Цзянь и ятаган

Лязг мечей, породивших вспышки в темноте, эхом ударялся о стены большой залы. Потушенные фонарики покачивались из стороны в сторону от молниеносных движений и летающего вокруг ветра, пол не успевал скрипеть, потому что тяжелые ботинки, лишь дотрагиваясь до половиц, снова взмывали в воздух. Две тени, едва ли сочащиеся действительно смертоносным желанием победить и убить, проскальзывали друг за другом, сплетаясь вихрями черных ханьфу в животном танце, словно два тигра, неумолимо поедающих одну и ту же жертву — медленно протекающий мимо них час быка. Цзянь, давно отбросивший чехол, почти ужалил кончиком куда-то в грудь, но ятаган, вовремя взлетевший в воздух, этот удар блокировал, волной отбивая и выбивая его из рук владельца. Тогда ладонь, резво сложившая пальцы в печать, вылетела вперед, попадая точно в средний дяньтянь — море ци, — вместе с ногой, подбившей две других чужих, толкнула демона назад. Доски под ними прогнулись от удара. Противник упал, больно ударяясь лопатками о твердую древесную кору, лаком приколоченную к половицам, но затылка тут же мягко коснулась ладонь, утягивая к себе обратно, не давая черепной коробке размозжиться от завершающего вплетения демонической ци. Дыхание, скорее привычное, нежели необходимое, слившееся с громким шелестом бамбука за открытым окном, густым туманом распространилось по зале. — Неужто сяньшэн Хэ решил меня помиловать, — короткий смешок обжег губы. Вторая ладонь легла на грудь, сжимая кожаные вставки на ханьфу, пальцы забродили меж тяжелых серебряных бабочек, живых и заходящихся дрожью от прикосновений, улеглись раскрытой кистью, словно тушью окрашенной, на грудь-чистый лист бумаги. — Сяньшэн Хэ еще подумает, что делать с этим неугомонным сяогуем, но победа пока числится за этим Непревзойденным, а потому, — склонившись ближе, Хэ Сюань вздохом прощекотал сжатые темно-серые уста, поцелуй лег аккурат под уголком, — загадывать желание, кажется, мой черед, я прав? Хуа Чэн кивнул твердо. Последнее время, когда от Небесной столицы не было ни слуху, ни духу, а Игорный дом не баловал интересными визитерами, Собиратель Цветов вдруг вспомнил, как в юношестве, едва ли став демоном и повстречавшись с Хэ Сюанем, достаточно часто играл на желания. Толку от этого было предостаточно: за счет победы в бою физическом или умственном можно было получить в награду ценное желание. До денег тогда не хватало волнения — их попросту не было, а сейчас, в нынешнюю пору, денег было предостаточно и играть на них не хватало уже интереса. Мальчишка, основную часть жизни проживший на поле кровавой войны, в боях — неважно, на мечах или в рукопашную, — побеждал чаще всего, даже если Хэ Сюань был старше и на тот момент выше, но, когда состязание доходило до его интеллектуальной части, пустая голова, так и не впитавшая ни грамоты, ни каллиграфии, пухла до пульсирующих висков и сжатых желваков. Мальчишка ерзал на месте, пытаясь решить данную демоном простейшую задачку что-то вроде: у гэгэ было десять яблок, а у мэймэй всего три, в комнату вошел изголодавшийся отец, и гэгэ дал ему пять яблок, а мэймэй всего одно, так сколько же сочных плодов осталось у старшего брата и младшей сестрички? Казалось бы, простейшая задача, решение которой заключалось в счете на изрисованных шрамами пальцев, но Хуа Чэн, третий кэ подряд ломавший голову над содержанием, попросту не знал, что такое «десять» и что такое «три». Хэ Сюань в такие моменты только подливал масла в огонь: он стоял над свалившимся перед потертым куском пергамента Хуа Чэном и хмыкал, так таинственно, черт бы его побрал, приложив указательный палец к губам. Хэ Сюань желания загадывал простые: налови рыбу, приготовь мне бараньи ребрышки, развесь мой ханьфу, завтра я еду в город. Никакого озорства опомнившемуся о потерянном из-за войны детстве Хуа Чэн не получал, но зато отыгрывался, когда резко присев в стойку сюйбу вытягивал цзяньчжи и бил прямиком в море ци, вытаскивая себе победу. Хэ Сюаню, не желавшему при жизни постигать мастерство боя, первое время было нелегко сначала свыкнуться с приобретенными демоническими способностями, а потом еще и с вечной необходимостью драться. Хуа Чэн — этот маленький сяогуй — мог вытащить бедолагу гэ помериться силами и ранним утром, и поздней ночью. Сначала счет был 10:0. Сухая победа доставалась будущему владельцу статуса «Собиратель Цветов», но потом «Черные Воды» стали вдруг напористее, и счет из сухой победы сначала привалился к ничьей, а после и вовсе долгое время колебался то в сторону Хуа Чэна, то в сторону Хэ Сюаня, и игра вдруг оживилась, ведь, что такое «десять» и что такое «три», Хуа Чэн прекрасно узнал на практике. У сяогуя желания тоже были простыми, но достаточно, по мнению самого чертенка, интересными. Вот в первый раз, например, Хуа Чэн послал Хэ Сюаня за самой толстой курицей из фермы старика Дэ в образе юной девы, заплутавшей в лесу за поиском пропитания для своей бедной семьи. Пышногрудая девушка, едва ли достававшая до плеча Хуа Чэна, отлично выглядела с чуть порванной до середины икры юбке, высоком пучке и с этими большими небесно-сероватыми глазами. Тоненький голосок, так тихо выпрашивающий у старика немного еды, выбил целый куш, достав и курицу, и баранину, и рис, и овощей целых два мешка! Хрустящие кочаны капусты, сочные огурцы, огромные сладкие перцы и красные, и зеленые, и желтые! А еще салат, и цинцзян-цай, и шелковая дыня, и!.. и!.. Радости в тот момент не было предела у Хуа Чэна, а у старика Дэ удивления, потому что то, как легко юная дева, только что от смущения прячущая кисти за спиной, закинула тяжелые мешки себе на плечи, заставило жертву шуток сяогуя пасть на колени, разинув беззубый рот. Но дальше ведь хуже! Вот, например, вторым желанием было уже выступить в публичном доме, одевшись как самая главная чансань. Хуа Чэн не знал, как Хэ Сюаню удалось заставить всех поверить в то, что мужчина, источающий демоническую энергию ци, возвышающийся над танцовщицами почти на три головы, наденет ципао, возьмет в руки цинь и будет мелодичным голосом напевать, привлекая к себе толпу толстосумов, но эта потеха выдалась на славу. Усевшись в самом углу, Хуа Чэн сделался невидимым и все наблюдал и наблюдал, пытаясь давить в себе волны нарастающего смеха. Единственное, чего ему не было понятно — хотя задавался ли он этим вопросом вообще? — почему Хэ Сюань так спокойно позволял Хуа Чэну глумиться над ним. Вопрошающий вид старшего демона вечно выдавал в сяогуе все более и более ехидные желания и просьбы, но Черновод, будто привыкнув к такого рода издержкам их… дружбы, даже не обращал внимание на извращенность Хуа Чэна. Потом, конечно, это — проигранные желания — вылилось во что-то более масштабное вплоть до вторжения в Небесную столицу и кражи из дворца Мингуана его коллекции непристойных книжек. О потере такой ценности позднее трубили все три мира, ведь лично подписанные генералом Мингуаном книжонки разошлись копиями по всему свету вместе с громкими слухами: мол, Цзянцзюнь Чжэ Цзянь, оказывается, тот еще любитель литературы о южных вратах, персиках и порванных рукавах, ха-ха. После многочисленных набегов уже в статусах «Собирателя цветов» и «Черных вод» игра в «ударь или поумничай» почти спала на нет. Призрачный город рос, укрепляя свои права на близлежащие земли, и бушующие волны Черных Вод стали со временем гуще, их общение свелось к будничному «здравствуй-прощай», и былая любовь, да простят их небожители, остыла, забывшись в куче дел до этого дня. — Ах, сяньшэн Хэ загадает мне что-то интересное на сей раз? — глаз Хуа Чэна заблестел в подожженной сфере, образовавшейся на плоской ладони Хэ Сюаня. Черновод отстранился, выпрямляясь над все еще лежащим демоном, и нахмурился, наверняка обдумывая, что загадать. — Сяньшэн Хэ желает наесться сладкого винограда и посидеть у пруда. — Вы по обычаю скучны в своих желаниях, неужто хоть раз в этой жизни сяньшэну не уподобится разгромить пристройки этого пса Сюаньчжэня? Или того же Наньяна? Хэ Сюань сделал еще шаг назад, щелчком пальцев зажигая все свечи. Комната озарилась теплым светом, заставив тени попрятаться под мебелью. Одинокий цзянь, воткнутый в стену и проделавший дыру в свисающих газовых тканях, со звоном был выдернут и возложен в крепко сжатой ладони. — Дело не столько в генералах, сколько в их делах — южные Боги Войны, на севере бывавшие от силы пару раз в экспедициях, к моим границам даже не подступали. Так от чего ж мне необходимо их топить? Хуа Чэн издал протяжный вздох: От скуки топить надо! Ничего в веселье не понимаешь. Вылетевшая фраза прошла мимо заостренных ушей Князя, Хуа Чэн, по мнению Хэ Сюаня, всю жизнь был непоседливым, и подобные шуточки в виде: «А давай завтра на всех храмовых табличках Няньгун Цзе нарисуем *цензура* и еще напишем *цензура*!» Но тогдашнего еще ребенка и нынешнего уже взрослого мужчину ничего не отличало, Собиратель Цветов по-прежнему ходил и гадил богам похуже Зеленого Фонаря Ци Жуна. Обращенное лезвие крепкого цзяня было воспринято как вызов, и вызов этот оппонентом был принят. Эмин взлетел в воздух, отливающий серебром, источающий мощную энергию ци. Ятаган вторил его хозяину до мельчайших деталей: плавный изгиб лезвия повторял очертания подтянутого жилистого тела, кисточка, серебряная и с вплетенными в нее драгоценными камнями, меняющаяся в зависимости от надетого ханьфу, позвякивала каждый удар о рукоять, выбитая бабочка и обращенная миру фраза о жажде мести, так сильно вколоченные в металл, зажглись яркой киноварью. Хуа Чэн сделал выпад рукой, отправляя ятаган в полет. Хэ Сюань уклонился, взлетая в воздух почти под самый потолок, он ладонью крепко ухватился за висящие газовые ткани и, сорвав их с громким треском, приземлился за спиной Князя. Эмин задрожал, в глазу Хуа Чэна искрой зажегся огонек озорства, и улыбка расплылась, обнажая сероватые клыки. Демон попытался отпрыгнуть, чтобы не быть так близко к Черноводу — боги не знают, чего от него ожидать, — но не успел. Хэ Сюань тканью обмотал шею и корпус демона, разворачивая к себе, притягивая резким движением. Теперь Хуа Чэн выглядел, как вежливо упакованный подарочек — весь в полупрозрачных блестящих тканях, волнистые волосы всколочены, и ворот ханьфу оголил часть бледной кожи — не хватает лишь бантика. Хэ Сюань оглядел того с ног до головы и непривычно для Собирателя Цветов довольно хмыкнул: — Кажется, этот сяньшэн получил ещё одно желание, — со стороны Князя послышался тяжелый вздох. — Как сяньшэн пожелает. — Поцелуешь меня? То, что Хэ Сюань говорил о таких своих желаниях открыто, Хуа Чэну тоже было достаточно непривычно. В последний раз они встречались несколько месяцев назад, да и тогда их встреча прошла не больше нескольких кэ, в которые они не успели — или не хотели? — насладиться друг другом. Неужто Черные Воды научился на своих костяных зверушках разговаривать вслух?.. Желание застало его врасплох — он позабыл, как это делать. — Быть может, сначала виноград? И… отпусти меня уже, я не юная дева, чтобы прижимать меня так близко. Но ткани натянулись сильнее, стягивая Хуа Чэна потуже. Хэ Сюань наклонился так близко, что у его сяогуя губы в одну линию поджались, а потухшая в черный цвет радужка сдвинулась в сторону, старательно избегая зрительного контакта. Показалось, что его щеки покрылись легким слоем смущения, но Хэ Сюань прищурил глаза и понял, что это лишь ласкающий его кожу свет зажженных свечей. Ткани медленно расслабились, позволяя Князю отступить назад, и вновь растянувшаяся легкая улыбка — хотя это было лишь короткое подергивание уголков губ — заставило Хэ Сюаня отвернуться. Виноград так виноград. Бамбуковая роща, распространившаяся на заднем дворике, мерно шумела от задувающего ветра. Час быка уже завершил свой цикл, и час тигра незаметно подкрался к их спинам. Хэ Сюань первым вышел на улицу. Яркая луна обнимала земли холодом подступающей зимы. Небольшой прудик, в котором плавали карпы, подмерз — температура опустилась ниже нуля?.. Так странно, ведь, будучи человеком, такие изменения различаешь с легкостью, но, когда сердце сковывает крепкий мороз, уже никакой минус не будет казаться тебе обжигающим. Пройдя дальше, Хэ Сюань выдохнул облачко пара. Бамбук зашевелился, скрипнув, и мимо пробежал какой-то белый зверек. Решив, что не стоит лишний раз будить заснувший ночной мир, демон двинулся обратно. Хуа Чэн к этому времени уже достал откуда-то глубокую тарелку винограда и ждал его на пороге. — Там холодно, не хочу, чтобы мой сяогуй замерз, — Хэ Сюань вступил на порог, ладонь легла на щеку, большой палец прочертил дугу от уголка губ до скулы. Шепот мягким дымком разлетелся по комнате, — идем к тебе, — Хуа Чэн кивнул нетвердо, будто застывший от позабытой ласки, и сделал шаг назад, утягивая сяньшэна внутрь. Комната Хуа Чэна по обычаю была огромной и заставленной разными предметами. Кровать, стоявшая в самом углу у огромного окна, была прикрыта свисающими балдахинами, множество подушек валялось и на одеяле, и за его пределами, удивительно, что Хуа Чэн не спотыкался о них. Немного поодаль стоял невысокий столик, на нем грузилась целая стопка книг по каллиграфии, а так же рабочие свитки и баночки разноцветной туши. Хэ Сюань аккуратно прикоснулся к висящим на краю стола кистям и вспомнил, как несколько столетий назад обучал мальчишку сяогуя письму. Хуа Чэн, уже тогда будучи жутко капризным и невнимательным, сгрыз, словно зверек, целых три кисти Хэ Сюаня, оказывая тем самым протест! А что было дальше? Порванные листы пергамента, драки и детские крики, потому что этот непослушный ребенок не хотел даже сидеть на одном месте больше двух кэ, не то что обучаться. Хэ Сюань думал, что поседеет от нервов. Хмыкнув теперь уже ставшим приятными воспоминаниям, он мог лишь наблюдать, дотрагиваться и вспоминать, благо, Хуа Чэн все же смог усмирить свою дикость. Немного. За столом стояла высокая ширма с узорами журавлей, полет грациозных птиц на фоне черного неба завораживал своей вышивкой, будто огромными мазками кисти разлетевшихся по всему полотну. Выползающая из-под грозовых облаков луна мягко освещала озеро, над которым пролетали журавли, и лучами ласкала пару плывущих мимо птиц карпов. Казалось, не было в этой работе изъянов, но Хуа Чэн умудрился найти, как среди камышей вместо черных нитей случайно использовали темно-синие, а вместо шестиугольной звезды вышили всего лишь четырехугольную! Перфекционизм Хуа Чэна был еще одной головной болью Хэ Сюаня. Каждый раз глядя на эти штрихи, Черновод сразу обращал внимание на подмеченные ошибки, до сих пор считая эти замечания глупыми. Ширма неожиданно вздрогнула, сверху на нее свалилось снятое ханьфу, зажженная позади ширмы свеча превратила ее в экран, облизывая языками пламени почти обнаженную фигуру демона. Хэ Сюань потратил пару фэней, глупо моргая, и, опомнившись, резво отвернулся, еще не понимая, что Собиратель Цветов сделал это все специально. Отойдя подальше, он обратил внимание на другие вещи. Стоило ему дотронуться до небольшой библиотеки, как в дверь постучали. Инь Юй принес вино и еще винограда, будто той миски, которую Хуа Чэн раздобыл невесть откуда, было недостаточно. Юноша случайно задержался взглядом на ширме, за которой Хуа Чэн уже снял даже нижний слой одежд, и, стремительно опустив голову, поспешил ретироваться с места, заставляя Хэ Сюаня зайтись тихим смехом, на что Градоначальник тут же откликнулся: — Что-то смешное увидел? Хэ Сюаню захотелось ответить: «Да, твоего помощника», но он лишь промолчал, подходя к кровати с подносом в руках. Зачем подставлять Инь Юя за лишнее любопытство? Хуа Чэн совсем скоро вышел в легком одеянии. Белая льняная рубашка с однослойным поясом, обернувшимся вокруг узкой талии, и брюки со сковывающими голени высокими сапогами своей простотой говорили о величии Князя. Даже не найдя каких-либо украшений, Хэ Сюань мог поклясться, что отчетливо слышал звон серебра при каждом шаге. Собиратель Цветов присел на край кровати почти вплотную к Черным Водам. Волосы, будто ставшие еще более волнистыми, качнулись от такого движения. — Инь Юй-таки соизволил наконец притащить сюда закуски? — Не будь таким строгим, Инь Юй выполняет каждый твой каприз, неужто за все эти годы я так и не научил тебя терпению? — О, — Хуа Чэн взглянул Хэ Сюаню в лицо, брови его поднялись, а глаз распахнулся, раскрыв ресницы веером, — шицзунь вспомнил, что когда-то обучал этого несносного мальчишку? — Я никогда не забывал, ты ведь до сих пор несносный мальчишка, вечно проверяешь на стойкость мое терпение. Право признаться, таким Хуа Чэн действительно остался до сих пор. Крупная заноза трех миров в одном причинном месте смогла привлечь к себе столько внимания, что шум поныне распространяется по всей стране и не смеет утихать. Быть с таким источником проблем на расстоянии вытянутой руки, а иногда даже ближе, не всегда сулило что-то хорошее, но Непревзойденные, оставшиеся в единичном количестве, не могли найти никого ближе компании друг друга. Так что терпеть (или не терпеть) приходилось до последнего. Хуа Чэн неожиданно фыркнул, заставляя Хэ Сюаня выплыть из раздумий, и отвернулся от бывшего шицзуня. Шорох одежд тут же послышался, разрывая некогда настоявшуюся густым сиропом тишину. Хэ Сюань удобно устроил голову на коленях сяогуя, подложив прежде подушку, и прикрыл глаза, позволяя в утекающий час тигра немного отдохнуть после короткого боя. Ладонь Хуа Чэна тут же нашлась на его высоком лбу. Выбежавшие из плотно затянутого хвоста волоски он с теплящейся аккуратностью зачесал назад, чернеющими когтями проходя по бледной коже. Ивовые брови взмахами изящной кисти расцвели в стороны, так завораживающе сливаясь с ресницами — полетом журавлиных крыльев. Темно-серые губы обожгли воспоминаниями о бессонных ночах, проведенных в уединении этой же комнаты: подушки и балдахины, скрывающие их от всего мира, тому свидетельницы. Очертив подрагивающим пальцем линию от лба до подбородка, Хуа Чэн когтем завернул к нижней губе и чуть надавил на нее. Желание поцеловать (нежно или, как обычно, до крови) появилось сразу же, и он даже чуть нагнулся, желая обхватить, затянуть в бешеный танец с громкими выдохами и просьбами прекратить это издевательство, срывающимися то с губ Хэ Сюаня, то с губ Хуа Чэна, но был остановлен достаточно красноречивым взглядом Черновода. Демон изогнул красивую бровь в вопросе. — Что ты собирался делать? — Разве сяньшэн Хэ не хотел этого сам? — Судя по твоему взгляду, ты хотел меня обглодать, а не поцеловать. Позволь мне не тратить энергию на залечивание новых ран, а-Чэн, от прежних шрамы горят до сих пор. Густая, заливающаяся сиропом тишина вновь сдавила горло. Хуа Чэн ее сглотнул, хмурясь, пытаясь понять, можно ли Хэ Сюаня в итоге поцеловать или нет, но разбрасываться лишними телодвижениями в сторону гэ на всякий случай не стал. Вместо этого он отвлекся на настоявшийся сочный виноград и отломил от ветки крупный плод. Хрустящая светло-зеленая сладость мягко перекатилась в пальцах. Сок из нее брызнул тут же, стоило слегка надавить, и пальцы окропились потекшим вниз жемчугом. Хуа Чэн словил одну из капель языком, моментально пуская в рот и сам виноград, и лишь после короткого хмыка, донесшегося снизу, вспомнил, что кормиться должен был Хэ Сюань, а не он. Достав еще две ягоды, одну он приложил к губам Черновода, а вторую спрятал в ладони. Губы Хэ Сюаня тут же сделались чуть больше от давления, что заставило Хуа Чэна завороженно на них взглянуть. Они целовались последний раз года два назад, потому что в один момент проблем навалилось столько, что до отношений и времени толком не было, не то что до совместного времяпрепровождения. Никто из них двоих толком не знал причину расставания, хотя можно ли было назвать это расставанием вообще? Затянувшиеся на целые столетия рука об руку как будто заставили шестеренки в голове встать, наконец, в правильном положении, ведь до Хуа Чэна дошло — никакой статус не мог бы позволить им что-то делать или не делать. Даже не разговаривая на эту тему, оба почему-то вступили на одну и ту же дорожку: «Если надо, я здесь, а если нет, то все равно здесь, ты же знаешь, где меня найти». Плавающие в этом огромном мире, они все равно были привязаны к друг другу красной нитью судьбы, и, даже пройди еще тысяча лет тишины, они смогут воссоединиться, почти не договариваясь об этом. Виноград пропал за серым рядом зубов и выпирающих клыков. Хэ Сюань почти клацнул ими перед носом Хуа Чэна, но это все равно не помогло вывести Собирателя Цветов из поглотившей его бездны мыслей. Черновод приподнялся, ладонью опираясь на кровать, и заглянул в сверкающий от мягких языков пламени глаз. Фаланги сами нашли свое место на щеке в привычном поглаживающем движении. — А-Чэн, — почти слышно вымолвил демон, пытаясь понять, о чем тот думает и слышит ли вообще. Хуа Чэн не откликался ни на шепот, ни на почесывание когтями затылка, лишь крепче сжимая в руке уже превратившуюся в кашу ягоду. Тогда, нахмурившись, Хэ Сюань двинулся еще ближе. Редкое дыхание пощекотало кожу Собирателя Цветов. Веки смежились сами собой, последней картиной запоминая острый профиль Хуа Чэна, и губы аккуратным мгновением легли на чужие, такие мягкие и изящно-изогнутые. Нос ткнулся в щеку, кожа под ним задрожала, наконец оживая, и шершавый ответный отпечаток заполонил всю затуманенную голову Хэ Сюаня. Хуа Чэн шумно вздохнул носом, будто перед прыжком в воду или неожиданным пробуждением посреди кошмара. Чистой ладонью он обхватил вдоль поясницы, притягивая, прижимая к себе сильнее. Ци беспорядочным потоком столкнулась с чужой, колючими брызгами разлетелась и шипами воткнулась в нежное нутро, после сливаясь так непривычно мягко, будоража подсознание новой волной ощущений. Хэ Сюань приподнялся выше, он обхватил руками шею, повисая фонарем под самым козырьком крыши. Поцелуй разогнал застоявшуюся в сосудах густую кровь, кожа вновь приобрела здоровый человеческий оттенок, и дыхание участилось, сбитое и поверхностное. Черноводу много воли не давай — он отберет все, что желает, и сверху прихватит еще. Обычно тихий и нежелающий лишний раз проявлять активность Хэ Сюань в этот раз бил все свои рекорды по оживленности. Он обогнул коленом крепкие бедра Хуа Чэна, почти усаживаясь верхом, ладони перевел на грудь, где льняная ткань мгновенно смялась, даже грозясь порваться. Градоначальник, словно местами поменявшийся с Хэ Сюанем, притих. Демон послушно отклонился назад, лопатками укладываясь на холодные простыни, ладонями полез выше, под расшитый золотыми нитями пояс. В комнате становилось жарко до одури, кожа раскраснелась вокруг губ и на высоких скулах, пальцы стали сжиматься все чаще, независимо от их местоположения — на груди, талии или в запутанных волосах, и тихие вздохи таки сорвались в промежутках между движениями. Но, в отличие от ожиданий Хэ Сюаня, в эту ночь особенно активным почему-то был только он. Нет, конечно, Хуа Чэн отвечал на ласки, но тон его настроения будто бы сменился. Князь напрягся, вместо поцелуев — почти укусы губами, вместо расслабленного лица — нахмуренное и с пролегшей меж бровями тенью. — Расслабься, — послышалось недовольное от Черновода. Хуа Чэн весь сжался, продавливая пальцами вмятины на бедрах Хэ Сюаня до расцветших синяков. Демон поморщился от неожиданно возросшей до предела боли, отстраняясь, выпрямляясь на руках. Сяогуй под ним лежал словно умерший. Единственно-горящий глаз сейчас, как оказалось, намок, слипшиеся ресницы грозились сорвать большую каплю жемчуга. Подрагивающий подбородок и плотно сжатые губы буквально кричали о том, что с Градоначальником не все в порядке, и это, право признаться, Хэ Сюаня напугало. — А-Чэн, что с тобой? В ответ был только шорох одежд. Хуа Чэн закрыл лицо ладонями, срывая с губ все-таки очень громкий и судорожно-сдержанный всхлип, вздрагивая всем телом так сильно, что Хэ Сюань мгновением слез с бедер. Он протянул аккуратно кисти к чужим, погладил по белеющим костяшкам. Конечно, самым правильным в такой ситуации было бы дать Хуа Чэну время, но мертвое сердце гулко забилось в груди, разливая склизкую панику, заставляющую руки крупно задрожать. Не то чтобы Градоначальник вообще часто плакал, раз такие случаи Хэ Сюань мог бы пересчитать по пальцам одной руки, и вот, например, один из таких произошел, когда еще юный Хуа Чэн по пьяной дурости умудрился потерять ятаган. Или когда этот безалаберный сяогуй настолько плохо подготовился к краже повозки богатого купца, что попал в подземную тюрьму и просидел там несколько дней, пока Хэ Сюань не вытащил его путем сложных заклинаний перемещений в пространстве. Черновод до сих пор не знает, то были слезы стыда или досады, но вид раскрасневшихся грязных щек отпечатался на подкорке еще на многие годы. Теперь же причину слез он понять не мог вновь, неужто великий и бесстрашный Хуа Чэн расстроился из-за двух проигрышей в их детской игре?.. Подсев к лежащему Градоначальнику, Хэ Сюань обхватил его кольцом своих рук. Демон приподнялся, все скрывая свое наверняка красное лицо, позволяя лишь тихим всхлипам доноситься из щелей меж пальцев. Черновод притянул его к себе ближе, позволил сяогую спрятать лицо в своей груди, очертил кистью линию по дрожащей спине и аккуратно зарылся в кудрявые черные волосы. — Наследный Принц Се Лянь связал себя узами брака с Ши Цинсюанем двумя днями ранее, — тихий вздох пустил волну мурашек по груди Хэ Сюаня, голос Хуа Чэна совсем охрип, и плечи вновь зашлись в дрожи. Кусочки золотой фольги наконец встали на свои места, возвышая огромный дворец. То, что Се Лянь очень долгое время будоражил душу Хуа Чэна, Черновод знал, потому что это было практически третьим, о чем Собиратель Цветов поделился со своим тогда еще новым знакомым. Влюбленный с самого детства юнец тащился за Принцем через все войны и болезни, лишился глаза и стал демоном, чтобы в один ответственный момент услышать «нет» из нежных уст возлюбленного. Хэ Сюань этой истории поражался до самого последнего рассказанного слова, а потом прокручивал моменты в своей голове многие месяцы, чтобы понять глубину преданности Хуа Чэна. Конечно, со временем, перетекшим в несколько сотен лет, эта привязанность к Принцу остыла вплоть до исчезновения, но, видать, эта новость заставила вспомнить все до мельчайших деталей. — Ну и что же ты, мой драгоценный баобэй, грустишь по этому поводу? — Хэ Сюань уложил ладонь на затылок, поглаживая в попытке успокоить. — Не смог отпустить Наследного Принца? — Не в этом дело, гэгэ, — голос послышался громче, Хуа Чэн поднял голову, носом утыкаясь в подбородок Хэ Сюаня, — разве я не достоин… любви? Время неожиданно замедлилось. Внутри все похолодело, покрываясь тонкой корочкой льда, и пальцы на затылке сжались, сжимая пышные кудри в тугой хвост. Хэ Сюань побоялся опускать голову вниз, почувствовал, как Хуа Чэн прожигает его пытливым взглядом. Конечно ему нужны были ответы. Не наученный любви ребенок, оставленный и родителями, и Наследным Принцем на попечение Печи, вырос с единственной целью найти хоть одно доказательство, что он кому-то нужен, но даже закрытый в себе Хэ Сюань, проведший с ним большую часть его жизни, так и не смог ни разу дать ему внятный ответ на этот искажающий ци и душу вопрос. Черновод понимал, что у него за своими плечами тяжелая судьба, не позволяющая развязать язык на такую сложную тему, и нетерпеливый Хуа Чэн, лежащий в его руках с широкими дорожками слез на щеках, эту ситуацию лишь усугублял до невыносимых масштабов. — Ты достоин любви, а-Чэн, что за глупые вопросы? Ты ведь Градоначальник Призрачного города, твои подчиненные демоны любят тебя за твое великодушие, а город цветет с каждым годом все сильнее. Ты известен во всех трех мирах, каждый человек знает о тебе, как о великом демоне, небожителей бросает в дрожь об одном упоминании о Собирателе Цветов, и после этого всего ты спрашиваешь, достоин ли любви? — Мне нет дела до всех перечисленных тобой людей, демонов и небожителей, гэ, — голос его сделался совсем тихим, но взгляд зажегся сильнее, — достоин ли я любви своего сяншэна?.. Этот вопрос задавался ровно два раза. Ровно два раза Хэ Сюань не мог найти ответ. В груди теплились моменты радости и горести, их громкие приключения и тихие вечерние минуты у костра, когда Призрачного города не было даже в планах. Хэ Сюань видел, как Хуа Чэн рос, как влюблялся и как обучался всему подряд, чтобы угодить своему шицзуню, видел, как тот совершал подвиги и удивлял каждым своим движением, заставляя сердце заходиться в бешеном темпе. Все проведенные наедине дни Хэ Сюань мог, словно толстую книгу, открыть в своей памяти и перечитать-пережить по новой, так разве стал бы спокойный чувствами к Хуа Чэну демон заниматься подобным? Хэ Сюань бежал от этих мыслей. Бежал далеко и долго, но дорога все не заканчивалась, заставляя его страдать из раза в раз, заставляя признавать — он слабый человек. Полюбив свою невесту однажды, ему казалось, что достичь такого благословления в этой жизни после смерти он уже не сможет, но Хуа Чэн, словно гром в ясном небе, перевернул в замершем посреди живого мира Хэ Сюане все и доказал обратное. С каждой растягивающейся улыбкой Черновод все чаще стал ловить себя на мысли, что в груди теплеет: от смеха, от шуток, от недовольства, от говора во сне, от проблем, от неумения после стольких уроков написать иероглифы правильно, от поздних подъемов, от тройной порции украденного риса, от Хуа Чэна. Он чувствовал, как сердце становилось безмятежно и на душе весело, он чувствовал, что живет так, что, будучи живым, не жил. И крепко держа его все еще юного сяогуя в своих объятиях, Хэ Сюань чувствовал все. И любовь, и страх, и легкую панику перед признанием. — Да, — сорвалось быстрее, чем ци задребезжала по сосудам от мозговой активности, — да, а-Чэн, достоин. Ты достоин куда больше, чем мир мог бы тебе дать, и больше, чем мог бы дать тебе я. Прижавшийся к груди демона Хуа Чэн наверняка мог отчетливо слышать, как сердце под ребрами заходится гулкими ударами. Хэ Сюань сжался весь, крепче обнимая сяогуя, потому что если раньше в глаза было смотреть просто страшно, то теперь эта степень страха возросла до максимальной. Хуа Чэн ведь услышал. Услышал, как Хэ Сюань… признается… — Что ты сказал? — шепот пощекотал зашедшуюся мурашками шею. Хуа Чэн, сидевший до этого почти спокойно, теперь начал вырываться, чтобы взглянуть демону в глаза. — Отпусти меня! Сейчас же отпусти! Хэ Сюань согнулся пополам, сжимая Градоначальника только сильнее. Тихий шепот резко возрос до криков, что аж стены начали трястись от звуковых волн. Хуа Чэн едва ли не ударил его, пока вырывался из цепких лап Черновода, но, все же умудрившись выползти, резко толкнул Хэ Сюаня назад, укладывая лопатками на кровать. И сейчас, увидев, что скрывал Черновод, все вдруг стало на свои места. Хэ Сюань покраснел. Привлекательный румянец плотной газовой тканью накрыл щеки. Он перетекал за ворот, горячил шею, и Хэ Сюаню хотелось окунуться в ледяные воды, но прижимающий его сверху Градоначальник не позволял даже спокойно вздохнуть. Взгляд увести тоже не удавалось, ему казалось, что Хуа Чэн везде, куда не взгляни. — Я тебе нравлюсь? — даже после признания этот вопрос все еще казался очень пугающим. Черновод зажмурился, отворачиваясь, но сяогуй обхватил его подбородок нервно подрагивающими пальцами и повернул обратно. — Сяньшэн, ответь мне… Вдох-выдох, Хэ Сюань, вдох-вы- — Да, — золотисто-зеленые глаза резко распахнулись, смаргивая неловкость, — нравишься. Всю жизнь после смерти нравишься, никого роднее тебя уже нет. Тишина зазвенела. Кровь в ушах забурлила так сильно, что румянец побагровел и конечности дернулись. Еще чуть-чуть и Хэ Сюань взорвется, как Тунлу, еще чуть-чуть и не вытерпит такой огромный наплыв эмоций. Свисающий полупрозрачный балдахин легко качнулся от залетевшего из открытого окна ночного ветра, и фонарики задрожали, чуть не потухнув. — Так что перестань нести такую ересь и плакать из-за ерунды, — Хэ Сюань сжал плотно губы, его колено неожиданно оказалось прильнувшим к боку Хуа Чэна, и Градоначальник тут же повалился на кровать, наконец, открывая Черноводу путь к побегу. Только Хэ Сюань далеко убежать не успел, Хуа Чэн — черти бы его побрали за такую реакцию! — ухватился за запястье, с кровати вставая следом. — Правда? — глаз его загорелся радостью, и губы несдержанно растянулись в улыбке. — Правда нравлюсь? Я тебе? Великий грозный Градоначальник, демон, которого боялись во всех трех мирах, сейчас стоял, едва ли сдерживая порыв напрыгнуть на Хэ Сюаня, и выглядел при этом щенком, который выпрашивал еще кусочек мяса или это заветное «Да люблю я тебя, люблю!» Черноводу тут же захотелось погладить его по взъерошенной макушке, но порыв этот все же был сдержан. — Да. Ты мне нравишься, Хуа Чэн, сил моих на тебя уже нет, — Хэ Сюань отвернулся, чтобы хоть как-то смочь сбежать отсюда, но сяогуй лишь притянул его к себе ближе, обвил руками-лианами вышитый золотыми нитями пояс и, уткнувшись носом в горящую шею, прошептал. — Ты мне тоже нравишься, сяньшэн. Давно и сильно.

***

Лязг мечей, породивших вспышки в темноте, эхом ударялся о стены большой залы. Два клинка, цзянь и ятаган, сплелись в металлическом танце. Хэ Сюань давил, вырывая победу клыками, но Хуа Чэн, сдерживая легкую полуулыбку на устах, шел на Черновода резвее и сильнее. Поединок шел уже не первый кэ, казалось бы, ну померились силами и хватит, вы же два Непревзойденных демона, к чему драки? Но играть в желания теперь было в разы интереснее, и просто так проиграть Хуа Чэн не мог. Выдвинув резко ногу вперед, он поставил подножку, Хэ Сюань ожидаемо запнулся, выпуская из рук меч, и почти свалился на пол, но Градоначальник, этот хитрый лис, поймал его за запястье и притянул к себе обратно. Руки привычно обвили талию плотным кругом, грудь прижалась к груди, и губы встретились с чужими, сминая так жадно и торопливо, будто один из них вот-вот пропадет на ровном месте. Хэ Сюань сжал ладонями крепкие плечи, нахмурился, пытаясь отстраниться, но поцелуй затянул его с мыслями настолько глубоко и сильно, что он опомнился, лишь когда его шея начала покрываться укусами. — Сяогуй, несносный ты демоненок, прекрати! — Когда сяньшэн Хэ признался мне в чувствах, мое желание быть рядом с ним возросло так сильно, что сердце стало сжиматься от одной мысли о разлуке. Тем более, ты совсем скоро отправишься в свои владения, разве нет? — «Совсем скоро» должно было случиться вчера! Меня ждут дела, я вообще-то тоже Князь, а в своих владениях не был уже две полные луны из-за кое-кого. Хуа Чэн поднялся поцелуями по шее выше обратно, ткнулся носом под углом челюсти и повел дорожку кончиком до виска, чтобы там, поцеловав еще раз, отстраниться и взглянуть в глаза Хэ Сюаня. Хоть нотки недовольства и звучали через каждое слово в речи сяньшэна, тот выглядел достаточно смущенным, чтобы смешок вырвался из уст Хуа Чэна. Градоначальник прижался звонким поцелуем к губам Хэ Сюаня и с улыбкой все же отпустил. Тому, видать, нужно больше времени, чтобы привыкнуть к подобному. — Когда сяньшэн вернется? — Одна палочка благовоний не успеет догореть, как я вернусь, не переживай, а-Чэн. — Тогда я старательно сожгу ее прямо сейчас! — Хуа Чэн уверенно кивнул, уперев руки в бока, заставляя Хэ Сюаня устало вздохнуть. Выкрутив кистью круг, Хэ Сюань прочертил в воздухе иероглиф и рассек пространство на две части. Щель медленно начала расползаться в стороны, и затхлый воздух Темных Вод проник в комнату. Хэ Сюань вернулся к Хуа Чэну за прощальным поцелуем. Он уже был длиннее и медленнее, чем все предыдущие, Градоначальник вдруг оказался терпеливее. Сминая Хэ Сюаня и руками, и губами, сяогуй снизошел до тяжелого выдоха, разделенного с Черноводом. Расставаться не хотелось совсем. — Я буду тебя ждать. — Я вернусь совсем скоро. Щель в пространстве закрылась за ускользнувшими черными полами ханьфу довольно быстро, Хэ Сюань пропал в комнате, будто его вовсе никогда и не было, но горящие отпечатки рук, губ и слов Хуа Чэн чувствовал достаточно отчетливо, чтобы, усевшись перед бамбуковой рощей, еще долго-долго следить за медленно плывущей луной и улыбаться. Конец.