Вонь

      Намгю упирается ладонями в стену. Прежде чем прильнуть щекой к холодному кафелю, он бросает короткий взгляд себе за плечо, находя Таноса глазами за какое-то мгновение до того, как тот впивается зубами в основание его шеи, прижимаясь к нему сзади, за чрезмерно быстрые секунды «до» спешно сдернув с него зелёную кофту и бесцеремонно, почти грубо оттянув назад ворот белой футболки, беспощадно растягивая ее. Он шумно и судорожно выдыхает, ощущая, как жадно человек позади втягивает воздух у самой его кожи, паралельно вгрызаясь в нее как в хороший кусок мяса, полученный, должно быть, после исключительно веганской диеты из орешков и воды, на подобии которой их держали здесь – Намгю оправдает именно ей то, как по удивительному совпадению, в один момент с таким совершенно звериным и глупым жестом, на срок, опять уместившийся в мгновение, подгибаются его колени.       Он остро чувствовал время, и то, чем ему так нравились эти таблетки, было тем, насколько отчетливо, но прекрасно ощущался мир вокруг. Он был в нем. Был. Он чувствовал всё, абсолютно всё – холод под щекой и пальцами, жесткость стены под телом, передающийся через одежду запах Таноса, который триста восьмидесятая тупо морщась звала вонью, слышал чужое дыхание, со вздохом будто пытающееся высосать из него душу, чувствовал, насколько горькой и вязкой была обильно наполнившая рот слюна, слышал, как за дверью туалетной кабинки раздавались шаги, кажется, минимум шести пар ног, чувствовал, как жгло губы, опухшие и как будто вытекшие за свои края и ещё раз чувствовал как в него упирался чужой член, пока его собственный напрягался не меньше – обилие обострившихся восприятием ощущений дарили ему кайф, зашкаливающий где-то в растекшихся и опустевших висках, между которыми явно протянули полую связующую трубку, по которой ощутимо, но невесомо проскальзывало всё, связанное с бесконтрольно плещущимся удовольствием, взбивающимся пенкой.       Руки, залезшие под футболку, вместе с ртом, вновь налегшим на него, с такой ощутимо жмущей тяжестью такого ощутимого тела заставляют ответно попробовать залезть и налечь на стенку от того, как обожгло, ошпарило и прибило его после такого банального сочетания прикосновений, вызвавшего волну мурашек и странное движение, сначала подающееся назад, затем вверх на носочках и вновь опрокидывающееся на стену грудью, совместившее в себе и рефлекс вывернуться, и мгновенно сработавшую тягу попытаться взять и ощутить больше, и на половину осознанный отвод бедер назад с выгибом в спине.       Он голоден. И он чувствует, как со рта наклонившейся головы вытекает переполнившая полость, загустевшая и горькая слюна.       Танос дуреет. Он и так дурной, но теперь, когда примявшись, под ним расстилается и приминает не такие толстые туалетные стены своими мягкими лапками абсолютно манящая его киска, он натурально сходит с ума, пытаясь чувствовать всё больше и тянуться ко всему, что доступно и недоступно, в собственной жадности напоминая голодного ребенка с вазой конфет и фруктов или такого же кобеля, дорвавшегося то-ли до миски с необглоденными костями, то-ли до течной суки. Возможно, и до того, и до другого – ощущаемости и вкуса Намгю для него наконец достаточно даже без рук того, пусть он не прекращает звереть так, будто его продолжают держать на голоде. Дорывавшийся только до повседневных прикосновений чужой инициативы, теперь, он имеет всю чужую спину под своей грудью и всё тело в руках, которыми он жадно выискивает что-то по чужим бокам, на пробу сдавливая их слабо отросшими ногтями и наконец спускаясь ниже, испытывая накалившиеся, что свои, что чужие нервы ответным толчком сквозь слои одежды в чужие, заботливо подставленные ягодицы, одной лишь имитацией выбивая из зажатого тела сдавленный и краткий, рывчатый звук.       Он лезет к чужим ушам, щекоча нос отросшими волосами натурального цвета, пропахшими здешним мылом для рук, используемым самыми брезгливыми вместо шампуней – аромат стеклоотмывательной чистоты раздражает, но утешающим призом становится запах самого Намгю, который, возможно, уже мерещится ему за чужим ухом.       Свободные, спортивные штаны сдернуты недалеко, по своей воле зависая где-то на середине бедер. Ладони Таноса удобно оглаживают мягкую и негладкую кожу, пробно сжимая, царапая, теперь грубее, настойчивее – за это Намгю уже хотел бы выцарапать ему глаза и вырвать когти, но придавленный к стене может только недовольно растянуть фыркнутый «ц», нелепо проскальзывая пальцами по плитке типа кошки, привыкшей лазать по обоям и теперь никак не находящей за что зацепиться у голых стен.       Тогда, когда жаркие вздохи нетерпеливо, пытливо и растеряно раздаются над ухом, воздух спирает в груди, пока он сначала пытается сделать что-то сам, силясь просунуть руку ниже, но, всё же, сдаваясь, произносит: —В кармане.       Танос чертов варвар. Дикарь. Растянутая футболка задиралась по краю и сползала назад в открытом воротнике, а грубые царапины с укусами жгли и саднили, пока едва не нанося какой-либо ущерб еще и штанам, в одном из карманов, тот все же находит блудными ладонями нечто среднее между кофейным пакетиком и маленьким пакетным бальзамчиком из краски для волос. Когда до Таноса наконец доходит, что перед ним, его движения становятся еще резче и стремительней, так, будто сперма и без этого напором бьющая в фиолетовую голову забурлила в черепной коробке вместе с мозгами пуще прежнего. Кунжутное масло. Порционное кунжутное масло, выдаваемое заправкой к салату.       Разминка не занимает должного времени. Быстрая и сделанная торопливой рукой, она не оставляет Намгю полноценно подготовленым, растянутым, но сил терпеть не было даже у него – если бы Танос не прекратил терзать его одними пальцами, он бы профилактично вырвал ему пару клоков волос, ни о чем не пожалея и лишь больше наслаждаясь усилившейся звуковой стимуляцией – его тянуло нагрузить себя полностью. Ему хотелось оказаться переполненным до краев, достигнуть пика и перелиться за края во всех ощущениях, приносящих сейчас нетипичное удовольствие, на месте которого раньше было одно раздражение от лишних шумов, яркого света, запахов, которые он старался забить и игнорировать, уводя внимание на тактильное, забивая им любые дискофморты. Запахи..       Теплое, неэкономно использованное масло каплями стекало по бедрам и далеко, незаметно в моменте отдавало запахом семечек. Дикий и глупый Танос, щупающий разведеные бедра дерганно сжимающимися руками и ими же лапающий остальное тело, очень близко и заметно в моменте отдавал своим собственным запахом тела – горячим, забивающим ноздри и застревающим в горле, будто мешающим наконец сглотнуть как будто застрявшую во рту слюну, выливающуюся из-за губ и падающую куда-то на одежду.       Чужой запах объемен, местами низок и остер. Слыша его и сытясь им даже через дыхания ртом, Намгю упирается руками о стену, отставляясь назад, выгибаясь и подставляясь. Губы жжет почти как раздвинутую крепко сжавшими его руками задницу, к середине которой отчетливо притиралась головка члена. Он жмурит глаза, припадая перегревшимся лбом к холодной стене, и задерживает дыхание.       Намгю давится воздухом, выбитым из него. Сдержанно тянет звук, подается вперед, чувствует, как к нему норовят оказаться ближе и не без помощи «фиксирующего» его тела и рук пытается смирить рефлексы, пока ему с поразительным подобием плавности стараются засадить плотнее и засаживают, перемещая руки на живот и давлением на тот напоминая дышать, а возможно, и просто мацая его как антистресс.       Грубые толчки выбивают из тела воздух. Сдавленно, голос простанывается на каждый из них, удавленный вздохами, звуками, слюной с новым вкусом от скользкого и грязного, смазанного обмена и ощущениями, как будто окутавшими их странным куполом, переполненным густым и жидким газом, завалившим легкие и прилипнувшим к глотке. Намгю тонет, и попеременно то задерживает дыхание, то рвано и голодно хватает воздух как удушенный, не зная куда деться.       Танос без конца припадает к чужой шее, надплечьям и любой другой попавшейся коже, вгрызаясь в них и упрямо двигая бедрами, с чувством растрахивая чужую задницу. Он внюхивает Намгю у основания его шеи и выше по ней, к волосам, и ниже, и левее, и правее, и где угодно – как порошок, которому не жаль позволить к хуям разъесть тебе нос, ноздри, кожу над губами и в очередной раз прожечь косячным бычком очередное клеймо грешника и нечистивца на душе – Намгю пах еблей, причем всегда, да так, будто его только вынули из под кого-то, в каких-то случаях причесали и поставили ароматизировать всё пространство, нарочно разыгрывая у него нехитрый и неутолимый аппетит, и все это это манило так, что яйца вместе с членом уже как-то сами сразу наливались тяжестью. Ему хотелось, чтобы он пах им и их еблей, смешавшимися с этим его феромоном, вопящим «выеби меня» так, будто телу Намгю требовалось в срочном порядке от кого-то залететь. И он по глупому жаден в маниакальной и тревожной страсти здесь и сейчас, как можно навязчивее и напористее норовя растерзать кошку так, чтобы именно ему досталась роль заветного «папочки», которого навязчиво пытался привлечь этот природный парфюм, одержимо намереваясь довести доверившую свою «течку» ему и жалобно повякивающую кошку так, чтобы она не пожалела и вновь вернулась под него сама.       Толчок за толчком, он сходит с ума от того, насколько много его в чужом теле, насколько туго в чужой дырке, насколько обволакивающе чужое тело, насколько сумасшедше ощущать это, трогать это, трахать это и иметь это под собой, и его протекшую крышу сносит окончательно, и так, что, в целом, всё, что остается в хлипких стенах – инстинкт трахаться и спутанно насыщаться, воспринимая лучшей пищей перекусанную и наливающуюся синим кожу, которую так и тянуло прожевать.       Танос скользит рукой, скользкой от масла, по чужому члену, выдаивая тот складно в нарастающий ритм своих бедер. Намгю концентрируется и растворяется во всех его касаниях разом, ощущая налегшую на него, горячую и через футболку торс, толкающуюся на его член ладонь, толкающийся в него и заполняющий всё тело разом член, мнущую в эту секунду бедро, а в следующую его бок руку и рот, вместе с щекотливо-вымораживающим дыханием накрывающий его шею и в каждую долю секунды всё это, всё разом и всё сильнее с каждым, пульсирующим мгновением. Он приподнимается на носочках, льнет к стене, к чужой груди, бодает лбом и щекой плитку, сходит с ума и по нарастающей, приходящей с давлением, делает паузы в нарастающим, рывочном мычании все короче, при всем этом пытаясь удержаться на ногах.       Танос втрахивает его в стену, с каждым разом всё сильнее норовя выебать из него душу и пробить им в холодную плитку. Слабо хлюпающие, глухо, но заметно хлопающие и стонуще-вякающие, совсем быстрые и понятные своим характером звуки абсолютно заметны и бесстыдны в далеко не приватном помещении. Намгю жмется к стене, отчаянно хнычет и в грубом, спешащем ритме все сталкивается и сталкивается с твердой стеной, которую руки сами по себе все продолжали безуспешно пытаться поцарапать и зацепить, в тщетных попытках только больше обостряя нервы, замыкающие в голове искрами.       У Таноса всё проще. Цепляться за извивающееся, поддатливое тело легко, и его руки делают это сами, инстинктивно и по животному сжимая каждый попавшийся кусок, желая рвать, цеплять и раздирать попавшую к нему в лапы тушку, саму просящую сожрать себя с потрохами этой сводящей с ума вонью, вкладывающей в подсознание грязную инструкцию по эксплуатации подставляющегося тела, разрешающей делать с ним всё и предоставляющей гарантию. Намгю сходит с ума.       Его ноги трясутся. Его руки трясутся. Он почти воет, то закатывая, то сводя глаза и ощущая себя погруженным в какое-то материализовавшееся в жидкость подобие секса, переполнившим его от еще как гнущихся ног до ушей, заставляя захлебываться и погружаться в него только глубже. Чужой член распирает, тянет, почти рвет, а собственный ноет от того, как хорошо объемлела чужая, ритмичная рука под такие грубые и четкие толчки, приходящиеся куда надо. Он совсем беспардонно, по-сучьи зажат, его кровь развращает и сгущает играющая в ней витаминка, поданная ему самой кормящей рукой, он просто трахнут объемным и почти умелым членом до изнеможения и он жалобно скрипит и скулит на околоживотных стонах вместо неприсутствующей у них кровати, чувствуя, как косятся ноги и сводит в животе при вспышках перегрузок в голове, сверкающих яркими искрами.       Между ними не происходит никакого разговора о том, куда кончит Танос – он самовольно и дико, по-животному толкается лишь глубже в нарастающем темпе, жадно сжимаемый сокращающимися мышцами, незадолго после того, как скользить по чужой длине стало легче из-за выплеснувшейся на ладонь спермы. Он не прекращает сразу, как будто пытаясь дальше утрамбовать спущенное внутрь, постепенно замирая спустя не мало времени, теперь вновь увлечась чужим, сгустившимся запахом, скопившимся и по телу, и вокруг, и пропитавшим насквозь одежду.       Штаны Намгю слабо натянуты между разошедшихся голеней, давно пройдя высоту трясущихся коленей и одним чудом удерживаясь от грязного пола, пока растянутая футболка сседает с изгиба плеча, по всем местам свалявшись и скрутившись. Сам он остаточно растекается по стене, стараясь держаться на перегруженных своим собственным и чужим весом ногах, норовящих ослабленно подогнуться и дать ему рухнуть на пол, пока навалившееся на него тело Таноса, кажется, и не собирается сползать, зажимая и удерживая его на месте, растягивая пролетевшие и все равно заметно удлиннившиеся минуты на еще какие-то десятки секунд, в которые тот водит по перетерзанной коже носом с энтузиазмом мусорской ищейки, зачуявшей зип-пакетики, после нахождения которых ее накормят лакомством. Растворенный в проходящих по телу вздрагиваниях уставших и перегрузившихсся нервов, Намгю в целом не возражал, в отличии от их невольных слушателей, явно не испытывающих никакого рода воодушевлений из-за всего удивительного рядом, без которого они так-то тоже не завяли бы от скуки, и которое, лучше бы, не допускали в их памяти к ебени матери. —Ебаные педики.. – Еле различив гневное буровенье, Намгю на какую-то секунду задумался о том, на что триста восьмидесятая скривилась бы сильнее – на «ебаных педиков» или последующий после столь бездарной критики харчок. Нарисовавшаяся в голове картинка кислой рожи дерзкой суки, на которую, вместо пола, плюнул неизвестный, ещё сильнее подняла и без того зашкаливший уровень по максимуму выдоенных из него гормонов довольства.       От самоудовлетворения подобного рода отвлекла только рука, разомкнувшаяся вокруг члена и беспардонно размазавшая липкое семя по его животу, заползая под и без этого перетрепанную футболку и получая за это ощутимый и явно не восторженный тычок локтя под ребра. Рука в кольцах, в подобии попытки задобрения, прислоняется к «размазанному», опухшему рту. Намгю сразу проходит по ней языком, находя таблетку со знакомым вкусом, за это позволяя оставить последний поцелуй за своим ухом и наконец скидывая с себя назойливую псину, как будто и правда воняющей мокрой шкурой.       Он бросает один взгляд за плечо на чужую, довольную рожу и сначала поднимает кофту, перекинутую через бачок туалета, а затем, наконец, натягивает штаны, насытившись в моменте и теперь, первично поправив до жути затраханный вид и раскусив полученную прикормку, выходит к умывальникам, позабавленно хмыкая, вскольз оценивая в заляпанных каплями воды зеркалах масштаб трагедии, создающей из него нечто, напоминающее жертву насилия самого разного рода, и теперь слыша, как за ним остановились совсем недолго раздававшиеся шаги, вновь одним краем взгляда находя в отражении ожидающую фиолетовую макушку, чувствуя, как изнутри течет.