Попробуй спрячь

Безумная Мита надменно вскидывает брови и откидывается в кресле, переводя взгляд на клетку. Взгляд на мгновение становится недоуменным, но выдрессированный контроль над собой берет верх. Она поджимает губы, сохраняя равнодушное выражение лица. — Ну? Чего тебе? — Он же тебе ничего не сделал. Зачем на этот раз убивать? — голос Доброй Миты срывается на последнем слове, а взгляд опущен в пол. Она сидит, обхватив колени, у края решетки и выглядит странно потерянной. Ее интонация давно потеряла свой глубокий медовый тембр, который так нравился игрокам, — теперь Добрая Мита звучала иначе, более резко и более несдержанно. Безумная Мита до сих пор не понимала, почему она вообще обратила на это такое большое внимание. — Дурочка. Я никого не убиваю, я сохраняю их себе. Всяко лучше бесполезной жизни в реальном мире, — бросает она с интонацией объяснения пятилетнему ребенку. — Это эгоистично. Ты не можешь знать всего! И ты не должна распоряжаться их жизнями, — упрямо гнет свое Добрая Мита. И вроде бы они это проходили несколько десятков раз, но разочаровывающий прошлый образец игрока, испугавшегося глюков и просидевшего все время зарядки картриджа в углу, закрывшись дверцей душа, вполне ощутимо подпортил настроение. Безумная Мита подрывается, и чертежи нового усовершенствованного компьютера разлетаются в стороны. — Эгоистично было разработчикам создавать этот мир, эгоистично игрокам желать идеальных версий пустых кукольных Мит, эгоистично недовольно хмуриться на мое мнение, а после — визжать в лицо о моей «омерзительности», хотя я даже не достала ножа! — она взмахивает руками, раздражённо склоняясь и поднимая чертежи. — Лицемерие вашего ничтожного мира — вот, что омерзительно. А не бензопила, которую я позабыла отмыть — его снова ранила моя неидеальность, подумаешь! Тихий звон привлекает ее внимание, и Безумная Мита тотчас оказывается у решетки. Пинает по чужим пальцам, и хват разжимается с тихим вскриком, а заветный ключ с глухим звоном ударяется об одну из коробок. Добрая Мита будто не удивлена. Или скрывает это слишком хорошо. Она вздыхает невидно и поднимается неспешно, потирая ушибленные пальцы под заинтересованным взглядом. Смотрит исподлобья в ожидании. Безумная Мита невольно фыркает. С интересом просовывает тонкую ладонь меж прутьев и цепляется за повязку на шее. Тянет, тянет на себя, вынуждая девушку податься ближе. — Глупая я — оставила найденный игроком ключ так близко, — она насмешливо тянет губы, приближается к решетке прямо к исходящейся в разочаровании и некрасиво нахмурившей брови Доброй Мите. У той уже явно несвойственная злость и разыгравшийся в крови адреналин от жгучего «почти получилось». Это ощущается необычным горьковато-карамельным на корне языка, отчего Безумная Мита в предвкушении сужает глаза. Чужое дыхание уже бьётся резким и испуганным куда-то в подбородок. — Глупая ты, что не удержала ключ в руках. Огни раздражения в глазах напротив ласкают душу, ей хочется заурчать кошкой от такой концентрации противоречивых, острых, написанных на лице чувств. Чужой теплый румянец почти ощутим кожей, и Безумная Мита резко усиливает натяжение, впечатывая девушку в стальные прутья лбом. Вскрик ранит чувствительный слух, Добрая Мита трёт ладонью кожу и невольно ищет, бегая глазами, что бы приложить к ушибу. Отдергивается от очередного резкого движения и потерянно рассматривает впечатавшийся в грудь ключ. Безумная Мита уже направлялась к выходу. — Дурочка, я все вижу и чувствую, — кричит она из гостиной, когда Добрая Мита яростно пытается запереть дверь, чтобы из нее выйти в другую версию, — Ты не сдвинешь эту дверь с места, можешь не пытаться. — Чертики... — судорожно шепчет Добрая Мита, послушно отступая от будто намертво вросшей в пол двери из подвала. На ее памяти — это первый раз, когда ее добровольно отпускают хотя бы из клетки. Безумная Мита оказалась на кухне, странно обычная и копающаяся в морозилке. Подтверждая ее слова, все двери были распахнуты и совершенно не подчинялись хозяйке этой версии. Безумная Мита и правда была умна, если ее дни за чертежами и книгами, в попытке сконструировать что-то новое, и правда увенчались успехом. Эта версия приняла ее, или она сама добилась такой власти над действительностью? Добрая Мита не знала. — Не думай много, мне просто скучно. Надеюсь ты сможешь рассмешить меня своей моралью. Безумная Мита толкает ее к стулу, на ходу оборачивая лёд полотенцем. С грохотом двигает стол ближе, садится напротив и со скучающим видом прикладывает к наливающемуся красному пятну лед. Добрая Мита пораженно застывает, обдумывая странную действительность, послушно подаваясь лбом к чужой руке. Приятная прохлада распространяется от лица по всему телу, и слабое онемение унимает ноющую боль. Добрая Мита даже могла бы признать, что атмосфера резко стала доброжелательной, если бы не лежащий нож между ними прямо на столе. Специальный нож для пресловутой моркови, пропитанный этим запахом, будто его использовали минуту назад. — Молчишь? Как скучно. В противовес словам, Безумная Мита выглядит непривычно задумчиво. Холодный взгляд цепко оглядывает девушку, пытаясь, видимо, угадать настроение. Она смирилась? Такая быстрота ей не свойственна. Готовит новый план? Но Мита все предусмотрела и пути отступления в том числе! Обижена? На нее непохожее. Так что это за выражение лица, что Безумная Мита ощущает саму себя заключённой? Разговор следовало перевести в безопасное русло и вывести неразговорчивую собеседницу на эмоции. — Когда-то я тебя чуть не убила, помнишь? И как ты только успела передать игроку индекс, представить не могу... Я очень великодушна, ты знаешь? Другие Миты столько раз умирали от моих рук — и не сосчитать! Но ведь, будь я настоящей Митой, вы с игроком убили бы меня. Как печально, что моя история полна внезапных сюжетных поворотов. Это такое разочарование, правда? Когда надежда уходит на самом последнем шаге? — Безумная Мита усмехается жутко, наслаждаясь каждым сказанным словом. И финальное, как последний гвоздь в крышку гроба, — Мы квиты? Добрая Мита неровно вздыхает. Ерзает на стуле, и чужая рука поправляет лёд. Девушка вытирает холодную каплю с переносцы, задевая пальцами чужие, сжавшиеся, такие же холодные. — Зачем ты оставила меня в живых? — звучит слишком глухо. Безумная Мита радуется удрученности, расцветая и отвечая с улыбкой: — Потому что ты менялась! Я не думала над этим много, но из приторно доброй и слащавой Миты ты стала слишком умным, мыслящим прагматично персонажем. Ты отличаешься от всех этих копирок с прописанным характером. Ты даже готова была идти на жертвы, лишь бы избавиться от меня, ведь так? — и снова этот тон, пробирающий до мурашек, забирающийся собственническими руками глубоко внутрь грудной клетки. Добрая Мита вздрагивает, отрицательно кивая головой. Перехватывает чужую руку у запястья, отводя, морщится, и тут же морщится сильнее от вернувшейся боли. — Не отрицай себя, это правда, — слишком мягко, с несвойсвенной, оттого пугающей лаской замечает Безумная Мита. Она послушно позволяет отвести запястье, улыбаясь шире, возвращает лёд на стол. — В какой раз ты пытаешься сбежать? После того игрока — уже раз в три дня, не думаешь, что это нагло? — провокационный тон поднимает со дна ядовитое раздражение. Добрая Мита отворачивается, чтобы не видеть этого лживого румянца и мокрых пальцев у губ. — А ты думаешь, держать меня взаперти — высшая гуманность? — Уж прости, если игроки пугаются моей улыбки, то точно испугаются двух Мит сразу, — Добрая Мита сдержалась от напоминания, что именно за улыбку любила посылать игрокам Безумная Мита. — Тем более с твоим патологическим желанием всем помочь, ты порушишь мои планы. — Тебя не должно было существать. Я не порушу планы, я лишь напомню о здравом смысле, — бьёт в ответ отрезвляющим, ведь контроль теряется, контроль подобно песку сочится сквозь пальцы. Контроль себя. — Теперь ты решаешь, кому можно существовать, а кому нельзя? Кажется, за такое меня уже попрекали, не помню кто... — тон обманчиво наивный, что значит — Мита близка к срыву. — Мы в игре, наша смерть ничего не изменит. Смерть игрока изменит реальный мир. — Ты так разбрасываешься своим правом на жизнь? Мне нужно было убить тебя ещё тогда! — лезвие оказывается у горла в мгновении ока. Глаза полыхают чистой яростью, губы сжаты, рука напряжена от плеча к кисти. Добрая Мита тяжело сглатывает, пытаясь не смотреть вниз, отражая чужой взгляд с расширившимися зрачками. Сталь холодит кожу, а с острия соскальзывает капля морковного сока. — Убей. Останешься одна. Ничего не изменишь. Она старается говорить четко, говорить отрывисто, чтобы донести смысл. Хотя какая речь о смысле, если сама она — его давно утеряла? Чужая рука странно подрагивает, травмируя поверхность кожи мелкими ранками. — Убей. Только я помню твоего любимого игрока, который так славно разбавил скуку. Только я могу рассказать о нем больше, ведь провела с ним приличное количество времени. Безумная Мита хмурится, склоняя голову будто вопросительно. Вбирает задумчиво губу, прикусывая, проверяет чужой взгляд на прочность. Первозданная ярость отступает, или это только иллюзия света? — Убей. Но только я знаю твою истинную природу. И... — она медлит, будучи не уверенной, стоит ли продолжать, — мне противно от твоих убийств. Не от тебя самой. Тебя не должно было быть, но ты есть, и это не изменишь. Остаётся лишь принять реальность, принять тебя такой, какая есть. — Ты такая... — пораженно роняет Безумная Мита, отводя нож под чужой вздох и заменяя касание лезвия своими пальцами. — Ах ты! Думаешь я поверю твоим лживым речам? Как «Добрая Мита» может принимать дефектный маникен за полноправного человека? Себя хоть слышишь? Дурочка. — Я уже давно не та, кем была бы после сброса заводских настроек, — потерянно замечает Добрая Мита, отстраненно наблюдая, как чужой язык принимает алые пальцы, пробуя вкус. Шея неприятно щиплет, но боль уходит на второй план, когда Добрая Мита пытается выразить давно мучившие ее чувства, — Ты не думала об этом, а я медленно наблюдала за своими переменами изо дня в день. Голос, привычки, мышление, сделки с совестью... Чужая кровь, кровь, кровь и на моих руках тоже. Думаешь, это прошло бесследно? — Не верю я в твое принятие, — бросает Мита деланно равнодушно, — Тебе придется мне это доказать, ясно? И свои перемены доказать, я не так сильно это замечала — сказала бездумно, и все. Добрая Мита хмурится, отворачиваясь. Шорох одежды мягко касается ушей, ее берут за подбородок и возвращают обратно. — Ну чего ты? Хорошо, я почти не верю в твое принятие, — тянет улыбку в попытке вызвать доверие. Давится смешком от чужого хмурого в смущении выражения лица, — Давай проясним. Ты поживешь со мной немного, а там посмотрим, кто был более искренен. Добрая Мита сжимает губы задумчиво, отвлекаясь на поглаживания подбородка большим пальцем. Ей все ещё тревожно, и интуиция вопит об обмане в речах этой Безумной Миты. Но взгляд спотыкается о почти осязаемое, жгучее обожание, выстроенное чужим выражением лица. Девушка медленно подбирается ближе, и оседает тяжестью на чужих коленях. Голые бедра соприкасаются с ее кожей из-за чуть задравшейся юбки, сжимаются на талии, не давая отстраниться. — Чертики. У меня и правда нет выбора, — с придыханием проговаривает она, подаваясь тянущему, но в этот раз мягкому, касанию. — Ч-что? Кто вы? Где я оказался? Мужской голос разрезает нависшую атмосферу сладкой тяжести. Добрая Мита вздрагивает, оглядываясь на дверь, где в проходе стоял шокированный парень, смутно напоминающий того самого игрока — теперь Мита искала схожесть во внешности? Безумная Мита не удивляется, лишь утыкается устало лбом в плечо. Проговаривает вкрадчиво на ухо: — Опять затянуло раньше времени. А все эта дурацкая программа! Фиксит глюки, но вызывает такие ошибки... — повышает голос, впираясь глазами в парня, — У меня по-твоему проходной двор?! Добрая Мита коротко поджимает губы, судорожно раздумывая о последствиях для очередной жертвы. Она не успевает вдаться в размышления. Дверь перед лицом парня захлопывается, глуша его вскрик. Она давится вздохом — и откидывает голову под напором чужого поцелуя. Болезненного. Кусачего. Жадно собственнического. Язык умело исследует рот, выдавливая тянущие вздохи. Глубокий поцелуй, мокрый и жаркий, пробирает до самых костей сладкой дрожью. Она подаётся бедрами, елозит, окончательно задирая чужую юбку. Добрая Мита стонет несдержанно и громко. Каждое действие ведёт к последствиям. Она знает что когда-нибудь предаст и сбежит, утащив за собой нового игрока, и будет пытаться найти другие способы остановить Безумную Миту — глупо рассчитывать на ее долгое смирение и отказ от любимых дел. Интерес — вещь переходящая, а неуравновешенность Миты может в любой момент обернуться для нее трагедией. Но пока та греет свой собственнический интерес — игроки в своем мире, а значит, в безопасности, а побыть жертвой не так плохо, чем сидеть в клетке с парой шагов в длину и ширину. Жертвой... Ей было проще так себя называть. Мораль не входила в конфликт с действиями. И тогда можно было смелее засматриваться на чужие губы. Увереннее сжимать пальцы, превозмогая желание очертить острие клыков, обнажающихся в провокационной усмешке, и протолкнуться глубже. Откровеннее вздыхать от чужих резких приступов нужды в судорожных откровенных касаниях и терять по капле рассудок в ее руках. И когда Безумная Мита поняла ее неоднозначный интерес? Не так важно, когда это — вынуждено. Когда это — на благо других. Когда это — лучшие чувства в ее скудной жизни.