Lassie Come Home

Проведение рождественской встречи стаи МакКолла в доме Лиама — это, мягко говоря, нечто необычное. Он, безусловно, просторнее гостиной Макколлов, которая обычно заставлена ​​коробками с настольными играми, оторванными по углам, и может похвастаться рядами семейных фотографий на боковых столиках (теперь там есть и Алек, самый младший член семьи Макколлов). Дом Лиама, напротив, больше склоняется к минималистичному и скандинавскому шику (как описал его Мейсон, бросив ироничный взгляд на коробку из-под Икеи в подвале), что оставляет подросткам-членам стаи достаточно места на полу, чтобы сесть, но довольно мало, чтобы прижаться друг к другу. Таким образом, Лиам прямо поручил Алеку собрать все одеяла, которые он сможет найти, и притащить их на случай, если обычная встреча превратится в неизбежную ночевку у них дома. Вот почему он смущен, но не полностью удивлен, когда он распахивает входную дверь на приглушенный крик «Эй, у меня тут руки заняты!» и вместо лица и туловища говорящего его встречает башня из разноцветной шерсти. Лиам спешит вперед, чтобы схватить одеяла и убрать их в гостиную, затем возвращается вовремя, чтобы увидеть, как Алек уже устраивается поудобнее, развалившись на обеденном стуле. Лиам закатывает глаза и пинком закрывает входную дверь. — Подожди, не... Причина протеста Алека становится совершенно ясной, когда раздается быстрый стук в дверь. Лиам открывает ее и видит Скотта на крыльце. — Упс, — говорит Лиам с гримасой. — Как ты думаешь, как Алек сюда добрался? — мягко спрашивает Скотт, глупо кивая головой в сторону своей машины. — Летающая метла, — предлагает Алек из-за обеденного стола. — Ведьм не существует, Алек. — Э-э, но ты работаешь на Дитона. — Дитон не ведьма, — говорит Скотт с бесконечным терпением человека, который уже вел подобный разговор со своим недавно усыновленным братом и который ни в коем случае не собирается проявлять сверхъестественную стойкость истинного альфы, чтобы выдержать ответный удар. — Вишневый пирог, — объясняет Скотт, держа в руках завернутую в фольгу форму и направляясь к стойке, чтобы поставить его на стол.  Еще один стук раздается в то же время, когда телефон Лиама гудит от двойного сообщения. Это, должно быть, Мейсон и Кори. Конечно, это двое влюбленных, сжимающие руки друг друга на крыльце, словно они собираются исполнить свадебный марш или, как вариант, поскольку это Бейкон-Хиллз, оказаться втянутыми в отдельные порталы сквозь время и пространство, если они сейчас расцепят свои руки. — Я принес лазанью, — приветствует Мейсон. — О, слава Богу, — выдыхает Лиам, на мгновение испытывая искушение обнять своего лучшего друга, но решив, что сегодня не будет проверять пределы своей ловкости. Вместо этого он мчится обратно на кухню и спешит очистить столешницу от разбросанных свидетельств его последних попыток сделать макароны в презентабельном виде. Мейсон просто хихикает у него за спиной, в то время как Кори излучает осуждающую энергию с одной поднятой бровью, которую Лиаму не нужно видеть, чтобы знать, что она там, большое спасибо. — Мне нужны были резервные копии на случай, если что-то пойдет не так с пастой, — говорит Лиам в свою защиту. — Это паста, — говорит Мейсон, указывая на гигантский поднос из фольги, прежде чем поставить его на стойку, затем делает знак Кори принести второй поднос, — Как плохо могут обстоять дела с пастой? — С Лиамом они определенно могли бы это сделать, — невозмутимо заявляет Кори. Лиам зажимает рот рукой, упертой в бедро, и говорит: — К твоему сведению, мой макаронный салат сделан просто великолепно. Мейсон берет на себя смелость окунуть ложку в текущую смесь в стеклянной миске и прилагает достойные усилия, чтобы не поморщиться. — Сколько соли ты положил? — Что? Я не положил соль. Это сахар. Я определенно положил сахар... — лицо Лиама бледнеет от осознания. Алек, любопытный человечек, каким он был и всегда будет, подбегает, чтобы провести собственную дегустацию. — Соль, — решительно заявил он, — Чувак, ты положил соль. Лиам осторожно обнюхивает содержимое миски и с тоской говорит: — Это... это соль. Я определенно положил соль. Несомненный грохот ботинка по двери заставляет их подпрыгнуть. — Эй, неудачники! — кричит Малия с крыльца, — Я стою здесь уже две минуты с мясом. Лиам выдыхает: — Пожалуйста, не будь грубым, пожалуйста, не будь грубым, — и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, прежде чем распахнуть дверь и увидеть празднично одетого, но недовольного оборотня, протягивающего поднос с... чем-то. К счастью, чем-то приготовленным. — Оленина! — восклицает Скотт с нелепой ухмылкой, — Ты поймала это? — Нет, я пошла на фермерский рынок и попросила маленького старого фермера принести мне оленя, — говорит Малия. Она делает паузу, — Да, я поймала его. — Пять с минусом за сарказм, четыре за доставку, — сообщает ей Алек, хрустя сельдереем во рту. Что — Лиам даже не хочет знать, как и когда он это раздобыл, когда весь сельдерей, предположительно, уже порезан и добавлен в его отвратительный соленый макаронный салат. Малия скалит зубы в игривой отместке Алеку, но не клюет на приманку, а вместо этого принимает нежный поцелуй Скотта в макушку и ставит мясо на столешницу вместе со всем остальным. Примерно через тридцать минут и еще один неловкий танец с открыванием дверей, небольшое собрание завершено Лидией (связавшейся со Стайлзом и Дереком по видеозвонку), и все погрузились в ритмичный хаос, который каким-то образом работает на их стаю. Родители Лиама вернутся только через два дня после поездки перед праздниками, и Лиам в какой-то степени рад этому, потому что, как бы ему ни нравилась свобода сейчас, когда он показал свою волчью сущность родителям, они все еще не стали свидетелями безумия, которое творит стая, когда они почти все в одном месте. В это время Лиам незаметно проверяет свой телефон под столом. За день до этого он отправил Тео сообщение с приглашением — нет, приказом — прийти на рождественский ужин, но, следуя предсказуемому шаблону химеры, Тео оставил его в списке прочитанных без ответа. Лиам знает, что сейчас нет смысла проверять, но он все равно вздыхает каждый раз, когда смотрит на свой пустой экран и не видит новых уведомлений. Он возвращается к разговору, который резко изменился и перешел к решению Лиама принести немного масла из маринованных артишоков в качестве приправы для булочек ручной работы Лидии. — Я не уверен, что артишоковое масло можно считать соусом, — говорит Кори. — Это не так, — говорит Алек. — Да, это считается за соус, придурки, — фыркает Лиам, — Мейс? Небольшая помощь? Мейсон открывает рот с видом человека, который знает, что собирается совершить очередное предательство по отношению к лучшему другу детства и испытать целый двадцатисекундный приступ сожаления по этому поводу. — Я знаю, что такое соусы, и я говорю, что это не он, — считает Лидия. Мейсон щелкает пальцами в ее сторону: — То, что она сказала. Лиам усмехается: — Эм, а как насчет итальянцев? — Итальянцы используют оливковое масло, а не... хрустящую корку на дне банки с артишоками, — говорит Кори. Лиам хватает указанную банку и смотрит на нее. — Вот. Здесь написано оливковое масло. Скотт берет банку из протянутой руки и щурится: — Тут также написано: сульфит натрия, сорбат, нитрит... куча всяких атов и ит... — Дай мне это, — говорит Малия, нетерпеливо щелкая пальцами. Когда Скотт не отпускает банку достаточно быстро, она наклоняется над обеденным столом, чтобы выхватить ее из его руки, откручивает ее и вываливает все содержимое поверх картофельного пюре и оленины. — Я... — говорит Алек. — Это не соус, но его можно есть, и я проголодалась. Теперь это соус. Мой соус. Твоя потеря, — говорит Малия, пожимая плечами. Открытый рот Лиама захлопывается: — Достаточно справедливо. — Но спасибо, что принял нас, — говорит Скотт с полудерзкой, полусмущенной улыбкой, которая свойственна только ему. — Да. Никаких проблем. Лесть действительно смягчает ожог от окончательного предательства собственного альфы, — Лиам делает вид, что ворчит. Он поворачивается к Мейсону, который напрягается, — А ты... Прежде чем он смог продолжить свою, несомненно, креативную угрозу, его прервал звук царапанья в заднюю дверь. Кажется, все остальные тоже услышали это, потому что раздался стук столовых приборов, когда несколько членов стаи остановились над своими тарелками. — Это что-то... скребётся в дверь? — так Кори даёт полезную характеристику ситуации. — Вероятно, нет, — говорит Лиам. Он положил глаз на клюквенный соус и не особенно хочет, чтобы его прерывали. Существо — человек, животное — снова скребется в дверь снаружи. — О, ради Бога, — говорит Лидия, закатывая глаза, — Вы что, кучка сверхъестественных существ или нет? Кто там снаружи? Разве вы не видите? — Звучит и пахнет как собака, — говорит Скотт, проводя пальцами по джинсам. — Могу уловить это своими человеческими ушами, — сухо говорит Мейсон, — Чего она хочет? — О, да ладно, нам нужно быть экстрасенсами? — говорит Алек, — Почему бы тебе не пойти и не посмотреть, чего она хочет? — Хорошая идея, — говорит Мейсон, — Лиам, почему бы тебе не пойти и не посмотреть, чего она хочет? Лиам уже отодвигает свой стул, хотя и корчит рожицу, в основном для виду. — Почему я должен быть тем, кто открывает дверь? — Чувак. Это твоя дверь, — рассуждает Малия, съедая еще один гигантский кусок оленины. Лиам на мгновение задумывается, насколько вопиющим было бы для целостности стаи, если бы он позже снова избил ее за уклонение от мытья посуды. Но Лиам все равно пробирается через кухню к задней двери и распахивает ее. Сквозь сетку наружной двери он различает очертания черной собаки, сидящей на колючем коврике Welcome Home. Хотя собака может быть довольно вольным определением, учитывая, что это животное... откровенно говоря... огромно. Лиам смотрит на собаку, а собака смотрит на него в ответ, широко раскрыв глаза и, как будто, умоляя. — Э-э, — произносит Лиам как гений мысли, — Привет. Собака машет хвостом взад-вперед по крыльцу позади себя. — Ты потерялся? — пытается Лиам. И честно говоря, как только слова слетают с его губ, он почти хлопает себя по лицу от своей глупости. Как, черт возьми, он ожидает, что собака будет с ним общаться? (Разумеется, был тот день в учебном зале после того, как Лиам проявил себя как оборотень, когда он и Мейсон недолго и радостно обсуждали возможность того, что Лиам является своего рода собачьим заклинателем. Эта теория тут же вылетела в трубу после того, как Лиам проверил свои навыки на трех разных соседских собаках и получил за свои старания только лай и огрызки.) (Так что, возможно, он мечтал о настоящей собаке с самого детства, но раньше они его особо не любили. Да, теперь он прекрасно понимает, какая это ирония судьбы — быть оборотнем.) Собака перед ним не подает никаких признаков того, что поняла его. Она также не двигается ни к дому, ни от него. — Ты... голоден? — снова пытается Лиам. На этот раз, после секундного колебания, собака тихонько тявкает и хлопает хвостом. Лиам думает, что он может рискнуть предположить, что это «да». — Эм, ладно, ладно, я сейчас вернусь, просто оставайся тут. Ладно? Никуда не уходи. Шесть голов одновременно поворачиваются, когда Лиам входит в столовую. — Чего он хочет? — спрашивает Кори. — Он убежал? Он все еще там? — говорит Мейсон. — Он все еще там, — сообщает им Скотт. — Ты принесешь ему еду? — спрашивает Малия. Лиам не отвечает, слишком поглощенный тем, чтобы наполнить большую салатницу в своей руке порцией мяса, картофеля, клюквенного соуса и ломтем хлеба (так он хочет дать собаке немного разнообразия — подайте на него в суд). — Он понесёт ему еду, — невозмутимо отвечает Лидия. — Эм... веселись! — кричит ему вслед Скотт, когда Лиам поворачивается и снова выходит из столовой. Лиам отдает ему честь в ответ, прежде чем исчезнуть. Собака действительно все еще там, когда он возвращается к задней двери. На этот раз он отпирает наружную дверь и осторожно выходит в носках, держа их на относительно сухом коврике, чтобы не промокнуть от росистых луж в углублениях дерева на террасе. Он ставит миску на террасу перед собакой, которая тут же оживляется и подбегает, а Лиам опускается, чтобы сесть на полступеньки в дверном проеме, уперевшись одной ногой в край наружной двери, и смотрит, как собака ест. Собака, похоже, осознает присутствие зрителей и смотрит на Лиама с чем-то вроде подозрения. — Я не осуждаю, — говорит Лиам, подняв руки, — Я просто подумал, что составлю тебе компанию. Если, конечно, ты не предпочтешь, э-э, ты не предпочтешь, чтобы я не смотрел. Потому что я могу... я могу это сделать. Я могу просто отвернуться. Ммм, мясо может быть немного жестковатым, но я старался, чтобы тебе дали кусочки поменьше, а хлеб... Лиам тут же вспыхивает от удивления, когда понимает, что собака смотрит на него с выражением, которое он бы назвал почти невозмутимым.  — Как скажешь, — кашляет Лиам в кулак, — Ты разберешься. Собака фыркает, словно благодарит за то, что ты разрешил мне поесть сейчас. Лиам почти уверен, что собака тоже закатила бы глаза, если бы раньше научилась этому конкретному проявлению человеческой дерзости. Лиам прислоняется плечом к дверному проему, пока собака жует еду с довольными звуками. Лиам почти мог бы потеряться в этом спокойном ритме, впервые чувствуя товарищество с собакой, которая не хочет его кусать или гоняться за ним через весь город. Он так захвачен тихой эйфорией этого — наполовину фантазируя о том, как оставит собаку и будет ждать, когда родители вернутся домой и просто увидят ее большие круглые умоляющие глаза, прежде чем они сдадутся и позволят ему оставить ее, он даже не осознает, что тянется вперед одной рукой, чтобы провести пальцами по шерсти существа. Собака вздрагивает. Внезапное движение вырывает Лиама из задумчивости. — Извини, извини, я не должен был... извини, — лепечет он. Собака долго смотрит на него, перестав жевать, а затем осторожно приближается и толкает головой нижнюю часть ладони Лиама, которая все еще вытянута вперед. — О, ладно, — удивленно выдыхает Лиам, — Полагаю, мне просто не стоило тебя пугать, да? В ответ раздался удар хвостом. Лиам возобновляет свое медленное, нежное поглаживание шерсти собаки. Она на удивление мягкая и шелковистая, особенно для животного, которое, как предполагает Лиам, могло некоторое время находиться в одиночестве. Когда собака снова наклоняет голову и возобновляет прием пищи, Лиам позволяет своей руке скользнуть вниз, на загривок, и слегка подергивает, лишь слегка надавливая, чтобы дать собаке понять, что он дружелюбный. — У тебя есть хозяева? — спрашивает Лиам, скорее риторически, чем по какому-либо иному поводу, — Семья? Кто-нибудь ищет тебя? Это вызывает пронзительный скулеж у собаки, который напугал Лиама. Откуда она вообще узнала, о чем просил Лиам? — Никого? — говорит Лиам, — Как долго ты был один, а? Держу пари, что становится одиноко, когда нет никого, кто мог бы поговорить с тобой и погладить твою шерсть вот так, — он разводит пальцы и проводит ими по шерсти по центру спины собаки, демонстрируя это. Собака снова скулит, тихо и жалобно, и тянется к прикосновению.  — Интересно, позволят ли мне мама и папа оставить тебя, если я попрошу, — заговорщически шепчет Лиам, — Просто чтобы ты знал, я бы очень, очень сильно попросил. Я бы их затравил уговорами, — Лиам обрывает себя смехом, когда понимает, что это непреднамеренный каламбур. Даже собака, кажется, улавливает его самоуничижение и бросает на Лиама почти сухой взгляд. — Ты разговариваешь с собакой? — кричит Мейсон из столовой. — Заткнись, нет, я не такой, — кричит в ответ Лиам. — Алек говорит, что ты разговариваешь с собакой. Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить, Ли. Это жестоко по отношению к этому мальчику. — О, так теперь у вас снова есть сверхъестественный слух? — усмехается Лиам. — Эй, — говорит Скотт откуда-то сверху, гораздо ближе, чем другие голоса. Собака отшатывается и останавливается в нескольких шагах, съежившись, что на мгновение сбивает Лиама с толку, учитывая, насколько восприимчивой была собака к тому, что Лиам открыл дверь. Оказывается, Скотт проскользнул на кухню и открывает холодильник, чтобы взять еще одну упаковку из шести банок имбирного эля, пока он смотрит на Лиама и собаку с нескрываемым весельем. Очевидно, что он изо всех сил старается сдержать едкий комментарий, который первым пришел ему на ум. — Даже не начинай, — ворчит Лиам. — Я не собирался ничего говорить, — говорит Скотт, — Когда ты будешь готов, я прослежу, чтобы эти хулиганы оставили тебе по кусочку от каждого пирога. — Два за то, что они издеваются надо мной и моей собакой. — Тобой и твоей... знаешь что, не обращай внимания. Вот, я собирался дать тебе это тоже. Я принес немного для всех, хотел убедиться, что Малия не украдет твою порцию, — Скотт бросает ему батончик Crispy Crunch среднего размера, который Лиам ловит на колени.  Лиам разрывает пластик, ухмыляясь. Так что, может быть, его альфа прощен. Пока. Он отламывает кусочек и тут же кладет его себе в рот, стонет от удовольствия. — Без осуждения, — ворчит Лиам, закрыв глаза. — Я не осуждал. — Не ты, собака. Скотт смеется, и Лиам открывает глаза, чтобы обнаружить, что собака, на самом деле, осуждает. Ее глаза с тоской устремлены на батончик в руке Лиама, и черт, Лиам так и не выработал толерантность к собачьему эквиваленту глаз Бэмби, ясно? Он отламывает еще один кусок и тянется, чтобы скормить его собаке, но Скотт говорит: — Нет, подожди! Не надо! Лиам отдергивает руку назад в то же время, когда собака тычется носом вперед, и Лиаму приходится на мгновение отодвинуть ее назад, уперев одну ногу ей в грудь. В процессе он отпускает наружную дверь, которая захлопывается и шлепает собаку прямо в зад. — Извини, извини, — говорит Лиам собаке, а затем спрашивает Скотта, — Почему? — Собакам нельзя давать шоколад, — говорит Скотт с извиняющейся гримасой, — Извини, приятель. Лучше перестраховаться, — он похлопывает Лиама по плечу, возвращаясь в столовую, и кричит через плечо, — Присоединяйся к нам поскорее, ладно? Лиам поворачивается с угрюмым взглядом к собаке. Миска теперь пуста, вылизана дочиста, даже самые слабые следы подливки, а собака теперь сосредоточена на батончике в руке Лиама. — Ты слышал, что он сказал. Ты собачка, поэтому тебе нельзя есть шоколад. Лиам смотрит на собаку долгим, тяжелым взглядом. Она смотрит в ответ, не мигая и каким-то образом одновременно смело и умоляюще, и ее поведение снова полностью противоречит ее страху и неуверенности перед Скоттом. А затем Лиам напрягает слух — он не может не сделать этого сейчас, в бесконечной тишине между ними — и его поражает оглушительный бум-бум-бум-бум учащенного сердцебиения собаки, пока они продолжают смотреть друг другу в глаза. И тут его осенило. — Иди сюда, мальчик, — тихо говорит Лиам. Он похлопывает себя по коленям. Подергивая ушами, собака подкрадывается и осторожно, очень осторожно, кладет подбородок на вершину колен Лиама. Пластиковая обертка хрустит в пальцах мальчика, когда он отламывает два кусочка шоколада и кладет их в ладонь. Он подталкивает руку вперед, наклоняя шоколад в сторону собаки. Собака с любопытством машет хвостом. Лиам кривит губы в улыбке: — Я не расскажу, если ты не расскажешь. Это решение принимает собака, и она обнюхивает кусок в руке Лиама, чтобы слизнуть его. Она удовлетворенно чавкает, и теперь на ее морде в ответ на улыбку Лиама появляется крошечная улыбка. Лиам кладет в рот другой кусочек — вместе со слюной собаки — и рассеянно чешет пространство за правым ухом собаки. — Эй, — шепчет он, — Тебе стоит зайти внутрь, здесь сейчас становится очень холодно. Просто помолчи об этом, ладно? Собака изучает его слишком умным взглядом, прежде чем согласиться, нежно прикусив зубами пальцы Лиама. Он подавляет смех и наклоняется, чтобы забрать пустую миску, затем постукивает по голове собаки, чтобы уговорить ее подняться и пойти на кухню. Дверь за ними тихонько скрипит и захлопывается. Лиам на мгновение задумывается о том, чтобы снова запереть дверь, но потом решает, что это не имеет большого значения, потому что эта собака все равно может уйти, если действительно захочет. Он пожимает плечами и наполняет другую миску с сушилки для посуды вместо этого водой, чтобы собака могла лакать ее на полу. Кажется, она нашла удобное место, прижавшись к теплому жужжанию электричества у подножия плиты, и Лиам снова мимолетно ухмыляется и гладит ее по голове, прежде чем оставить ее пить и ускользнуть, чтобы присоединиться к стае за обеденным столом. --- В то время как обычно встречи стаи перерастают в киномарафоны, которые затем переходят в ночевки у друзей, на этот раз у всех есть свои семьи, к которым нужно вернуться (особенно у Скотта и Лидии, которые слишком долго были в колледже), и остальная часть стаи в конце концов соглашается тоже пойти спать. Лиам напрягается, когда члены щенячьей стаи с энтузиазмом начинают тащиться на кухню, чтобы убрать посуду, и уже почти выпаливает им какую-нибудь чушь, чтобы они оставили все как есть (он не прочь заявить, что кухня затоплена отвратительными сточными водами), но оказывается, что ему не о чем беспокоиться. Когда они с Мейсоном заворачивают за угол острова, собаки нигде не видно. Сердце Лиама тревожно колотится в груди, прежде чем ему удается взять его под контроль. Если он достаточно сосредоточится, он сможет различить мягкий стук сердца, которое он ищет, под крыльцом. Хорошо. Кажется, что стае требуется слишком много времени, чтобы закончить болтовню, традиционную битву мыльной пеной у раковины, перебранку из-за того, кто что заберет, и обещания провести групповой FaceTime через два дня, прежде чем они все наконец-то, к счастью, выйдут за дверь. В тот момент, когда Лиам слышит, как отъезжает последняя машина и исчезает вдали, он выскакивает через заднюю дверь на террасу. Собаки нигде не видно. Значит, она все еще прячется внизу. — Они все ушли. Теперь ты можешь выйти, — говорит Лиам в воздух своим обычным голосом. Проходит мгновение, но в конце концов морда собаки появляется из-под планок, затем ее голова, а затем и все остальное тело. Лиам ждет, пока она рысью подбежит на крыльцо и вскочит на ноги, прежде чем спросить: — Где ты припарковал свой пикап? Собака вздрагивает так сильно, что Лиам почти рассмеялся бы, если бы не абсолютная трагичность, которая пронизывает саму ситуацию. — Тео, — говорит Лиам, стараясь, чтобы его голос звучал тихо, очень тихо, — Я знаю, что это ты. Ты можешь... обратиться обратно или что-то в этом роде, у меня есть одежда, которую ты можешь одолжить, но я просто хотел убедиться, что твой пикап находится в безопасном месте, где тебя не оштрафуют. Низкий рык раздается в груди Тео. Лиам хмурится. — Я не позволю тебе просто уйти, ты же знаешь. Нам нужно поговорить об этом, и я чертовски уверен, что этот разговор с тобой не будет односторонним. Отбросив всё собачье притворство, Тео просто садится на корточки и пристально смотрит на Лиама, словно спрашивая: «Попробуй-ка». — Фу, зачем тебе быть таким придурком, — бормочет Лиам. — Знаешь, ты можешь быть очень милым, как собака. Затем Тео шокирует его, снова встав на четвереньки и приняв человеческую форму прямо здесь, на террасе, перед Богом, Лиамом и, возможно, двумя соседями-извращенцами, живущими дальше по улице. — О, Боже мой! — жалуется Лиам, хлопая себя рукой по глазам, — Ты не можешь просто так это сделать, боже! Перестань... перестань стоять голым на моем крыльце, ради всего святого... Он слепо шарит вокруг в поисках руки Тео и приземляется на очень твердую, очень теплую выпуклость бицепса Тео, отчего Лиам сглатывает всевозможные унизительные звуки, вырывающиеся из его горла, пока он насильно тянет химеру назад через кухню. Он дает Тео несколько секунд, чтобы... что-то сделать с его наготой, прежде чем спросить: — Ты порядочно выглядишь? — Если под порядочностью ты подразумеваешь близкое знакомство с цветочным кухонным полотенцем твоей матери, то да, — сухо отвечает Тео. Лиам со вздохом убирает руку от лица, которое тут же принимает в сердитый вид, когда он понимает, что да, на самом деле Тео держит кухонное полотенце Дженны с цветочной вышивкой, чтобы прикрыть свою паховую область. — Перестань пялиться на мой член, у тебя нет рентгеновского зрения, — говорит Тео. Его голос стал хриплее обычного от неиспользования. — Ты придурок, — рычит Лиам, — Серьезно? Игнорировать все мои сообщения, приглашающие тебя, как нормального человека, поужинать с нами, а вместо этого ты решаешь явиться как гребаная собака? — Оборотень, — поправляет его Тео. Он уже повернулся и воспользовался возможностью открыть и порыться в холодильнике Лиама в поисках чего-то, предоставив другому парню довольно... щедрый и яркий вид на свой зад. — О, Боже мой, — снова жалуется Лиам. Он пытается посмотреть на потолок — он действительно пытается — но он всего лишь человек, а задница Тео прямо тут. Тео наконец поворачивается обратно с последней банкой фанты в руке. Он открывает ее зубами, затем делает вид, что бросает на Лиама взгляд, спрашивая разрешения: — О, можно? — Будь моим чертовым гостем, — категорически говорит Лиам, скрестив руки на груди. — Не сейчас. Может быть, позже, — все, что говорит Тео, подмигивая, отчего Лиам начинает рычать, прежде чем он опрокидывает напиток и выпивает половину несколькими глотками. — Прекрати, — кипит Лиам, — Я серьезно. Я знаю, что ты делаешь. Тебе некомфортно в этой ситуации, поэтому ты пытаешься повернуть ее так, чтобы мне было некомфортно, чтобы я ушел, и мы не будем говорить о твоем гигантском десятигаллонном ведре проблем. — Увлекательно, — замечает Тео, — Этот психоанализ идет бесплатно с консультацией на диване? Потому что, честно говоря, мне бы не помешал сон на... Лиам рванулся вперед и прижал его к холодильнику, чувствуя мрачное удовлетворение, когда Тео вздрогнул от ледяного металла, ударившего его по голой спине. — Заткнись, — рявкнул Лиам, — Заткнись. Перестань быть мудаком и ответь на мой вопрос. Почему ты не пришел, когда я тебя пригласил? Тео выглядит так, будто он в двух шагах от того, чтобы ехидно ответить что-то вроде: «Ну, я же пришел, не так ли?», но, к счастью, ради себя и Лиама, он проглатывает остроту. Вместо этого он двигает челюстью и смотрит в сторону. Лиам прижимает плоскую сторону кулака к голой груди Тео, когда химера не отвечает. Взгляд Тео скользит по костяшкам пальцев Лиама, маленьким точкам давления кожи на кожу, и Лиам почти уверен, что он не воображает это, когда сердце Тео ускоряется от контакта. — Ответь мне, — говорит Лиам, — Почему ты не ответил на мои сообщения? — Лиам, — говорит Тео, и на этот раз это всего одно слово, два слога, но звучит оно так, будто несет в себе вес половины жизни Тео. Он прислоняется к холодильнику. — Почему? — снова спрашивает Лиам. — Лиам, — снова умоляет Тео, — Это не тот разговор, который я должен вести голым. Это заставляет Лиама отпустить его и отступить назад с раздражением, проводя рукой по лицу и дергая за волосы. — Это не моя вина. Там... одежда в моем ящике наверху. Тео с кивком проскользнул мимо, а Лиам остался стоять посреди кухни, уперев руки в бока и слушая, как шаги химеры затихают на ковре лестницы, и размышляя, что делать дальше. --- Лиам сидит на лестнице, поставив ноги в носках на лестничный пролет, спиной к Тео, когда химера тихонько присоединяется к нему и опускается достаточно близко, чтобы их колени и плечи соприкоснулись. — Я не знаю, как это сделать, — признается Тео. — Ты был напуган, — говорит Лиам, — До того, как я открыл дверь... и позже, когда Скотт пришел отдать шоколад. От тебя пахло страхом. Тео несколько раз открывает и закрывает рот, но не произносит ни слова. — Почему ты испугался? — Я не испугался. — Если ты пытаешься убедить меня в этой лжи, я почти уверен, что твоё окно возможностей уже упущено. Попробуй еще раз. — Лиам, я не знаю, как это сделать, — подчеркивает Тео, — Ты что, не понимаешь? Лиам поворачивается к нему лицом. — Все просто. Друг сказал тебе, что мы все устраиваем вечеринку, и ты приглашен. Простого "да" или "нет" было бы достаточно. Это легко. — Нет. Нелегко. Это никогда не бывает так просто. — Ему было бы все равно, что ты пришел. — Ты сказал ему, что приглашаешь меня? — Нет, но... я бы сделал это, как только ты ответил бы. — Ну вот, Лиам. — Нет, нет, это не моя вина. Не перекладывай вину на меня. — Просто подумай на секунду. Как ты думаешь, было бы нормально, если бы я появился, если бы это был дом Макколлов? — Ну, это мой дом, поэтому я могу решать, кого приглашать. — Именно так. Это твой дом. Но в любых других обстоятельствах это его стая, его слово. — Какого хрена, — рычит Лиам, — Ты не можешь поверить, что мы тебя простили? Тео откидывается назад, упираясь локтями в ступеньку позади себя, подальше от Лиама. — Как я уже сказал. Не все так просто. Лиам разворачивается, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, падая на основание ладони, чтобы удержать свой вес, не смущаясь. — Ладно, тогда скажи мне вот что. Зачем ты вообще пришел? Зачем проходить через все эти трудности, маскируясь под собаку? — Оборотня, — снова бормочет Тео, просто чтобы проявить упрямство. — Тео. — Лиам. — Тео. Где-то здесь есть переломный момент. Он завис между учащенным сердцебиением и тем, как Лиам смотрит на Тео, желая, бросая ему вызов, чтобы он установил зрительный контакт, но Тео отказывается это сделать. И Лиам, Лиам, может, и не бывший шпион или мастер манипуляций, но он знает, как отстаивать свою позицию, когда это важно. И вот Тео распадается, медленно, кусочек за кусочком, не как стакан шипучего сидра, а как горький расплавленный шоколад между теплыми пальцами. Он поднимает руки, чтобы закрыть лицо, дрожа, и говорит: — Я был голоден... У Лиама сводит живот. — И было Рождество, и я давно понял, что мне не положено иметь все эти вещи, с тех пор как я начал брать на себя ответственность за то дерьмо, которое я сделал, но... я не хотел оставаться один. Ты не один. Ты не один, хочет сказать Лиам, но его горло внезапно пересыхает, а рот отказывается подчиняться. Проходит секунда, затем другая, третья и четвертая, и очень медленно Лиам снова учится говорить. — Тео. Посмотри на меня? Дыхание Тео сбивается, словно в центре его груди лежит железный шар, и на мгновение кажется, что он не в состоянии убрать руки. Поэтому Лиам наклоняется и делает это за него, пальцы мягко обхватывают его запястья и отводят их от лица Тео. Лицо Тео, с его темными следами бессонницы, которые Лиам видит теперь, когда он обращает внимание, с его нахмуренным лбом и его губами, сжатыми так, словно они задрожат, если Тео хотя бы на секунду откажется от своего контроля, и с его глазами, такими большими, влажными и умоляющими. — Боже, не смотри на меня. Не надо... Я не могу, — говорит Тео, подавленный, — Чёрт. Боже. Я не должен плакать из-за таких вещей. Хватка Лиама лишь ненамного сжимается вокруг запястий Тео, и невероятным образом, чудесным образом, химера подчиняется его прикосновению, его захвату. Жесткая и дрожащая, но не показывающая никаких признаков борьбы за освобождение. — Тебе позволено плакать, — говорит Лиам. Он вкладывает в каждое слово серьезность, накладывает на каждый слог подарочный бант честности, — Тебе позволено не быть одному. И тебе... тебе позволено иметь то, что ты хочешь, когда это никому не вредит. — Ты так считаешь? — шепчет Тео. Лиам думает, что любой ответ, который он сейчас даст, может только сломать Тео в одном или другом направлении. Поэтому он решает ничего не говорить, а вместо этого поднимает одну из рук Тео, сжимая его запястье, и прижимает ладонь Тео к теплу своей груди через толстовку. Тео сглатывает и смотрит вниз на точку соприкосновения руки и груди, затем снова вверх. Не понимая. — Послушай мое сердце. Я не лгу, — шепчет Лиам. Проходит целая вечность, прежде чем Тео судорожно вздыхает и наконец говорит: — Ладно... ладно. Лиам позволяет своему лицу озариться надеждой: — Да? — Ладно, — повторяет Тео, на этот раз тверже. Он не выглядит так, будто имеет в виду, что он ему особенно верит, или что он даже на полпути к этому, но Лиам всегда мог его как-то прочитать, с тех пор как Тео вышел из ада. И прямо сейчас Тео впервые выглядит так, будто хочет верить Лиаму. Лиам может с этим работать. — Ты не одинок, — напоминает ему Лиам, — Нет, если ты не выберешь быть один. Мы здесь. Я здесь. Я говорил тебе это все это время, на самом деле. — Ладно, — говорит Тео в четвертый раз, потому что доброта, видимо, ломает весь его словарный запас. А затем, необъяснимо, — Извини. Лиам издает бездыханный смешок: — Ты можешь начать извиняться, оставшись на ночь. Глаза Тео поднимаются, чтобы встретиться с его, где-то между "зачем ты это делаешь? " и "пожалуйста, Боже, пожалуйста, можно мне?" — Да, — фыркает Лиам, — Но не вздумай строить из этого глупые планы. Мне нужно, чтобы ты помог мне завтра с посудой, потому что ты сегодня вечером притворялся собакой и оставил нас всех с этим. Тео в ответ издает водянистый смешок. — Да, хорошо, я понимаю, что это честная сделка. — И ты поможешь мне убрать остальную часть дома перед приходом родителей. — Ну, я... — И, — заключает Лиам с торжествующей ухмылкой, — Ты снова превратишься в собаку как минимум на час и поиграешь со мной в апорт. — Какого хрена? — Это тебе за то, что ты в одиночку разбил мои надежды на то, что у меня будет живая, настоящая Лесси, которую можно будет усыновить, придурок, — весело говорит Лиам и отпускает запястья Тео, чтобы плюхнуться ему на торс. Тео предлагает различные жалобы и контраргументы на это, но Лиам только еще больше зарывается в его грудь и каждый раз щебечет: «Нет», а затем прижимается лицом к изгибу шеи Тео, его полуоткрытые губы едва касаются кожи там. Это оказывается довольно эффективным способом закончить спор, пока, то есть, они не переходят к препирательствам о более новых и захватывающих вещах, прижимаясь друг к другу на лестнице. Потому что это они, и это Рождество, и Лиам думает, что вставать и забирать подарок для Тео из-под елки прямо сейчас может быть не так уж и важно. Прямо сейчас, лучший подарок, который он может ему дать, это ничто иное, как его компания.