Вкусный

— А где… — начинает Уён, но его перебивают. — Переехал к новому бойфренду, — отвечает Юнхо, сваливая себя на стул и расслабляя галстук. — Давайте просто забудем и выпьем? У всех был тяжёлый рабочий день. Ребята понимающе гудят, накладывают уже готовое мясо, наливают соджу, и всё это — звуки, запахи, цвета, вкус — помогает ненадолго забыться и отдаться моменту. Лишь осознание произошедшего шумит где-то на фоне, словно плохо настроенное старенькое радио: «Тебя бросили, полтора года были зря, он просто нашёл другого, а тебя выкинул, выкинул, прикинь!» Даже статус владельца крупного издательского дома не помог, даже все эти подарки, поцелуи, секс на балконе и путешествия за границу — в никуда и ничто. Наверное, всего было мало, может, его самого было мало… — За новую жизнь! — громко провозглашает Юнхо, и его поддерживает гул голосов. Сладко, приятно, с едва заметной горчинкой — самое оно для того, чтобы утопить прошлое. Лишь бы самому на плаву остаться, но он стойкий, выдержит. — У тебя же на следующей неделе день рождения, — щёлкает пальцами Ёсан. — Хочешь чего-нибудь особенного в подарок? Алкоголь разгоняет тепло по капиллярам. Юнхо жмурится от лёгкой расслабленности, которая накрывает тело и помогает сбавить градус напряжённости, перебивая градусом другим, более приятным. — Хён любит вкусно покушать, думаю, ему надо что-нибудь едовое, — отвечает Уён. — Съедобное? — подсказывает Сонхва, на что Уён фыркает: — Съедобное — это для новичков, а наш Юнхо уже мастер тысячного уровня! Поэтому едовое! — И расслабляющее, а то помрёт посреди недели от тяжести бытия и недотраха, — вкидывает идею Хонджун, и её тут же поддерживают всеми руками и ногами, особенно на «недотрахе». Все, кроме Чонхо, конечно же, который бурчит о том, что затрахали уже своими недотрахами, надо — туалет свободен. Но его привычно никто не слушает. — И такое, чтобы экзотика. — И эротика! А то опять зациклится, а надо… Дальше Юнхо перестаёт обращать на них внимание, опрокидывая в себя ещё пару шотов. Он редко участвует в обсуждениях подобного толка: друзья знают его очень хорошо, и их подарки — лучшее, что только можно получить. Как полуночная подбалконная инструментальная версия вживую «Black suit» во главе с самим Шиндоном, который пел громче всех и держал в руках громадный съедобный сырно-мясной букет. Как ребята уговорили его, Юнхо до сих пор не знает, а эти засранцы только лыбятся и молчат, изредка припоминая позапрошлогодний сюрприз. Потому и отдаётся течению, которое спустя часа три прибивает его к берегу квартиры, где с десяток раз ключ падает прежде, чем вписаться в замочную скважину. Будни проходят на штиле с угрозой шторма, но, к счастью, без значительных изменений погодных условий. И уже в субботу, перехваченный своими друзьями после обеда, Юнхо с завязанными глазами едет куда-то, сидя в автомобиле Сана на заднем между Уёном и Хонджуном, которые бдят, чтобы он не подсмотрел и не испортил себе сюрприз. Их в салоне четверо, остальные «на важном и ответственном задании по случаю тебя». По ощущениям проходит минут двадцать (по сейчасному мировоззрению — всё в жизни конечно и большого значения не имеет, особенно время), когда они останавливаются. Его за руку выводят в потеплевшую свежесть дня, направляют — голосами и руками, разворачивают, иногда заставляют нагнуться или приказывают что-то перешагнуть. Возможно, это фарс, и на самом деле ему ничего не мешает, но Юнхо как всегда следует правилам игры. Он слышит щебет птиц и чьи-то голоса вдалеке. Окружение — запахи весны: едва проклюнувшаяся зелень, свежая земля, тепло, влага. Под веками вспыхивает свет среди темноты, ещё пару раз цепляет рукой ветки, что отвечают колкостью на прикосновения. Наверное, они за чертой города или в районе парка, а, может, это чей-то дом с громадным садом? — Ступеньки! — выкрикивает Хонджун. Высокие, и Юнхо спотыкается, едва не падая, но держащие его под руки сопровождающие помогают устоять на ногах. Шесть ступенек, поворот на триста шестьдесят и рука на затылке, заставляющая поклониться. Любопытство распирает, интересно посмотреть, может, даже удивиться изобретательности любимых бро, но он терпит во имя их же. Юнхо слышит, как что-то отодвигается, а после лёгкий стук, который можно обозвать деревянным. Дверь? — Ну, всё, пришли! — торжественно объявляет Уён. Но снять повязку не позволяют: шлёпают по рукам, ещё и цыкают. — Подожди ты, — бурчит Уён, — сначала инструкции. Юнхо вздыхает, выражая не усталость — заёбанность, но ему снова цыкают, и он послушно замирает. Да и в животе щекочет приятное волнение, потому что верит, что эти засранцы сделают всё для своего бро. Юнхо даже когда-то солнце у них попросил — ради прикола, и ему пихнули Сана со словами: «На, смотри, какое солнышко! Весь мир затмит!» Дурики. — Насладись, отпусти себя и проведи этот день максимально охуенно, — это уже Ёсан, которого в автомобиле с ними не было. Значит, и остальные где-то тут? — Можешь трогать, кусать, мять, брать и вообще делать всё, чего только хочется, — добавляет Хонджун. — Но помни: ровно в полночь аренда закончится, и тебе надо будет вернуться домой. Позвонишь мне или кому из ребят, заберём. А теперь иди, развлекайся. Его пихают, и снова слышит этот звук — будто задвинули дверь. Шум приглушается, как и голоса его друзей. Мгновение ожидания: Юнхо выдыхает, ощущая лёгкую дрожь в руках, когда трогает повязку. Что его ждёт по ту сторону ткани? К чему быть готовым? Да и как тут быть готовым с такими друзьями… Повязку приходится снять: простоять в таком виде до полуночи глупо. И первой его встречает стена из вагами, которая при ближайшем визуальном изучении оказывается дверью. Позади такая же дверь, вокруг стены из деревянных балок и ещё дверь рядом, и Юнхо даже не собирается вспоминать, в какой части города обустроены такие вот домики. Всё равно бесполезно. Он громко выдыхает и легко открывает двери. И пропадает. Обнажённое мужское тело, лежащее на невысоком столике посреди комнатки, заставляет мысли замереть. Поток становится стоячей водой, покрытой корочкой льда, как цветы вперемешку с роллами покрывают чужие грудь и живот, а гладкая ткань белья — пах. Дыхания почти не заметно, как и любого иного движения, будто само время исчезло. Юнхо прикрывает глаза, медленно и глубоко вдыхает и так же медленно выдыхает. Пытается думать — это трудно, но он мальчик старательный, даже получается. И, пока стараясь не смотреть на лежащего перед ним человека, снимает пальто и ботинки. Обыденность действий, их последовательность немного утихомиривает беспокойный пульс. Это всего лишь его подарок с подтекстом — слишком явным, и Юнхо прямо сейчас позвонил друзьям и наорал бы на них, потому что полтора года в порошок одной полуобнажёнкой не сотрёшь. Но… Подходит ближе, замечая стоящие у столика бутылки вина и чашку. Одну? В горле пересыхает, и выпить сейчас кажется лучшим началом. Чужие глаза прикрыты черной лентой кружева. И никакого звука, никакого движения, словно перед ним скульптура. Юнхо хочет коснуться обнажённой кожи, ощутить под пальцами тепло жизни. Но для начала пару глотков, чтобы немного успокоиться. Терпко, с ягодной сладостью и немного кислинкой. Юнхо наслаждается послевкусием, присаживается на пол, чтобы столик оказался на уровне груди. Вино стоит закусывать, это придаст иной вкус блюду, новое сочетание — оттенков, смыслов. Палочек нет, но ему и не нужно. Кусочки небольшие, один легко схватить ртом, губами чуть касаясь груди. Тепло. Россыпь вкусов на языке — нори, рис, рыба, авокадо, сладость и мягкость прикосновения, отчего слегка тянет там, внизу живота. Юнхо хочет сказать какую-нибудь глупость, что-то такое «ты вкусный» или «так хочется всего тебя съесть», но он ещё не настолько пьян. Зато достаточно для того, чтобы вновь ощутить остроту вперемешку со сладостью — теперь языком, слизывая краешек ленточки васаби с ключицы. Возможно, показалось, что чужая рука чуть дрогнула?.. Юнхо повторяет — сначала ролл, затем васаби, оставляя влажный след — притягательно красиво. И хочется, чтобы мокро, чтобы как можно больше слюны, вина, даже слёз — всего. Перечеркнуть прошлое. Кажется, это называется причащение: вино проливается на чужое тело, на еду, даже на пол, но Юнхо не хочет больше думать о том, что правильно, а что нет. Теперь он точно слышит громкий выдох, убирает бутылку и прикладывается губами к груди, захватывая очередной ролл, а доев, влажно присасывается к плечу. Ладонь легонько касается бедра, ведёт выше, к кусочку ткани, ощущая мелкие мурашки. Юнхо наслаждается вкусом, наслаждается прикосновениями и видом на чужие чуть приоткрытые полные губы. Цветы постепенно опадают, всё больше оголяя тело. Юнхо тянется за новой порцией — зубы чуть прихватывают мягенький сосок, нарочно игнорируя еду, и короткий полувыдох-полустон отзывается горячим угольком в нарождающемся костре возбуждения. — Никогда у меня не было таких подарков. Шёпот едва слышный. Юнхо, заворожённый, смотрит на поднимающуюся и опускающуюся грудь — дыхание после укуса чуть заметнее. Рука сжимает бедро и сразу же отпускает, ныряет между ног. Юнхо чувствует, как сокращаются чужие мышцы, пока он прихватывает очередной ролл, пока ногтем проводит по белью, чуть нажимает, и громкое ах! кажется, звенит в ушах. Теперь он достаточно пьян — не только алкоголем, но и чужим вкусом, сладостью и мягкостью кожи. — Я хочу съесть тебя, — шепчет, проглотив очередной кусок. Ему не отвечают, но крупно вздрагивают и сжимают зубы, когда ладонь ныряет в трусы, чтобы сжать член. Осталось не так много: в композиции больше цветов и зелени, чем самой еды. Юнхо хочет поскорее закончить с прелюдией и перейти к десерту. Стянуть с глаз повязку, подхватить на руки и прижать к стене — обожает на весу, обожает держать под контролем, может, поэтому «любовь всей его жизни» и свинтила к другому? Но ведь говорил, что ему нравится, когда контролируют, тогда почему?.. Глупые мысли. Особенно глупо думать о таком, когда решил перевернуть и начать заполнять следующую страницу книги собственной жизни. Без тех, на кого больше не хочется тратить краску. Он продолжает трапезу, слизывает подсыхающие подтёки и медленно ласкает чужой член. Покрасневшие щёки и уши, дёргающийся кадык, стиснутые в кулаки руки и громкие выдохи — этого слишком мало. — Ты можешь быть громким, — оставляя засос под ключицей. Юнхо ощущает лёгкость и немного дезориентированность. Он вытаскивает ладонь из трусов и забирается на стол, перекидывая ногу через тяжело дышащего парня. Остатки васаби с винным привкусом заедаются последним роллом, и Юнхо может наконец провести ладонями по чужой груди к животу, сметая остатки зелени. Липко, но всё равно приятно. Он тянется за новой бутылкой, недолго возится, открывая, и проливает где-то треть, чтобы слизать остатки с накаченных мышц. Сладко — до безумия, до ускоренного сердцебиения и даже головокружения. Слабый вскрик трещиной проходится по тишине, когда зубы Юнхо смыкаются на коже над пупком. И он кусает — ещё и ещё, ощущая, как под ним начинают ёрзать и хныкать, и чувствует всепоглощающий восторг, охватывающий изнутри трепетной волной. — Как тебя зовут, вкусный? — шепчет, зацеловывая укусы. Ответом — слишком громкий выдох вместе с таким хриплым и нуждающимся: — Ми… Минги… Боже, ну сколько можно отвечать по всем параметрам дурацкого списка предпочтений? Нет, он не против, но разве такое возможно? Кажется, да. — Можно мне съесть тебя, Минги? Он ведёт ладонями по рёбрам вверх к плечам, останавливается взглядом на повязке. — Да, — ответом едва слышно. Юнхо подцепляет узоры, полностью стягивая их, чтобы заглянуть в глаза, которые моргают, привыкая к свету. Его друзья — грёбаные гении, если даже здесь учли все предпочтения. Юнхо перебирается чуть выше, чтобы оставить поцелуй ближе к виску. Ему так нравится, так нравится этот взгляд — немного рассеянный, фокусирующийся на его лице, нравятся эти глаза, нос, уши, эти невероятные губы, нравится всё — невозможное сочетание фетишей, или просто он сейчас настолько пьян? Минги всё ещё вкусный, всё ещё липкий, но Юнхо уже хочется просто взять его и отыметь. Поэтому слезает со стола, лишь чудом не грохнувшись, и, схватив парня за руку, рывком ставит на ноги, притягивая к себе. — Мы можем смыть это? — тыльной стороной ладони — от трусов и выше. — В соседней комнате… душевая, — Минги приоткрывает рот, когда большой палец надавливает на нижнюю губу. Красиво, так красиво, что Юнхо поставил бы его в музее современного искусства в центре зала, ещё и под колпак и сигнализацию, чтобы никто не стащил. — Держись за меня. Минги хлопает глазами, и Юнхо сам закидывает его руки на свои плечи, сжимая талию — невообразимо тонкую, шепчет: «Крепче держись, вкусный», — и, с удовольствием проведя ладонями по ягодицам и ниже, подхватывает под бёдра, рывком приподнимая. Может, это не лучший вариант, когда в голове легко-легко, что почти невесомо, но это его желание, а сегодня желания должны исполняться. Чувствовать тяжесть на руках и дыхание ближе к уху, ощущать сцепленные на плечах руки — то, ради чего отдал бы большую часть своей жизни. Вода тёплая, попадает в лицо, пока Юнхо стягивает чужое бельё, при этом оставаясь в одежде, которая очень быстро намокает. Но ему хочется, чтобы всё так, хочется встать на колени, закинуть ногу Минги на своё плечо и целовать упругое мягкое бедро. И позволяет. Сильная и резкая хватка в волосах заставляет зашипеть, вода продолжает заливать лицо, но так реальнее, а чужой вскрик от укуса напрочь отрезает от внешнего мира. Юнхо берёт его здесь же, выключив воду и прижав к стене, как и хотел. Тут есть всё — и баночки с маслами и смазкой, и даже парочка игрушек, которыми обязательно воспользуются, потому что времени ещё много, а они только начали. Ближе к полуночи Юнхо позвонит Хонджуну и потребует номер для продления аренды.