теперь мы вместе

Наступившая ночь, обвивающая все вокруг темной вуалью, казалась мракобесной, пронизанной угрожающей тишиной. В общежитии, среди соседей, витала беспокойная атмосфера, полная необъяснимого страха. Каждый угол и каждая тень в этом месте напоминали о чем-то зловещем. В любое мгновение казалось, что кто-то может ворваться в комнату, жестоко лишив жизни, не проявив ни капли жалости. Эти люди, их взгляды, их жизнь — все было настолько безобразным, что понять, как можно мириться с таким существованием, было совершенно невозможно. Чон ощущал, как каждый день в этом месте отравляет его, и лишь одно желание терзало его душу — покинуть это проклятое общежитие как можно скорее, не оглядываясь назад. Но пока ему оставалось лишь терпеть, дождавшись, когда удастся накопить хоть какие-то средства на побег. Парень стоял на крыше, поглощенный тяжкими раздумьями. Его взгляд был устремлен в темноту ночи, а мысли плутали в лабиринтах безысходности. Даже здесь, на высоте, где воздух должен был бы быть свежим, вонь тухлой свинины пропитывала атмосферу, вызывая отвратительные приступы тошноты. Он глубоко вздохнул, пытаясь вдохнуть хоть немного чистого воздуха, но это не принесло облегчение — О чем задумался? — раздался голос, мягкий и уверенный, как будто этот человек хотел внезависимости от ситуации внушить доверие. Шаги человека, приближающегося сзади, несли в себе загадочную, но явную угрозу. — одиноко? Мунджо этот человек, который встречался с Чоном довольно редко, но каждый раз оставлял после себя какой-то странный след, тот подошел вплотную. Он был дантистом и одновременно тем редким собеседником, с которым Чон не боялся открыться. Его улыбка была стабильной, словно приклеенной, а черты лица — такими выразительными, что невозможно было отвести взгляд. Иногда Чон думал, что Мунджо — единственный, кто не просто выслушивает, но и понимает его, как никто другой. И все же, несмотря на доверие, всегда оставалась тревога, когда разговоры с этим человеком принимали странный оборот, словно скрытая угроза таилась в его словах. — Я просто задумался, глядя на этот пейзаж, — ответил Чон, едва заметно улыбнувшись, но эта улыбка не была искренней. — А вы, Мунджо? — Этот вд трудно назвать пейзажем, — ответил монджу с тихим вздохом. — Он слишком..мрачный. И пожалуй, даже грязный. Мысли твои наверняка не менее мрачные. Чон не произнес ни слова в ответ. Он ощущал, что слова Мунджо точно указывают на его внутреннее состояние — запутанные, полные отчаяния и жалости мысли. Они стояли в тишине, лишь наблюдая за тем, как квартал затоплен мракобесной ночью. Тишина в этом месте была неестественной, как будто никто не осмеливался нарушить её, пока сам Чон не решился заговорить. — Моя работа и есть этот самый мрачный пейзаж, — произнес он, тяжело вздыхая. — Мне кажется, что все меня ненавидят. Я не понимаю в чем я ошибаюсь, но, кажется я всем мешаю... Мунджо замолчал, внимательно изучая его, словно пытался проанализировать каждую деталь. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — сожаление, грусть, возможно, даже разочарование, но это было скрыто за его привычной маской. Он хмыкнул и взглянул на Чона с легкой, почти незаметной усмешкой. — Ты злишься, или это просто печаль— спросил он, продолжая внимательно смотреть, словно изучая каждый жест, каждое слово. Чон, почувствовав его пристальный взгляд, поднял глаза и немного помедлил, словно пытаясь разобраться в себе. Он не знал точно, что именно чувствует, но все же выбрал свои слова с осторожностью. — Я и злюсь, и печалюсь, — признался он, стараясь не выдать своей внутренней борьбы. — Но, наверное, больше всего я злюсь. — Он резко сжал челюсти, его губы стали плотно сжаты, а взгляд выдал его внутреннее напряжение. — Начальник, который когда-то был другом, стал гребанным мерзавцем, который теперь пытается клеиться к моей девушке. А этот сукин сын... он каждый день напоминает мне, что я — неудачник. И эта шлюха, из-за которой у меня и проявились проблемы с пузатой свиньей. Мунджо молчал, его взгляд не отрывался от Чона, он внимательно изучал его слова и реакцию. Лицо врача оставалось спокойным, но в его глазах читалась странная смесь интереса и... возможно, даже удовлетворения. Его улыбка стала чуть шире, но только для того, чтобы скрыть что-то более глубокое. — Хорошо, что ты выговорился, — произнес Мунджо, не меняя выражения. — Но скажи, было ли у тебя когда-нибудь желание... убить их? Чон повернулся к нему, не сразу осознавая, что этот вопрос не просто шутка. Он ощутил, как холодок пробежал по спине, но все же ответил. — Да, хотелось бы, если бы не было закона, — произнес он с неожиданной уверенностью. — Хотелось бы не просто наказать их, а сделать это так, чтобы им было больно, чтобы они страдали, больше, чем я. Глаза Чону сверкнули решимостью, и его руки, сжимающие кулаки, предательски выдали его чувства. Мунджо, заметив это, слегка приподнял брови. Это был момент, которого он ждал. Он убрал взгляд и невесело усмехнулся, не скрывая своей удивленной реакции. — Удивительно, не правда ли? Ты честно признался в своих мыслях, хотя раньше избегал меня, — произнес он с легким, почти беззаботным смехом, но в его голосе звучала тонкая тревога. — Ты — уникальный человек. И твои мысли... такие же уникальные. Мунджо, поймав момент, медленно приблизился к Чону, как будто намереваясь шаг за шагом разрушить тот барьер, который всё ещё оставался между ними. Чону не сразу осознал, что что-то не так. Он не замечал, как постепенно напрягается атмосфера, как с каждым шагом Му́нджо его внимание становилось всё более обострённым. Только теперь, когда он почувствовал, как его спина прижалась к холодной стене, и взгляд Мунджо оставался незамедлительно прямым, он понял, что оказался в ловушке. Каждый шаг, каждый взгляд, теперь несущий напряжение, словно всё вокруг стало тягучей, тяжёлой тенью. В их взглядах была борьба, и Писатель ощущал себя в роли добычи. Му́нджо остановился, его улыбающееся лицо казалось обезоруживающим, но эта улыбка была именно такой — расчётливой и холодной, как улыбка хищника. Чону, отступая назад, уже не знал, что делать, его сердце бешено колотилось в груди, а дыхание сбивалось. — Какова была бы твоя реакция, будь они мертвы? — Вопрос прозвучал без привычной лёгкости, с натянутым тоном, словно именно в этот момент ставился какой-то вопрос на грани. Воздух стал плотным, а сама тишина — почти осязаемой. Странное давление ощущалось в каждой частице пространства вокруг них. Писатель дрогнул, почувствовав, как в горле застряла тяжёлая, немая кому, и слова не могли выйти. Он пытался ответить, но у него просто не хватало сил. Он лишь молчал, пока не выдавил из себя: — Почему ты спрашиваешь? — Хриплый голос, ползущий с трудом, словно он сам не верил в собственные слова. Мунджо тихо засмеялся, и этот смех был чем-то пугающим — искренним и почти ужасающим. Он зачесал затылок, и в его глазах скользнула тень злорадства. — Ты был бы очень рад Ты бы реально убил их, Чону, — проговорил он, как будто убеждая самого себя в очевидности своих слов. — Ты сам это чувствуешь, не так ли? Писатель ошарашенно замолчал, его грудь сжалась, а разум, кажется, замер. Он был как будто пойман в сети, и даже протест против этого, даже слово "никогда", вырвавшееся из его уст, звучало пусто. — Хватит, я бы никогда... -Прекрати убегать от своих желаний, Чону.-грубо произнес дантист.-в глубине души, ты хочешь прорезать всем глотку, расчленить и в конце растоптать их тело, с улыбкой.-хмыкнув снова, с некой паузой.-я ведь прав, признайся И тут, как гром среди ясного неба, пришло осознание. Это был момент, когда Чону понял, что всё, что казалось нормальным, даже такие люди, как Мунджо, те, с кем он жил в одном общежитии, были не более чем отражениями тёмных частей этой многокомнатной реальности. Чону не знал, как поступить, он просто молчал, разрываясь между желанием покончить с этим разговором и потребностью вырваться отсюда. Он лишь хотел уйти — не в комнату, не куда-то, что было бы привычно, а просто из этого места. Он чувствовал, что сегодня, сегодня же, нужно покинуть это место, пока не стало слишком поздно.. — Почему ты молчишь? — Мунджо наклонился к нему, его глаза теперь были настолько близко, что Ю ощущал их холод, а его лоб касался лба писателя. — Я тебя напугал? Чону, стоя в этом безвыходном положении, не мог ответить. В этом молчании было всё — страх, боль и непонимание. Это был момент, когда они оба понимали, что не так уж и важно, кто из них кем является. Мунджо, к удивлению Чону, вдруг отступил, небрежно растрепав свои волосы, и тяжело выдохнул, как если бы внезапно осознал какую-то неизбежную усталость. Он, казалось, немного оправился от своей импульсивности и, словно для себя, едва слышно пробормотал, почти невольно: — ...лапуля... Чону был сбит с толку этим совершенно неожиданным заявлением, но Мунджо мгновенно вернул прежнее выражение лица. Его улыбка стала расслабленной, а взгляд — не менее хитрым, чем раньше. Он наклонил голову, сделав жест, который мог бы восприниматься как извинение, но в этом жесте скрывался какой-то двусмысленный подтекст. — Прошу прощения, видимо, после работы я слегка сдал, — произнёс он, его голос был ровным, но слова словно намекали на то, что всё происходящее не более чем случайное недоразумение. Между ними возникла ощутимая пауза, как будто в воздухе повисли незаданные вопросы. — Что ж, господин Ю, спокойной ночи, — добавил он, развернувшись и, не спеша,направившись к выходу, его шаги были плавными и беззвучными, как у ветра, легко ускользающего в ночную тьму. Однако Писатель не мог просто оставить это без ответа. В его груди нарастало напряжение, и он, не в силах сдержаться, вскрикнул: — Нет... нет! — его голос прозвучал с такой яростной отчаянностью, что Му́нджо остановился, словно его остановила невидимая сила. — Ты сказал это всерьёз, верно? Хватит изображать порядочного идеалиста, признайся, ты тоже маньяк! — произнёс Чону с усиливающимся гневом, зная, что его слова должны задеть его собеседника. Это было сделано не просто из желания вывести его из равновесия, но и чтобы попытаться выяснить хоть что-то, что скрывалось за этой маской. Мунджо, резко повернувшись, издал лёгкий хмык, но теперь в его выражении лица не было ни тени веселья. В его глазах отразилось что-то холодное и неудовлетворённое, и Чону впервые увидел, как его собеседник, привыкший к манипуляциям, по-настоящему заделся. — Маньяк? — его голос стал низким и напряжённым, а в выражении лица отразилась искренность обиды. — Я действительно выглядел у тебя таким образом? Это... обидно, — произнёс он, как если бы это откровение стало настоящим ударом для него, но в то же время в словах звучала угроза, скрытая за маской уязвимости. Чону, не сдержав себя, сжал кулаки, и в его глазах появился не просто гнев, а готовность столкнуться с чем-то тёмным и страшным. Он стоял молча, но уверенно, словно готовый к последнему шагу, который мог бы всё решить. — Но ты всё равно станешь им, — продолжил Мунджо, его голос теперь был ещё более холодным. — Уверяю, ты идеален в этой роли, писатель и убийца. Разве это не идеальное сочетание? — Он засмеялся, но этот смех был ироничным и жестоким, словно он наслаждался тем, что Чону не мог избежать правды, которую он внезапно обнажил. Чону почувствовал, как его внутреннее спокойствие рушится, но он не мог позволить себе проиграть. Его взгляд становился ещё более стойким. — Так ты признаешься? — спросил он, ослабив хватку, но не уменьшая напряжения в голосе. — Ты ведь правда такой? Мунджо с лёгкостью, будто не замечая нарастающего напряжения, рассмеялся, его глаза наполнились какой-то непостижимой мягкостью. — С чего мне признаваться? Ты сам умеешь разгадывать загадки, — произнёс он, его голос стал мягким, почти ласковым. — Смышленый, таким я тебя и люблю, — добавил он, с нежностью, которую было трудно понять, но которая явно не была игрой. Чону, потрясённый, не знал, как реагировать. Это признание... или это просто ещё одна манипуляция? Он чувствовал, как всё вокруг становится ещё более туманным, но его интуиция подсказывала, что в этих словах есть что-то большее. Он был разрываем между страхом и любопытством, но не мог позволить себе лишние размышления — сейчас было не время для сомнений. Нужно было думать о безопасности. Мунджо, заметив изменившееся выражение лица Чону, подошёл ближе, будто читая его мысли. Он говорил теперь спокойно и тихо, как если бы доверился человеку, о котором уже знал слишком много. — Я люблю тебя, Чону, — произнёс он, едва слышно, с паузой между словами, словно дав каждому звуку возможность осесть в воздухе. — Люблю тебя, лапуля, — повторил он, уже громче, чтобы было понятно, чтобы Ю не мог сомневаться в серьёзности его слов. Писатель стоял в оцепенении, его глаза были расширены, а разум будто потерял способность к рациональному восприятию. Он чувствовал, как в его груди нарастает паника, но не мог подобрать слов. Всё это было слишком для его разума. — Хватит, мне не нужны твои манёвры, — сдержанно, но с заметным раздражением произнёс он, сжав челюсти и нахмурив брови. — А я не вру, — произнёс Мунджо, его голос был уверенным, как никогда. — Я искренен. Ты идеален, Чону. Ты мне нужен, и я тебе нужен. Эти слова снова повисли в воздухе, и Чону не знал, как на них ответить. В этом признании была какая-то тяжесть, от которой ему становилось трудно дышать. Но что он должен делать с этим? Воспользовавшись мгновением, когда писатель погрузился в пучину размышлений, дантист, словно хищник, подкрадывающийся к добыче, с проворством и ловкостью фокусника, приподнял его подбородок. Не теряя ни секунды на изучение, он приник к его губам, очерчивая их влажной лаской языка, сплетая два трепещущих языка в чувственном танце, словно наставляя юношу в искусстве поцелуя. Мужчина целовал с упоением, с обезоруживающей страстью и отточенным мастерством, будто это было для него не простое баловство, а священный ритуал. Чону, охваченный растерянностью и неприятием, попытался отстраниться, но цепкие руки дантиста обвили его талию, притягивая ближе к искушающему источнику наслаждения. И вот, словно растворяясь в обжигающем поцелуе, писатель перестал сопротивляться, к собственному изумлению отвечая на ласки с такой же неистовостью. Поцелуй длился, казалось, целую вечность, пока оба, задыхаясь и терзаемые нехваткой воздуха, не отпрянули друг от друга. Чону, тяжело дыша, судорожно закашлялся, прижимая ладони к коленям, голова его безвольно повисла. Мунджо же, напротив, лишь слегка перевел дыхание, с наслаждением облизнув губы и удовлетворенно хмыкнув. – Ублюдок… ты! – выкрикнул оскорбленный писатель, выставляя вперед сжатые кулаки, словно собираясь дать отпор. Но дантист не остался в обороне, а с жестокой неожиданностью обрушил удар в живот юноши, такой силы, что тот пошатнулся и рухнул на пол, едва сдерживая подступающую к горлу тошноту. И всё же писатель не сдавался. Собрав остатки воли, он нанес, хоть и не слишком сильный, но внезапный удар по лицу Мунджо, оставив на его щеке слабый след багрового синяка. Не успев увернуться, Чону вновь получил сокрушительный удар в область желудка. На этот раз вместо кашля его сотрясала отвратительная рвотная судорога. Сидя на холодном полу, он тяжело вздыхал, тщетно пытаясь прийти в себя. Мунджо же, напротив, казалось, наслаждался зрелищем искаженного страданиями лица писателя. Он разразился хохотом, устремляя на юношу свои поблескивающие издевательской усмешкой глаза. – Лапуля, я победил, лапуля, – с приторной нежностью повторял он оскорбительное прозвище, не скрывая своего злорадства. – Больше я не буду тебя бить. Может, тебе отдохнуть? А то ведь умереть можешь. – Так убей, ублюдок ты чертов, – хрипло выдавил писатель, с раздражением в голосе. – Нет, дорогой, этого я никогда не сделаю, – с лукавой улыбкой возразил Мунджо, словно заискивая, как верный пёс, ожидающий ласки. – Разве это ведомо, чтобы влюбленный безжалостно убивал предмет своей страсти? Глупость. Как же он влип! Попал не просто в ужасное место, но и в хитроумно сплетенные сети настоящего монстра.До чего же больно осознавать что он-настоящий псих. Чону лишь пустил тяжкий вздох, скованный не столько физической болью от ударов, сколько душевной агонией. Его терзала невыносимая мука, ощущение, будто он отчаянно жаждет смерти, но не может её достичь. А как же Джиын, его любимая? Что ему делать? Неужели этот психопат убьёт и её? Он был так измотан, что единственным его желанием было исчезнуть из этого мира, раствориться в небытии. Но… почему, чёрт возьми, его сердце колотится так бешено? Такого трепета он не испытывал даже во время своего первого, неловкого поцелуя с девушкой. А сейчас… Как же это ужасно, стыдно. Писатель сжал зубы, пытаясь разобраться в хаосе, что творился в его душе. Неужели всё это из-за одного лишь поцелуя с этим безумцем? Эта мысль вызывала отвращение, омерзение. И пусть в самой глубине его существа закрадывалось некое смутное влечение к этому, это было позорно, непростительно. Как он вообще сможет смотреть в глаза своей девушке после всего этого? – Я…я должен увидеться с Джиын, – произнес парень, его голос звучал сухим, словно выжженным изнутри. – Прямо сейчас. – Конечно, твоя милая возлюбленная, должно быть уже заждалась тебя в постели твоего босса, – Мунджо, играя с его нервами, промурлыкал слова, наполненные похотью и злорадством. – …Что? – ошарашенно пролепетал Чону, не понимая, не желая верить его словам, надеясь, что это очередная издевательская шутка. Мунджо специально выдержал напряженную паузу, наслаждаясь растерянностью писателя, и наконец, с кривой усмешкой, произнес: – Как странно, что она не писала тебе с утра, не отчитывалась, не искала тебя. Ну, а я, на всякий случай, присмотрел за ней. И, как видишь, они сейчас вместе. Зрачки писателя, наполненные гневом, сузились. Пусть он и знал, что психопату нельзя верить ни единому слову, но почему-то, в глубине души он чувствовал, что в этих словах может быть капля правды. Джиын действительно не писала ему. Слёзы отказывались течь, но он отчаянно хотел плакать, он был зол и убит горем. Это было так несправедливо. Парень сжал руки в кулаки и поднялся с пола, пошатываясь и придерживая одной рукой больной живот. – …Я ненавижу всех, теперь это правда, – признался наконец Чону, опустив голову, словно покоряясь судьбе. – И я хочу убить их, по-настоящему. Как ты и говорил, хочу, желаю, горю. Этот момент, когда Чону явил себя истинным, заставил Мунджо влюбиться еще сильнее. Теперь он никогда не отпустит свою будущую половинку, он поклялся самому себе, что уничтожит всех, кого он захочет, искренне и без колебаний. – Конечно, лапуля. Чону подошел ближе к Мунджо, опустив голову и прижавшись лбом к его груди, его лицо выражало полнейшую опустошенность. Теперь он искренне осознал, что они должны быть вместе, ведь Мунджо – единственный человек, кто может понять его, кто сможет ему помочь, несмотря ни на что. Сердце сжималось от невыносимой боли, но в тот миг, когда дантист бережно обнял его голову, оно вновь начало бешено биться, наполняя его странным, но таким нужным теплом. Они вместе, навсегда.