тело. Аллен сжимает здоровую руку в кулак, намереваясь ударить Неа в лицо. Раз чистая сила предательски бросила его в столь нелёгкий момент, он не станет медлить и ввяжется в драку без способностей. Немыслимо — забрать тело?! Это его, Аллена, жизнь, и он не хочет отдавать её так просто. Зачем же все эти тренировки и драки с акума? Зачем ненависть к Тысячелетнему Графу, копившаяся в глубине души? Чтобы в какой-то момент появился невесть кто и отнял у Уолкера последний смысл жизни?! Не бывать этому! Неа уворачивается филигранно, и Аллен неудачно попадает кулаком прямиком в деревянную стену, пробивая ее насквозь. — Неужели ты не понимаешь? — спрашивает Ной, хватая экзорциста за руку, застрявшую в гниющем дереве. Аллен при этом дёргается, пытаясь скинуть с себя чужую ладонь, мечтает освободить попавшее в западню запястье, прилагает к этому усилия, но ничего не выходит: по ту сторону ветхих досок его крепко-накрепко кто-то держит, кто-то третий, кто-то чужой. Паника пляшет в серых глазах, и Неа лишь больше раззадоривается, — У тебя нет никакого выбора, Аллен. Если бы не я и ты, и твои друзья, и даже твой «дорогой» учитель Кросс умерли там, в Ковчеге. Твоё тело уже моё, лишь потому что без меня тебя существовать не должно. — Я всеми силами сохранял жизнь не для того, чтобы ты отнял её! — рычит Уолкер, пытаясь ногой задеть Ноя, — если тебе так нужно пробудиться, сделал бы это раньше, когда твой братец отрывал мне руку! Даже невооруженным глазом видно, что действия Неа пробуждали злость в Аллене. Всё то, что копилось годами: все травмы и унижения, все те невыплаканные слёзы, — Неа, как настоящий Ной, чувствовал. И это правильно, да, Аллен. Чем больше ты испытываешь ненависти, чем больше душа твоя страдает, тем проще пробудиться, перебороть чистую силу, с которой ты рождён. — Ты про Тикки? — Неа убирает руку ровно в тот момент, когда по ту сторону нечто стало затягивать Уолкера к себе. Мальчик дергается, но безуспешно; видимо, единственное, почему он всё ещё не начал атаковать в полную силу, так это осознание нереальности вокруг. Зря. — Твоя чистая сила знатно мешает мне, но это не более, чем просто дополнительное препятствие. — У тебя не получится, — скрипит зубами Аллен. Орден поможет ему, обязательно поможет. Остановить пробуждение генов, огородиться от сущности, что томится внутри. — А? — Ной уставился на него, как на дурочка. Уолкер от этого поморщился, совсем не понимая, в чем дело. Видя это, Неа чуть расслабляется и пожимает плечами, — Орден тебе не поможет. Скорее наоборот, покалечит. — Ты читаешь мои мысли?! Неа грустно улыбается, отводя взгляд в сторону. Стремление пробудиться одолевает каждого Ноя, даже если у него это получается с ощутимой тяжестью; с другой стороны, парень уверен: Аллен захочет слиться с ним в единое целое рано или поздно. Лучше, конечно же, рано. После множества затаённых обид, брать вверх над чистой силой у него получается всё лучше. Остались считанные дни, когда Уолкер наконец положит душу на алтарь семьи, в этом нет никаких сомнений. — Ты боишься? — Неа пододвигается ближе. На этот момент юный экзорцист почти на половину утонул в стене, отчего вид его был весьма забавный, хоть Уолкер и старательно накладывает на ситуацию оковы серьёзности. Ах, если бы взглядом можно было убивать… Экзорцист из кое-кого был бы еще лучше. От этой мысли стало смешно, и Ной не постеснялся рассмеяться. — Не переживай, Аллен Уолкер, — его лицо приняло более серьёзное выражение, когда Нея коснулся чужого лба указательным пальцем. — скоро ты не будешь бояться ничего.***
Пробуждение никогда не было таким болезненным, как сейчас. Все тело билось в мелкой дрожи, а лоб чесался настолько сильно, что Аллен не удержался и принялся царапать его с невиданной ранее силой. Воспоминания Неа медленно проникали в голову, вытесняя собой все «не нужные»; Уолкер испуганно встает с кровати и бежит к раковине, несколько раз спотыкаясь о собственные ноги. Холодная вода немного снимает боль, и экзорцист умывается так тщательно, как только может, лишь бы боль в голове отпустила… А она и впрямь медленно уходит, ускользая под массирующими движениями пальцев. Мальчишка тяжело дышит, крепко сжимая металлическую раковину в ладонях. Мокрые волосы сосульками свисали вниз, а капельки воды уверенно падали на слив, создавая причудливый ритм. Поднимать голову не хотелось. Аллен был знаком с тем, как отражение бывает обманчиво, а сейчас головой он понимает, что пробуждается; значит ли это, что теперь видеть Неа придётся намного чаще? К счастью, в зеркале отражался он сам, а не кто-либо другой: все те же седые волосы — последствие роковой встречи на кладбище пару лет назад, — глаза цвета закаленной стали, и мягкая молочная кожа, совсем не отдающая серостью. Кроме маленьких ранок на лбу ничего необычного нет. Глубокий вздох помогает успокоиться и перевести дыхание: Аллен заваливается на кровать, запрокидывая голову вверх. Сон был отвратительным и до жути пугающим; парню не хотелось бы когда-нибудь вновь оказаться в той ветхой лачуге, но каждый раз, стоило прикрыть глаза, как запах сырости ударяет в ноздри, лишая Уолкера покоя. Семья Ноя… Его семья? Он медленно переваривает новую информацию, которая ощущалась как неожиданно резкое воспоминание. Неа поделился с ним памятью, дабы поиздеваться, или это первый этап пробуждения? Как бы то ни было, думать сейчас не хотелось. Накинув форму, Уолкер решает покинуть Башню. Аллену подумалось, что прогулка хорошо скажется на внутреннем состоянии, тем более его одолевала потребность в свежем воздухе. Оставаться запертым в четырёх стенах для него равносильно тому, чтобы собственноручно закрыть узкий гроб, в коем рано или поздно он и сгинет. Бред. Сердце колет множеством иголочек, так, будто где-то существует кукла-вуду, невзлюбленная кем-то очень агрессивным. Аллен старается делать вид, что ничего не происходит, что всё в порядке; мальчику всего лишь нужно подраться с акума, возможно сходить за чистой силой, принести её в Орден… Заниматься Ковчегом сейчас хотелось меньше всего. Он уверен, стоит прийти в ту комнату, и воспоминания бурным потоком настигнут, ударяя острым клинком в спину.***
«Вечереет,» — думается мальчику, сидящему на холме ближайшей деревеньки. За сегодняшний день акум не повстречалось, и даже немного жаль — в пылу сражения Аллен наверняка бы откинул воспоминания Неа в сторону, отдаваясь работе на все сто процентов. С головой нырнуть туда, откуда возможно больше никогда не вынырнешь — уж лучше так, чем рефлексировать о том, что уже неизбежно. Нет, Уолкер ни в коем случае не смирился со своим неожиданным пробуждением; напротив, отрицает, как может, но почему-то всё равно цепляется за обрывки чужой памяти. Где-то там, в новом Ковчеге, у него есть… Семья? Настоящая, верная и любящая — семья Неа. Не Аллена. И члены «его» семьи далеко не так добры, как можно подумать: один из них, Тысячелетний Граф, играется с людскими душами, как маленькая девочка с куклами. К слову, и такая там тоже была, хотя, Аллен бы сказал, что для ребенка Роад слишком безумна… А еще там есть Тикки, который чуть не убил его какое-то время назад. «Красивая тварь,» — думается мальчику, и он озлобленно пинает камень. Закат сегодня особенно красивый, а воздух действительно свеж и приятен. Ему хотелось бы застыть в мгновении навсегда, никогда более не встречаясь с невзгодами. Но мысли всё же неуверенно двигались в сторону Ноев. Аллен чувствует тоску по так называемому «дому» — она не его, а Неа, но тем не менее трогает струны души, как настоящая древнегреческая муза. «Ты — Ной,» — напевает ветер, приносящий к уху щебетание скворца, — «Ты сверх человек, унаследовавший гены Ноя, старейшего апостола. Пробудись» — Нет, — в слух отвечает ему мальчик, мотая головой. Это невозможно, это просто бред! Не может экзорцист вот так взять и сменить сторону. Бог дал ему чистую силу, выбрал для того, чтобы Уолкер положил конец тирании Графа. «Бог желает конца света: именно поэтому он подарил армию акума» — всплывают в разуме слова Роад, некогда оброненные ею в пылу сражения. Тогда Аллен не поверил ей, но сейчас… Что-то в груди сжималось так, будто он наконец осознал истину. А если это действительно так? Люди разоряют землю, они — паразиты, заселившие планету. Мерзкие и жалкие, готовые отнять последнее для собственного удовлетворения. И Уолкер знает, что это так, знает, и от этого дрожь в руках становится сильнее. Голову снова ломит от боли, а жар распространяется по телу. Ему кажется, будто он горит, но на сей раз любое движение отдает такой агонией, что, возможно лучшим решением было бы не сопротивляться? Сознание покидает голову постепенно; это похоже на сон, в будущем очень-очень долгий сон. Медленно приходит осознание, что здесь что-то не так. Тело возбуждено до предела, даже дуновение ветерка становится испытанием на прочность. Аллен задыхается, не в состоянии вздохнуть, и тем не менее усталость накрывает с головой. Неужели он так и проиграет? Напрягаясь в последний раз, мальчик активирует чистую силу, и от сопротивления светлой и темной энергий всё его естество будто прокручивают в мясорубке. Аллен кричит достаточно громко, чтобы встревожить живущих в деревне людей, но разве сейчас его это волнует? Он с грохотом падает на землю, наконец делая долгожданный вздох. Солнце почти зашло за горизонт. Возвращаться в Орден в сумерках было не очень хорошей идеей; стоило это сделать куда раньше. В таком случае ему наверняка бы помогли бороться с внутренним «я», а возможно даже придумали способ избавиться от Неа раз и навсегда? «Или заперли с пробирками где-нибудь на минусовых этажах башни, где единственный исход - сойти с ума,» — отчего-то думается ему. Уолкер не понимает, его ли это мысли? Да и, в прочем, не важно — после истории Линали ему кажется, что экзорцисты промышляют и чем похуже, так что закрыть потенциального Ноя в подвале вполне в их стиле. Чёрные сапоги уверенно идут по каменистой дорожке, сплошь и рядом усеянной деревьями по краям. Штаб, спрятанный от всех, был скрыт глубоко в лесу — это не нравилось тем, кто возвращался с миссии поздней ночью, но они, как правило, были не одни, а в сопровождении искателей. Это Аллен, улизнувший из Ордена тайком, рисковал наткнуться на кого-то в этих потёмках. Голова болела по-прежнему сильно, и в какой-то момент Уолкер был уверен, что сильные спазмы повторятся вновь. Становилось интересно, где же он так сильно провинился, раз судьба мучила его так рьяно? Мотнув головой, мальчик обнаружил слева от себя поваленное дерево. «Как кстати,» — подумал он, решая немного передохнуть. Дорога была не близкая, даже если изначально Аллену не хотелось убегать далеко; присев на древесину, мысли вновь неумолимо вернулись к Семье Ноя. Ещё пару дней назад Аллену было бы трудно поверить, что при рассуждениях о Графе сердце может биться так часто не из ненависти. На мальчика нападала тоска, и он устало потирает глаза; отчего-то ему казалось, что жизнь играет с ним в злую шутку. Стыд и совесть грызли сердце экзорциста, совсем так же, как однажды Тикки Микк огладил его белоснежной перчаткой. Может ли он называть себя посланником Божьим, когда сам по себе не более, чем сосуд для живущего внутри монстра? Чистая сила в руке даже сквозь перчатку мерцала зелёным цветом, напоминая Аллену о том, кто он. Экзорцист. Пришедший в мир для того, чтобы избавить человеческие души от заточения в акума. Так почему же так тяжко? Вся его жизнь не более, чем череда испытаний. У него нет семьи, единственный, кого бы он мог так называть, уже мёртв. Учитель Кросс, забравший мальчишку с того кладбища, оказался самым главным триггером в жизни Аллена. Он всё еще является к нему кошмарах с тем молотком, которым отлупил «глупого ученика», прежде чем отпустить в свободное плавание. Даже если когда-то Уолкер и хотел видеть в нём нечто большее, быстро отказался от этой идеи. Кросс никогда бы не заменил Ману. Если задуматься, можно ли назвать Орден семьей? Да, она странная, но всё же — семья? Нет, это вряд ли. Такие люди, как Канда, не могут быть семьей. Даже среди Ноев не принято называть друг друга пушечным мясом, а они — Аллен был уверен — хуже людей. Неожиданно, кто-то хватает мальчика за шею, незаметно подойдя со спины. Аллен обрывисто вздыхает, хватаясь за руку незнакомца, но безуспешно — хватка просто прошла мимо тела. «Эта способность…» — Уолкер понимает всё слишком быстро. Чистая сила активируется с явным промедлением, и Ной за спиной, громко смеясь, сцепляется в плечо. Как же знакомо. У Аллена вся жизнь пробегает перед глазами; он дергается так, как может, а сдавленный крик глушит оказавшаяся на губах вторая ладонь. Ему больно и он точно знает, что это конец. Вот он и умрёт? Возможно, уж лучше так, чем если бы ему пришлось отдать тело Неа? Уолкер мелко дрожит, еле сдерживаясь. Лишаться чистой силы так тяжело для него — рука, даже если и проклятая — была частью тела, прямым его продолжением, его оружием. У Аллена и осколка чистой силы, с которым тот родился, самая прочная связь, которая вообще может быть между человеком и светлой энергией. Даже после прошлого уничтожения она восстановилась спустя время; не исключено, что на сей раз будет то же самое. Тикки из тех, кто умеет передвигаться абсолютно бесшумно, ведь ему достаточно только пожелать и тогда все его тело пройдет мимо сухих листьев и веток, не давая тем хрустеть, а Аллен, занятый самокопаниями, совсем не обращал внимания на возможную слежку. Это и стало роковой ошибкой. Сейчас Ной сдавливал горло с таким рвением, будто еще чуть-чуть и сломает позвонки; в глазах темнело, а мозг работал хуже, чем до этого, хотя казалось бы, ниже уже некуда. Эта смесь боли и унижения в купе с исчезнувшей чистой силой дала толчок. Ненависть окутывает каждого Ноя, и Неа, как бы не отличался от семьи, не был исключением. Уолкер жалеет о своей слабости, ненавидит себя за нее, ненавидит Тикки, пришедшего к нему так неожиданно, ненавидит учителя, заставившего ученика мучиться и выживать. — Тикки, — из размышлений Аллена выбивает раздосадованный голос Роад, — Ты обещал, что дашь мне поиграть с ним! Обе руки Тикки проходят сквозь тело Аллена и мальчик, хватаясь за горло, хрипло кашляет, в эту же минуту вскакивая на ноги и оборачиваясь. Мужчина в черном фраке и с таким же цилиндром, приветливо улыбаясь, смотрел на него с ехидством и уверенностью, как будто это не он только что собственными руками чуть не задушил человека. Придерживая то, что осталось от руки, Уолкер поджимает губы и хмурит брови, стараясь оценить свои шансы. Его раскрасневшееся лицо сильно контрастировало с тем, каким оно было обычно, а на шее виднелись синеющие кровоподтеки. Очень помятый вид сильно контрастировал с тем, с какой ненавистью Уолкер уставился на Ноев. — Не ожидал встретить тебя сегодня, малыш, — поставленный голос Тикки звучит как никогда сладко. Их взгляды встречают друг друга, и между врагами вспыхивает искра страсти и буря противоречивых эмоций; укор, с которым Аллен давит на Тикки разбавляется неровными дыханием Ноя и дрожью ресниц, обрамляющих золотые глаза. Малышка Роад покачивается на собственных ножках, совсем не желает отдавать долгожданные минуты встречи с экзорцистом, но вряд ли Микк в данный момент может поделиться. — Это мои слова, — Аллен еле стоит: сразу несколько напастей не дают ему спокойной жизни. И почему именно сейчас эти двое пришли по его душу? — Что вам нужно?! Неужели, после случившегося в Ковчеге он стал нежелательным лицом номер один в списке Графа? Что ж, это было бы вполне ожидаемо, учитывая, сколько палок он навтыкал в чужие колёса. Если бы не он, не было бы у Ноев столько проблем, так что ожидаемо, что избавиться от него пришло сразу двое. Шестеренки в голове крутились с усиленной скоростью, ибо решать что-то нужно, как можно скорее. Чистая сила разрушена, отчаяние в голове так и норовит удушить, а тело столь непослушно, что и драки толковой не получится. А еще хуже — боль, пропитавшая каждую клеточку тела, словно сироп - бисквит торта. Экзорцисту дурно, и он не уверен, что сможет выйти из ситуации живым. Уолкер надеется, что отчаяние в его глазах не так заметно палачам пред ним — иначе сохранить немногие остатки гордости не предоставлялось возможным. — Аллен Уолкер, — Роад медленно тянет чужое имя, крутя в руке Леро. Тыковка на кончике зонтика взволнованно оглядывается, но не говорит и слова: возможно, ей приказали молчать? — Роад Камелот, — хоть и плохо, но копирует ее манеру речи Аллен. Экзорцист пятится назад, радуясь, что ноги в целости и сохранности. Сейчас лучшим решением будет бежать. Девочка рассмеялась. — А ты забавный! Что, думаешь, мы пришли за тобой? — девчонка с грохотом ударяет зонтиком по земле, отчего тот издает сдавленное: «Леро,» — так и не сумев сдержаться. Роад укоризненно смотрит на него, но, решая, что сейчас не время для перепалок с тыквой, щелкает пальчиками, отчего прямо с неба на нее падает конфета, так успешно пойманная в маленькую ладонь. — Ты попался нам на глаза случайно. — Но это не значит, что ты уйдешь живым, малыш, уж прости. Из-под рукавов рубашки Тикки вылезают несколько тиз — големов-каннибаллов. Уолкер сглатывает, прекрасно помня, как больно одна такая пыталась проесть в его сердце дыру при одной из прошлых перепалок. Стать чужим ужином не хотелось, и потому, решив прервать столь трогательную беседу, Аллен разворачивается и убегает, что сил есть. А было их, ох, как не много… Кажется, Микк дал ему фору, потому что прежде чем заостренная игральная карта попала экзорцисту прямо в спину, прошло чуть больше минуты. Карта с треском застряла в ближайшем дереве, и Уолкер, медленно опустив взгляд вниз, с ужасом понял — она пробила грудь насквозь. Крик боли не заставил себя долго ждать: Аллен упал на колени, придерживая раненное место, и перчатка быстро напиталась кровью. Звук шагов за его спиной — раз, два, три, — и милашка Роад уже обнимает Аллена со спины, а Тикки вслед за ней встает перед ними, явно контролируя ситуацию. — На этот раз я дождусь твоей смерти, малыш, — обещает он, — даже если у нас есть дела… Теплые объятья Роад немного успокаивают Аллена, что само по себе абсурдно. Девочка всегда являла собой очень странную натуру: это уже не первые и не вторые подобные обнимашки, несущие в себе ничего приятного и по истине доброго. Скорее, Камелот просто тактильная? И тем не менее, она пробуждала в Аллене то, что тот пытался подавить в себе. Кажется, Тикки вновь засунул в него голема и тот медленно поедает вражеские легкие. Боль и моральная, и физическая наконец прорывает плотину, сдерживаемую остатками мужественности и силы воли. Мальчик кричит, надрывая глотку; отталкивает Роад, но вовсе не спешит убегать или нападать (в этом смысла и не было). Мелкая дрожь похожа на предсмертную агонию, но все же отличается от всего увиденного ранее. Аллен падает на землю, извиваясь в конвульсиях, пока на лбу краснеют ромбы. Еще немного и вылезут полноценные стигматы, но уже сейчас Ноям стало понятно, что происходит — глаза Аллена, мокрые и опухшие, взирали на них с золотым отливом. Именно за этим они и прибыли в окрестности Черного Ордена — им стало известно, что совсем рядом здесь кто-то из семьи безуспешно пытается пробудиться, и потому Граф велел сходит за ними. Конечно, они рассчитывали найти не этого Ноя, но раз уж так все удачно сложилось… Убить его без решения Графа было бы слишком неправильно. Кожа мальчика медленно серела, оповещая по полнейшей кончине Аллена Уолкера. Подумать только, пару мгновений и его личности больше не существует; Тикки даже немого жаль — мальчик пришёлся ему по душе. И Уолкер прекрасно понимает, что с ним происходит. Знает, чувствует, как темная энергия больше не встречается со светлой, как вокруг клубится тьма, поглощающая душу. Стиснув зубы и сделав глубокий выдох, мальчик не согласен с таким решением небес. Приложив все оставшиеся усилия, он бьется головой о высохшую, притоптанную и от того твердую землю головой, моментально теряя от этого сознание. Процесс, если и не был остановлен, замедлился до несущественно низкой скорости.***
— Граф, что вы будете с ним делать? — слышится заинтересованный голос. Такой знакомый и приятный, родной и так давно забытый. Аллен даже сквозь сон не может устоять перед желанием потянуться на источник звука, но его вовремя встречает суровая реальность. В то же мгновение, как он пробуждается, тело пробивает мелкой дрожью, и парень не может не заскулить: по голове словно били молотами (а он знает какого это), ноги сводило судорогой, а одной из рук он вовсе не чувствовал. Дернувшись, Аллен понимает — его тело крепко-накрепко примотано к чему-то таким образом, что пошевелится не получается даже при всём желании. Кто-то возле него зашевелился; спустя мгновение раздался скрежет двери. Уолкер пытается открыть глаза, но его приветливо встречает темнота, не дающая разглядеть хоть что-то — повязка прилегала очень плотно. — Кто здесь? — собственный голос не узнать, даже если постараться. Из-за криков Уолкера связки пострадали, а горло будто обожгло перцем. Да, точно… Тикки душил его, и теперь на шее наверняка алеют яркие пятна. Возможно, пару таких есть и на щеках, ведь Микк так старательно прикрывал ладонью рот экзорциста, лишая Аллена возможности своим воплем призвать кого-то. Мальчик чувствует, как мягкая перина возле него прогибается. В ноздри ясно ударил аромат свежести и чистоты: одеколон человека — Аллену хотелось верить, что человека — оказался невероятно приятным. Ладонь незнакомца ложится на уолкерскую щеку и немного оттягивает её — кожа у незнакомца холодная; экзорцист напрягается. Температура тела Ноев точно такая же, как у любого другого человека. Холодно может быть только от… — А... Ак, — хрипит парень, изворачиваясь. Не хватало еще умереть от акума вот в таком положении, но и поделать Уолкер ничего не может. Мальчик сдавленно скулит, дергаясь снова и снова, пока неизвестный человек не решает снять с него повязку. Первое, что бросилось в глаза — черные стены и темнота за окнами. Уже была ночь? Наверное это так. А потом у Аллена прихватило дыхание. Возле него, совсем рядом, сидел Тысячилетний Граф в своем костюме, и в Уолкере столкнулись сразу два совершенно противоречивых чувства. Ненависть и злость руководили Алленом. Тоска и раскаяние были спутниками Неа. — Я очень удивлен, — сознается Граф. Уолкер отвел взгляд, стараясь не смотреть на него. Кажется, Адаму это прошлось не по душе, — смотри на меня, Неа, — потребовал он. — Я. — пытаясь съязвить, открывает рот Уолкер, но вновь встречается с жуткой болью в горле. Это было похоже на то, если бы он проглотил огромный кусок хлеба, что в итоге застрял в гортани, исцарапав собой всю поверхность. Не смотря на то, что Аллен из всех сил сопротивлялся, Неа уже в большей степени имел над ним контроль, и, как бы Уолкер не старался сохранить человечность, Ной в нём выигрывал. Мотнув воспалённой головой, мальчишка громко кашляет, прежде чем наконец посмотреть на своего надзирателя. Золотые глаза встретились с очками Графа, за которыми трудно понять, что же тот испытывает. Возможно, ему даже безразлично? Или еще хуже — мерзко и отвратно? В любом случае, Неа взял на себя ответственность отдаться эмоциям за них обоих. — Граф, — сдавленно скрипит Кэмпбелл, стараясь вложить в это слово как можно больше искренних чувств. Его память по-прежнему повреждена, как и у многих сразу после пробуждения, но самое главное он помнит отлично. Предательство отложила на душе мальчика свой отпечаток очень ярко и четко, из-за чего ему и было так паршиво. Кожа парня посерела, а лоб усеяли с десяток стигматов; Неа наконец-то пробудился целиком и полностью. Он всё еще конфликтовал с другим своим «я», но уже уверенно контролировал его. Нет сейчас Аллена Уолкера, нет его привязанностей и чувств. Они проявятся только когда Ной сам этого захочет. Если Неа примет человеческий облик, бывший хозяин тела вернется, но уже далеко не таким, каким был раньше. Так должно быть — Аллен осознает истину и примет себя в качестве Ноя. В конце концов, их разумы сольются воедино. Регенерация горла заняла не очень много времени, но всё же весомо больше ожидаемого; скорее всего верёвки, кои обвязывали его руку и ноги, являлись далеко не самыми обычными. — Неа Д.Кэмпбелл, ты осознаешь, что сделал? — спрашивает его Граф, — И понимаешь ли, что после такого и я, и все члены семью постараются превратить твою жизнь в ад? — Граф, — виновато тянет Ной, — Я сожалею о своём поступке. Кажется, такой ответ Адам не ожидал услышать. — Тогда я жду от тебя раскаяния, Неа. Ной отводит взгляд от Графа, когда жгучий стыд опаляет легкие. Когда-то белый Ковчег наполнял детский хохот и беззаботное веселье двух близнецов. Неа и Мана всегда держались рядом, пока взрослые Нои ходили на миссии. Их мать Мария растила своих мальчиков в любви и достатке, а отец Адам, когда не был обременен сценарием по разрушению мира и исполнению воли Божьей, играл с ними в прятки. Жизнь тогда казалась раем. Но всё изменилось, когда с годами Неа пробудился, с Мана — нет. Именно тогда, кажется, и начался весь тот ужас, последствия которого мальчик пожинает и сейчас. — Мана, — имя брата приносит немало боли, — никогда бы не смог пробудиться. Я помню, как осознал это. Мана был человеком, самым обычным человеком, — Неа поджимает губы. Ему казалось, что это объяснение уже о многом говорит. Смотреть на отца невыносимо, и Кэмпбелл даже не хочет пытаться. Неа всегда считал, что люди по сути своей отвратительны. Об этом чуть ли не кричал каждый из членов семьи; букашки, не стоящие внимание, паразиты, не сумевшие познать истины Божей. И маленький мальчик был в этом уверен. Они с братом оба были одного поля ягоды, оба жили с этой верой в сердце, растя в душе ненависть к чужакам. Однако, когда старший брат, вопреки ожиданиям большинства, не смог раскрыться, стало ясно одно — он такой же, как и все те термиты вне Ковчега. Пробудившись в подростковом возрасте, Неа навсегда подростком и останется. Точно так же, как и Мечта — навеки ребенок, Шерил — взрослый и опасный манипулятор, Неа — заложник собственного юношеского максимализма. — Я хотел помешать уничтожению человечества, потому что мой брат — человек, — наконец выдает он, пробыв в своих думах, кажется, несколько минут. Благо, Адам давал ему время собраться с мыслями, — Я думал, раз он такой, то и все такие. Я ошибался. Понаблюдав за людьми по ту сторону личности Аллена Уолкера, я понял, что хорошим среди всех человечков был только Мана. Ну вот, опять он расчувствовался. Возможно, это у них семейное? Неумолимо по щекам скатилось несколько слёз, и Ной постарался скрыть свое лицо от взгляда отца. Адам ничего не говорил, будто выжидая еще каких-нибудь слов от сына, и Неа, в конечном итоге, продолжил свою мысль. — Я виноват в том, что сорвал ваши планы, Граф. Мне жаль. — Изначально я хотел оставить тебя в этой комнате, — вдруг говорит старший, — Запереть здесь до тех пор, пока не пробудится Вайзли. А затем ввести в транс, покуда твое тело навеки не останется лежать. Неа кивает, согласный с таким решением. Предатель и изменник должен быть обезврежен, но если его просто убить, то рано или поздно мальчишка снова пробудится. Тогда логично будет остановить его иными способами… Даже если для этого придётся оставить сына инвалидом. Хотя, конечно, для себя Кэмпбелл такого не хотел. Но всё равно был согласен, если это в итоге поможет восстановить прежние отношения. — Неа, мы семья, — продолжает Граф. Ной чувствует, как путы ослабевают, и сердце заливается счастьем и лёгкостью. Мальчик поворачивается на Адама, и впервые за последние тридцать пять лет видит отца таким, какой он есть: без костюма, настоящего и до приятного знакомого. Он бросается к нему сразу же, когда нити окончательно сползают с конечностей. Объятия не такие крепкие, как могли бы быть, ведь у него по-прежнему отсутствует рука, но тем не менее, Неа счастлив. Адам в ответ прижимает его к себе, и Кэмпбелл позволяет себе вжаться в тело Графа. — Не думай, что ты прощён окончательно, молодой человек, — звучит суровый голос Адама, и Неа отодвигается от него. Конечно, глупо было бы предполагать, что предательство простят спустя один разговор, — Ты наказан. Пока я не решу, что ты прощён, выход из Ковчега для тебя закрыт. Выражение лица Неа меняется с радостного на серьезное. Он вздрагивает, как от паров кипятка — что значит, выход из Ковчега закрыт?! Для Кэмпбелла смысл жизнь — борьба; он сильный воин, и наверняка пригодится в сражениях с Черным Орденом, а зная отца, тот может выпустить его за стены Ковчега и через условные лет сто. Ной понимает, что не может сейчас противостоять этому решению Графа — не в том он положении, чтобы выбирать. Для любого в семье решение Адама сродни приказу, который нельзя ослушаться, даже при всём желании. С другой стороны, Ной понимает, почему отец решил именно так. На земле у Аллена осталась вся его жизнь — друзья из Ордена (даже если лично Неа они не нравились), учитель Кросс (с которым у Неа хоть однажды и велась дружба, узнай генерал, что сейчас Кэмпбелл переметнулся назад на сторону врагов, не стал бы медлить в попытках убить), а так же множество человечков, желания защитить которых у Аллена всегда было хоть отбавляй. Неа все еще не ужился с Уолкером, и нельзя сказать точно, какие чувства испытает, встретившись лицом к лицу с кем-то, вроде Лави. Ученик книжника был для экзорциста одним из самых близких товарищей. Благодаря темной материи, вся сущность Неа подавляла привязанности к кому-то, кроме семьи, но в человеческом обличии… Неа уверен, что рука его дрогнет в битве. А этого нельзя допустить; видимо, поэтому Адам и решил, что делать там ему нечего. Да и, возможно, он еще не уверен в искренности слов Четырнадцатого. — Я понимаю, Граф. Спасибо Вам за Вашу милость, — парень с благодарностью принимает наказание. Оно могло бы быть в разы хуже. — Я рассчитываю увидеть результат, — оставляет свое слово Граф, — через час будет семейный ужин. Я хочу, чтобы ты на него немного опоздал.
