По ту сторону правды

      Сердце в груди колотится так быстро и нервно, что Симус еле сдерживается, чтобы не убежать наверх в безопасное тепло и, как в детстве, спрятаться под одеялом.       Пол под ногами тихонько поскрипывает, и в его постанывании будто слышится страх за то, что произойдёт через пару минут. Или не через пару. Симус стоит в коридоре уже будто бы вечность, но никак не решается нажать на ручку и отворить дверь кухни.       Ему следовало рассказать обо всём ещё в самом начале, когда между ним и Дином только проскочили первые долгие взгляды и жарко-смущённые касания. Возможно, тогда он бы мог подготовить родителей к этому разговору и сделать принятие не таким болезненным.       Сейчас же уже поздно. Они встречаются три года, и на прошедшее Рождество Дин сделал Симусу предложение. Теперь время для рассказа родителям сильно сократилось, и придётся обойтись без какой-либо подготовки.       Голоса на кухне притихают, и он слышит, как мама открывает окно, а отец шелестит газетой, покачиваясь в кресле-качалке.       Бум-бум, бум-бум…       Сердце стучит в рёбра, как бешеное, заставляя Симуса думать, что его страх слышен за несколько миль вокруг. Он мнётся, и половицы вновь скрипят, нарушая тишину коридора. — Симми? Что-то хотел? — ласковый голос матери приближается к нему, и Симус нервно впивается зубами в нижнюю губу, дёргая дверь на себя.       На плите сопит чайник и варится тыквенный суп, дрова потрескивают в камине, наполняя кухню теплом, которое вот-вот украдёт холодный порыв ветра, ворвавшийся сквозь приоткрытые ставни.       Симус дышит в такт биению сердца, понимая, что вот-вот задохнётся от страха. Рот наполняется тягучей горькой слюной, готовой в любую секунду склеить его зубы и помешать сказать правду. Но на безымянном пальце огнём горит серебряное кольцо, гоблинского производства, которое всегда готово озвучить признание невербально. — Что такое? Обед скоро будет готов. Мне кажется, суп получился в этот раз лучше, чем в прошлый. Сделала тыквенный, твой любимый! — мама тепло улыбается, но глаза её странно поблёскивают, словно чувствуя напряжение, исходящее от Симуса. — Как учёба? Тебе ответили из Академии? Попал в этот набор авроров? — Конечно же попал. Он же не хочет быть, как и отец, мясником, правда? В мире волшебников — это ерунда. Ведь куда лучше бегать и махать обрубком дерева направо и налево, — в голосе отца звучит желчь, и Симус вздрагивает, быстро пожимая плечами.       Отец никогда особенно не жаловал волшебный мир, но узнав, что его единственный сын планирует не продолжать семейное дело, а стать аврором, и вовсе пришёл в ярость. С тех пор, конечно, прошёл год, и его злость немного поутихла, но ссора их сильно отдалила.       Именно поэтому Симус уверен, что сегодняшний разговор не принесёт ничего хорошего. Отец ненавидит геев так же, как и магов, если не сильнее. И сейчас ему предстоит узнать, что сын и тут его разочаровал. — Перестань, Шон. Аврор — очень престижная профессия, которая даст Симми много бонусов в будущем. Мы тобой гордимся, дорогой, и всегда поддержим! — мама мягко лохматит ему волосы и кивает: — Мой руки и садись.       Симус послушно мочит пальцы в ледяной воде и усаживается напротив отца, тревожно кусая губы. Он со страхом наблюдает, как колючий взгляд скользит по строчкам магловской газеты, и сглатывает комок тошноты, застрявший в горле.       Пару минут на кухне стоит тишина, нарушаемая лишь кряхтением дров в камине, да завываниями ветра, бьющегося об окно, вовремя закрытое матерью. Симус втягивает запах тыквенного супа и сжимает ложку так сильно, что, кажется, слышит натужное скрипение металла, норовящего согнуться.       Несмотря на недавний поток свежего воздуха, дышать ему нечем. — Ты не ответил насчёт письма. Что тебе написали? — вдруг грубо спрашивает отец и откладывает газету, поблёскивая стёклами очков. — Предложили подождать следующего набора, но…но Гарри обещал, что договорится, чтобы меня взяли в этот, — тараторит Симус, отчётливо понимая, что голос позорно слетает. — Гарри Поттер? Ваш самый крутой Герой? — отец презрительно морщит нос, и по его лбу разбегаются складочки. — А без него ты сдать тест не можешь? Или планируешь таскаться за ним всю жизнь, заглядывая в рот? — Шон! Ничего страшного нет в том, что Гарри один раз нам поможет, верно, милый? — мама улыбается, разливая суп, но Симус замечает, как подрагивают её руки, сжимающие кастрюлю. — Прекрати общаться с ним, как с недееспособным! Что за отвратительные прозвища? Он мужчина, в конце концов! А от мужественности я в нём пока только член вижу.       Симус вздрагивает, как от удара, но заставляет себя молчать, опуская взгляд.       Отец не в настроении, а оттого говорить всё страшнее. Жуткий страх раздирает грудную клетку, и он снова дышит так, словно только что пробежал несколько миль без остановки.       Мама молчит, и взгляд её, печальный и болезненный, скользит по лицу Симуса, словно пытаясь предупредить…и извиниться за то, что только что произошло. Она опускается на стул и под столом накрывает его коленку своей тёплой ладонью.       После письма из Хогвартса, пришедшего Симусу восемь лет назад, их жизнь изменилась, но до этого отец никогда не позволял себе так разговаривать с матерью. Или позволял, просто Симус об этом не знал?       Теперь понять уже сложно. Симус рвано дышит и глотает обжигающий суп, не чувствуя вкуса. Кольцо стягивает палец — лишь чудо, что оно до сих пор осталось незамеченным.       В голове бьются пугающие мысли, как птицы с мокрыми, тяжёлыми крыльями, не имеющие возможности вылететь наружу; вечные пленники мрачной клетки. Рот открывается, пытаясь сказать хоть слово, но Симус лишь снова заталкивает туда ложку и сжимает челюсти почти до боли.       Он думает о Дине. О тёмно-карих спокойных глазах, о мягких пальцах, вплетающихся в волосы и нежно поглаживающих чуть отросшие со школы прядки.       Дин — его якорь. Стабильный и нерушимый, готовый выдержать любой шторм, исходит ли он извне или от самого Симуса. Он никогда не спорит и лишь чуть хмурится, когда не согласен. Никогда не осуждает и не кричит.       Дин — тишина, ласковая и обволакивающая. Симус уверен, что если он ничего не расскажет родителям, то Дин не обидится, но скрываться всю жизнь нет желания. Ему хочется, чтобы мама и папа тоже были на свадьбе, чтобы улыбались и хлопали первому поцелую молодых, а потом чтобы смеялись, поедая салаты на банкете, и произносили тосты, обнимая новобрачных так сильно, как они только могут. — А твой дружок черномазый? Он поступил? — отец, как и всегда, совершенно не стесняется в выражениях.       Симус благодарен Мерлину, что пару раз, когда Дин приходил к нему на ночёвки, отец сдерживался и не называл его «черномазым» в лицо. — Да, — голос ощутимо падает, чуть подрагивая. — То есть, по-твоему, это нормально? Он поступил, а ты ползаешь на коленях перед чёртовым Поттером?! — отец мрачнеет и отодвигает тарелку от себя, наклоняясь в сторону Симуса. — Ты хочешь сказать, что ты хуже, чем черномазый ублюдок?       Он говорит негромко, но в этом полушёпоте слышно разгорающийся гнев, вспыхнувший, как спичка во тьме.       Ладонь матери на колене чуть сжимается. Симус знает, что это значит — не отвечать на провокации. Он сглатывает и на секунду прикрывает глаза, ощущая, как в груди страх борется со злостью.       Отец медленно облизывает пересохшие губы и ставит локти на стол, похрустывая пальцами. Пару секунд он молчит, но и так понятно, что тишина обманчива — затишье перед бурей.       Часы в гостиной нервно тикают, словно предчувствуя скорый взрыв, где-то на улице лают собаки, еле слышные сквозь вой вьюги, и Симус пытается перевести внимание на них, чтобы не сорваться первым.       Он вновь думает о Дине, пытаясь угадать, как бы тот повёл себя в такой ситуации. Промолчал бы? Или сказал бы всё, что крутится в голове? — Знаешь, иногда на работе у меня спрашивают, где учится мой сын, кем он планирует стать, — отец делает паузу и сужает глаза, оглядывая Симуса с ног до головы. — Шон, перестань, прошу тебя. Давайте просто пооб… — Замолчи, Морин! — отец даже не оборачивается, не сводя взгляда с Симуса.       Он чуть наклоняет голову и смотрит на его левую руку, лежащую на столе. Он смотрит прямо на кольцо, и Симус забывает, как дышать. Все мысли исчезают из головы; больше нет воспоминаний о недавних оскорблениях и злых словах.       Сердце пропускает удар, и тошнота становится сильнее, опутывая горло ледяными мерзкими щупальцами. — Что это? — отец выдыхает сквозь зубы и кивает на дрожащие пальцы, теребящие скатерть. — Кто она?       Его брови раздвигаются, придавая лицу более спокойное выражение, и Симус с ужасом понимает, что всё пошло не по плану.       Он молчит, кидая быстрый взгляд на притихшую мать, прижимающую ладонь ко рту. Она, в отличие от отца, хорошо знает, что означают тонкие буквы, бегущие еле заметной строкой по внешней стороне кольца: От мужа мужу. Гоблины подписывают все кольца в своей особенной манере, не оставляя никакой интриги. — Кто она? Мы её знаем? — повторяет отец и чуть наклоняет голову, недоумённо посматривая на реакцию жены.       Симус ничего не отвечает, осознавая, что у него есть лишь пара секунд, пока для третьего члена семьи станет очевидно, что именно означает кольцо, поблёскивающее в тёплом свете камина. — Это не она, — голос кажется чужим и блёклым, словно неживым.       Горечь во рту никак не проходит, и язык сводит от противного привкуса, обжигающего дёсны.       На удивление, отец не взрывается. Он будто совсем не удивлён, но что-то угрожающее блестит в его глазах, скрываясь за бликующими стёклами очков. Не торопясь, он смотрит на оконную гладь, где метель рисует причудливые узоры, и негромко говорит: — Это ты виновата. Морин. Надо было выкинуть то письмо, как только чёртова сова его принесла, и навсегда забыть о его мерзком даре, и о твоём тоже, — взгляд зелёных глаз скользит по лицу Симуса, и тонкие губы растягиваются в улыбке, явно выдающей отвращение. — Твоя дрянная кровь отравила мою, и получилось…это.       Симус вспыхивает, ощущая, как в грудной клетке наконец разрывается сердце, затопляя всё тело густой горячей кровью. В носу щиплет, и слёзы обжигают уголки глаз, так и норовя выплеснуться.       Отец впервые позволяет себе такое в его сторону.              Последнее слово ранит сильнее всех предыдущих оскорблений, сильнее всего, что ему когда-либо говорили.       Это.       Что-то, получившееся благодаря отравленной крови.       Тошнота так и норовит брызнуть изо рта. Она бьётся в крепко сжатые зубы, ядовито цепляя язык.       Симус замирает, как статуя. Он не может заставить себя подвинуться и лишь смотрит, как размыкаются губы отца, выдавая новую порцию злобы. — Хватит, Шон! Это его выбор! — в голосе матери звучит металл.       Она бьёт ладонью по столу и встаёт. Грудь тяжело вздымается, а глаза метают молнии — невысокая худенькая женщина, раза в четыре меньше своего мужа, окутанная пламенем храбрости.       Симус моргает.       Всё вокруг кажется плохим сном. Они находятся на кухне напротив друг друга. За окном вьётся метель, дрова умоляюще трещат в камине, часы тикают в комнате.       Воздух, плотный и густой, заполняет комнату, мешая Симусу слышать происходящее. У отца открывается рот, как в замедленном действии, но слова до ушей так и не доходят. Мама что-то кричит ему, но и её речь беззвучна.       На мгновение Симусу кажется, что он снова маленький. Он сидит на стуле, болтая ногами, и видит, как отец машет рукой, почти разрывая крепко сжатыми пальцами письмо. Его письмо в Хогвартс. Отец орёт, но стена тишины ограждает его от Симуса, и тот видит лишь шевелящиеся губы.       Весь мир будто погрузился под воду. Родители, как немые рыбы, открывают рты и выпускают большие пузыри, разлетающиеся по кухне.       Симус снова думает о Дине и опускает голову, разглядывая свои запястья. Чёрные вены проступают, ярко выделяясь на бледной коже, и он почти чувствует, как бурлит в них отравленная, грязная кровь, про которую говорит отец.       Слёзы капают с подбородка, оставляя на светлых брюках мутные разводы. Симус вытирает их рукавом кофты и поднимает взгляд на родителей. Они всё ещё кричат.       Отец жестикулирует, тыкая пальцем в его сторону, и лицо его перекошено от гнева, а слюна забрызгивает стол. В какой-то момент он тоже вскакивает и хватает жену за плечи, дёргая на себя: — Ты родила его! Ты наделила его своей грязью, вот в чём ты виновата!       Жёсткий голос прорывает тишину, болезненно ударяя по ушам, и Симус вдруг понимает, что заклинание, наложенное мамой, спало. Отец трясёт её, как куклу, и ограничивающий звуки полог спадает. — Не трогай её! Не смей! — собственный голос такой хриплый, словно он не разговаривал, по меньшей мере, несколько часов.       Симус срывается с места и пытается расцепить пальцы отца, так и норовящие раздавить хрупкие мамины руки. — Заткнись, щенок! — хлёсткая пощёчина болезненно обрушивается на щёку. — Для меня ты мёртв! — Я твой сын! — Симус кричит со всех сил, понимая, что это скорее отчаяние, нежели злость.       Отец отталкивает жену от себя куда-то в сторону и замирает. Его зрачки расширяются, заполняя радужку, ноздри втягивают воздух, как будто он волк, замерший и готовящийся к броску; перегрызть глотку жертвы.       Краем глаза, сквозь застилающие взор слёзы, Симус замечает, что мама слабо опирается на столешницу, а на её запястьях расцветают отпечатки отцовских пальцев. — Ты мой сын? — он будто удивляется этой фразе, картинно приподнимая брови.       Отец делает шаг вперёд, и Симус нервно отшатывается, упираясь спиной в стену. Руки позорно дрожат, а слёзы всё капают и капают, безостановочно стекая по горящим щекам. — Мой сын не чёртов волшебник. Мой сын не пускает сопли и не позволяет чёрным дружкам трахать себя в задницу, — чётко говорит отец, и его тяжёлая ладонь ложится на грудь Симуса, окончательно припечатывая его к плотному слою обоев. — Мой сын учится в обычной школе, он примерный мальчик и продолжит дело отца. Ты — для меня мёртв.       Они смотрят друг на друга, и Симус видит, что отец говорит серьёзно. За секунду куда-то исчезает из его глаз весь гнев, казалось, затмевающий разум. Он смотрит чистым взглядом, и от этого ещё страшнее. — Ты для меня мёртв, слышишь? У тебя есть две минуты, чтобы уйти, — ровно продолжает отец и убирает руку. — Шон, так…так нельзя, — шепчет за его спиной мама, но отец не обращает на неё внимания, кивая на дверь: — С меня хватит волшебства. Я терпел слишком долго. Если ты сейчас же не уйдёшь, то я убью тебя, ясно? И не моргну глазом.       От ужаса Симус не в силах сказать и слова. Он кусает губы и смотрит в зелёные пустые глаза, спрятанные за прямоугольными стёклами очков.       Хочется вернуться в детство, когда отец его ещё любил. Когда они проводили вместе целые дни, играя в прятки в мясном магазине или катаясь на магловском велосипеде.       Сейчас перед ним стоит чужой человек; и жутко улыбается. — Ступефай! — грозный окрик матери пронзает наступившую тишину, и человек мешком оседает на пол, теряя сознание.       Симус смотрит на тело у своих ног и плачет, пряча лицо в ладонях. Он чувствует себя слабым и беспомощным. От собственной жалости его тошнит, и мерзкая масса наконец вырывается изо рта, пачкая свитер и ботинки. — Мерлин, Симми, мой малыш, — нежный голос матери раздаётся где-то вдалеке, словно в воздухе вновь возникает защитный купол.       Её ласковые, дрожащие руки приобнимают его за пояс и гладят по волосам. Симус плохо понимает, что происходит вокруг. Он ощущает себя лишь трещинкой, расходящейся по обоям в том месте, где отец, видимо, всё же ударил мать о стену.       Он снова думает о Дине и об отравленной крови, бурлящей внутри. Мир раскалывается и поглощает его, сжимая массивные челюсти.

*****

      Удивительно, как Симуса не расщепило от столь внезапной аппарации. Он бежит по заснеженному тротуару, поскальзываясь и так и норовя упасть, и нервно дышит, слабо видя во вьюге нужный дом.       Пару раз нога неудачно выворачивается, и он тихо вскрикивает, вытирая рукавом свитера без конца текущие по щекам слёзы.       Внутри него шторм. Самый сильный, наверное, из всех штормов, которые когда-либо были в его жизни. Он гудит, бурлит и трясёт каждую внутренность по отдельности, болезненно давя на рёбра.       Симус с трудом определяет реальность, ему кажется, что звукоизоляционный полог всё ещё плотно прижимается к его ушам, притупляя всё вокруг. Он надеется, что мама справится одна дома, потому что больше не может там находиться.       Когда он аппарировал, отец всё ещё лежал на кухне лицом вниз, и рука его неестественно выгнулась.       Симус передёргивает плечами, чуть не падая, и отчаянно моргает — он боится думать об отце; боится, потому что видел решимость в его глазах.       Он наверняка убил бы своего сына за все разочарования, которые тот принёс.       Коттедж Дина находится у самого леса. На веранде стоят горшки с цветами, заботливо укрытыми Невиллом согревающими заклинаниями, а над дверью висит маленький колокольчик, покачивающийся на ветру.       Симус бежит по вычищенной от снега дорожке до ступенек и чувствует, как шторм ухудшается; такую бурю и якорь может не выдержать. Он взлетает к двери и стучит в неё кулаком, хотя магловский ключ болтается где-то в карманах, но искать его нет времени.       Внутри дома тихо.       Симус стучит снова и плачет, боясь, что Дин куда-то ушёл. Один в таком состоянии он не справится. Его снова тошнит, и мир крутится, как карусель в магловском парке аттракционов.       Снег валит и валит, снежинки залетают на веранду и оседают на волосах, тут же тая и слепляя пряди друг с другом, но Симус будто не чувствует этого, продолжая слабо скрести ногтями по двери.       Колокольчик звенит так внезапно, что он вздрагивает и чуть не падает, когда дверь утыкается в мокрый, заледенелый носок. — Прости, малыш, там утка… — Дин не договаривает, с испугом оглядывая Симуса и впуская его внутрь.       Коридор украшен сердечками и цветами, вырезанными из бумаги, и Симус морщится, истерично осознавая всю нелепость ситуации. — Рон и Роза заходили, — Дин слабо улыбается, отслеживая его взгляд, но глаза его серьёзны. — Что случилось? Я думал, ты… — Он…он в-всё знает, — шепчет Симус себе под нос и, сорвавшись, обнимает Дина за шею, утыкаясь лицом ему в грудь.       В тёплых объятиях становится чуть спокойнее. Шторм шумит в ушах, и волны бьются в виски, так и норовя выплеснуться наружу и залить и коридор, и бумажные праздничные поделки. — Малыш, всё прошло не так, да? — голос Дина абсолютно спокоен. Лишь отголоски тревоги еле слышны где-то в глубине.       Симус мотает головой и прижимается крепче, боясь утонуть. Он плачет, ощущая, как тяжелеют ноги, утягивая его всё ниже, в самый водоворот бури.       Дин говорит что-то ещё, но его голос тает, превращаясь лишь в слабый фоновый шум. Симус смотрит вниз, в самую бездну, и видит кислотно-зелёные глаза отца, поблёскивающие из-под линз очков.       В жилах кипит отравленная кровь, выступая на бледных предплечьях чёрными венами, и шторм прорывается наружу, снося всё вокруг гигантской несдерживаемой волной.       Мир тонет. Симус идёт на дно вместе с ним и в предсмертных судорогах отчаянно сжимает руку Дина.       Дин — его якорь. Они остаются вместе даже после самых сильных штормов; даже, если кровь одного из них отравлена.