Куда ангелы ступить боятся

      Дорога на Уикбер-стрит в Сохо покрылась коркой льда. Из окна Бентли Кроули смотрел, как люди неловко скользят по тротуару, хватаясь за дорожные ограждения и стены магазинов. Иногда от падения их удерживала рука прохожего. Или даже нога. Никому не хотелось разбить нос в новогоднюю ночь.              Сохо пестрел новогодними огнями, рождественской иллюминацией, мордами оленей и светящимися венками из остролиста. Сохо умел праздновать что угодно в любое время дня и ночи, но на зимние праздники отрывался по полной.              Наконец, из букинистического магазина вышла Мюриэль. Бентли, припаркованную чуть в стороне на углу паба, она не заметила. Кроули смотрел, как Мюриэль закрывает магазин, поправляет шапку, шарф. Учится быть похожей на людей, совершенствуется шаг за шагом. Не поскользнулась бы на льду.              Когда Мюриэль скрылась в направлении Вестминстера, где у Елизаветинской башни собирались люди с шампанским, фейерверками и другой дребеденью, Кроули выбрался из машины и темной тенью заскользил на другую сторону улицы.              Фонари радостно переливались яркими цветами, словно праздничный калейдоскоп в руках ребенка.              31 декабря, 1944 год              Фонари на Риджент-Стрит впервые за время войны светили по обеим сторонам улицы.              Кроули свернул с Площади Пикадилли и быстрым шагом пересек дорогу. Слева от него пронесся пыхтящий военный грузовик.              На Риджент-Стрит не включили рождественскую иллюминацию, как бывало в дни до бомбежек, но из окон магазинов и ресторанов все-таки проливался мягкий свет электрических ламп. Теперь, когда рев пикирующих бомбардировщиков больше не раздавался на территории Британии, ограничения по светомаскировке были частично сняты. Блэкаут отменили, и лондонцы вынырнули из состояния мрака, в котором пребывали на протяжении последних пяти лет.              Кроули хмыкнул, заметив, как со стен отдирают привычные плакаты – «Копай для победы», «Сделай сам и почини», «У стен есть уши» и все в таком духе. Иногда у него возникала мысль подкинуть начальству идею с агитационными плакатами в Нижний Офис, чисто веселья ради.              Он скользнул мимо кафе, где когда-то Оскар Уайльд читал знаменитые речи (не то чтобы Кроули был фанатом, конечно, но работа обязывала знать, где проводит свои вечера его идеологический противник Ангел), и до него донесся мелодичный голос Рэйа Эберли из оркестра Гленна Миллера. На прошлой неделе Кроули узнал, что последний погиб в авиационной катастрофе у берегов Франции. Миллер летел в освобожденный Париж ради рождественского концерта.              – Fools rush in where angels fear to tread       {Дураки спешат туда, куда ангелы ступить боятся}        And so I come to you my love…        {И вот я иду к тебе, моя любовь}              Война кончалась. В канун 1945-го все это понимали. Союзники военной коалиции высадились в Нормандии, немцы оставили Францию и теряли позиции на Арденнах, советские войска вытесняли их из Восточной Европы. Гитлер орал на своих генералов, немецкая пропаганда орала об успехе вермахта, в то время как дни нацистского режима подходили к концу.              Кроули свернул в Сохо и крепче сжал под мышкой обернутый в газету цилиндрический сверток. Мальчишка за прилавком не рискнул упаковать бракованный товар в праздничную цветную бумагу: правительство наложило строгий запрет на ее продажу. Однако, прежде чем зайти в букинистический магазин, Кроули негромко щелкнул пальцами, и сверток обзавелся красным клетчатым бантом. Праздник как-никак.              Конечно, время для подарков уже прошло – все, кто мог, подарили их на Рождество. Но кто такой Кроули, чтобы следовать традициям? Да ему и не по статусу было жаловать Рождество с его благословениями и пением в церквях. Другое дело – Новый год. К тому же 1945-й действительно обещал стать годом Новой эпохи.              Кроули тихонько толкнул дверь книжного. Магазин встретил его знакомым теплым светом и знакомым запахом книжной пыли, ароматом только что откупоренного вина… Как старые приятели его встречали знакомый шахматный столик, знакомое кресло – мягкое, но с колючим тартановым пледом. Знакомое тиканье часов, знакомые корешки книг. Место, куда Кроули всегда возвращался.              Магазин мурлыкал песню из 1930-х, пока его хозяин возился с бокалами возле стола.              Maybe I'm wrong, dreaming of you       {Может, я ошибаюсь, мечтая о тебе}       Dreaming the lonely night through       {Мечтая одинокую ночь напролет}       If it's a crime…              – То я виновен, – пропел Кроули, вторя голосу певицы.              Азирафаэль подскочил, бокалы в его руках со звоном ударились друг о друга. Он, очевидно, собирался отчитать гостя за бесшумное вторжение, но, повернувшись к Кроули, не смог сдержать улыбки. И больше никаких притворно нахмуренных бровей. После 1941-го Азирафаэль окончательно сдался.              – Не знал, что ты любишь Ричарда Уайтинга.              – Я и не люблю. Песню часто крутят по радио, – Кроули закинул шляпу на вешалку и расстегнул пуговицы пальто. – А что насчет тебя, м-м? Чувствуешь за собой вину, Ангел?              Кроули не сомневался, что у Азирафаэля выработался антидот на его провокации, когда тот хитро стрельнул глазами (а это он умел в совершенстве).              – Боюсь, я поддержал нелегальную торговлю, купив шоколад у мистера Гибсона.              – И только? Аккуратнее, Азирафаэль, черный рынок – моя территория, послушным ангелам вход на нее запрещен.              Азирафаэль помог ему перевесить пальто, на ходу смахивая с него остатки снега и недовольно цокая языком. Вернувшись к гостю, он заметил сверток.              – Ох, мы же это обсуждали, Кроули. Тебе не следовало покупать мне подарок.              – А он не для тебя, – усмехнулся Кроули, когда щеки и уши Азирафаэля сделались цвета садового персика.              – Тогда для кого?              – Для нас.              Взгляд Азирафаэля вновь засиял, а руки потянулись к свертку.              – Можем мы тогда?..              – Нет! – Кроули, проказливо ухмыляясь, спрятал подарок за спину. – Выпить. Для начала. Потом удовлетворим твое любопытство, – он подошел к столу. – О, ты чудеснул из Ритца пирог?              Азирафаэль приосанился.              – Да будет тебе известно, дорогой мой, что я приготовил его сам.              – Да ну? – Кроули присмотрелся к творению ангельских рук. – И с чем он? С морковкой?              – Вот уж точно нет.              Они понимающе переглянулись. За время войны морковка в британской пропаганде превратилась в главный овощ спасения: морковью полнились продовольственные склады, морковью «исцелялись» от слепоты блэкаута, морковь, мол, спасала от голода и несварения желудка. Да что уж говорить, если успехи летчиков BBC объясняли не эффективностью радиолокации, а непрерывным поеданием моркови. Короче говоря, если бы книгу Исайи писало британское министерство сельского хозяйства, то исцеление царя Езекия звучало бы так: «И сказал Исаия: пусть принесут пласт моркови и обложат им нарыв; и он выздоровеет».              – А как же принцип «Обходись тем, что имеешь»?              – Только не в моем пироге.              И да, морковь все уже ненавидели.              А красное сухое вино приятно теребило горло. Полночь еще не наступила, поэтому Азирафаэль и Кроули не спеша провожали уходящий 1944-й год. По радио играли песни Веры Линн, за окном сыпал редкий снег вперемешку с дождем, а букинистический магазин в Сохо излучал особый внутренний свет. И Кроули, не нашедший покоя ни на Небесах, ни в Аду, Кроули, скитавшийся по миру почти шесть тысяч лет, чувствовал, что наконец оказался в том месте, которое не хотел покидать.              Азирафаэль все рассказывал, как умудрился получить благодарность от ассамблеи малого бизнеса Сохо за «отважное поддержание торговли» в период бомбардировок люфтваффе. Кроули не забывал примечать, как время от времени Ангел поглядывает на сверток в углу дивана. Терпение Азирафаэля лопнуло за пятнадцать минут до полуночи.              – Кроули, ну что там?              Кроули невозмутимо глотнул вина.              – Где «там»?              – Дорогой.              Усмехнувшись в бокал, Кроули передал Азирафаэлю подарок. Тот аккуратно отсоединил тартановый бантик от ленты и развернул газету. А потом он дважды моргнул.              – Но это… Календарь?              – Угу.              – За 1944-й?              – Именно.              – Но почему…              – Пролистай дальше.              Кроули знал, что Азирафаэль увидит на следующих страницах: разворот на 1954-й, 1964-й, 1974-й и так на каждое новое десятилетие. Вместо двенадцати квадратиков для месяцев на страницах были вычерчены десять горизонтальных полос – пять в правом столбце, пять – в левом. Это был самый странный календарь из всех, что Кроули встречал на Земле (а жил и видел он немало), и поэтому выбор пал на него.              Наблюдать, как Азирафаэль пытается вникнуть в философскую суть подарка, было, безусловно, очень забавно, тем не менее Кроули решил упростить ему задачу.              – У меня возникла идея, – начал он. – Что мы могли бы заполнять его каждые десять лет. Пять строчек от тебя, пять – от меня, силы добра и зла уравнены.              Азирафаэль встретил его взгляд. И Кроули почувствовал, что тот уже догадывается о символическом значении календаря.              – А что записывать? События в мире?              – Необязательно. Все, что ты считаешь стоящим упоминания в списке пяти главных строк. Мы ограничены в лимите, но от этого интереснее.              Азирафаэль задумчиво поджал губы.              – Образ десятилетия в десяти строчках?              – Скорее, образ нас в этом десятилетии. Чувствуешь разницу?              Ангел кивнул, он мягко провел ладонью по первой странице календаря.              – Знаешь, – произнес он. – Обычно для таких целей выбирают красивую дату. Ну я, например, начал вести дневник в 1800-ом, ты помнишь. А журнальный каталог рождественской прозы пришелся на юбилей рождения Диккенса, что было весьма кстати…              – Азирафаэль, – Кроули подался вперед, ближе к нему. – Это ведь для людей, не так ли? Они обожают числа, что заканчиваются на пять или ноль. Но мы-то с тобой знаем, что юбилейная цифра – четыре. Для всей планеты, между прочим.              На секунду Азирафаэль задумался, а затем снова кивнул:              – 4004-й. Первые семь дней творения. Адам и Ева. И Эдемские врата.              – И мы на Земле.              Теперь Азирафаэль совсем иначе посмотрел на странный календарь. В эту минуту он казался не суетливым обитателем Сохо, гурманом и книголюбом, что побеждал на каждом аукционе редких изданий. В эту минуту Азирафаэль казался тем, кем он был: тысячелетним существом, вечным спутником человечества, под рукой которого лежали чистые листы одного из земных летоисчислений. Десятилетия, что связывали прошлое и будущее. Страницы, которым они с Кроули могли подарить жизнь.              Он бросил взгляд на часы. Девять минут до полуночи. Азирафаэль поднялся с кресла и принес с рабочего стола две ручки. Одну из них он протянул Кроули.              – Кто заполнит первым? – спросил Азирафаэль.              – Ты пиши в календаре, а я пока здесь, – Кроули ухватил обрывок газеты, норовивший слететь со стола. – Потом просто перенесу записи.              Азирафаэль притянул к себе календарь и уже коснулся ручкой листка, когда вдруг остановился и кинул на Кроули острый взгляд.              – Полагаю, войну запишем мы оба?              – Поверь, Ангел, я бы с куда большим удовольствием записал ее окончание. Но оставим мир на следующее десятилетие, как считаешь?              – Да, пожалуй.              И они начали писать. Помимо событий 1939-го, у Кроули оставалось четыре позиции. Чем бы их заполнить? Сначала он раздумывал о том, чтобы записать о прекращении ссоры с Азирафаэлем. Восемьдесят лет молчания – приличный срок, целая человеческая жизнь, долгая по нынешним меркам. Святую воду Кроули так и не получил, но воссоединение с Ангелом он считал достижением века, что говорить про какие-то десять лет… Вот только подобная запись не годилась: во-первых, она напоминала об их размолвке, а во-вторых… А во-вторых, Кроули просто не хотел выглядеть сентиментальным. Поэтому, имея в виду возобновившиеся отношения с Ангелом, он написал другое: «Азирафаэль чуть не развоплотился самым идиотским образом. Фурфур понижен в Аду». Вот так, емко и без сантиментов.              Теперь можно подумать и о мире вокруг. После Первой Мировой Кроули от нечего делать рванул в Штаты и очень вовремя успел приписать себе заслугу в крахе акций на Нью-Йоркской бирже. Начальство отправило ему благодарность. Однако неизгладимое потрясение на Кроули произвел отнюдь не экономический кризис, а запрет на продажу и производство алкоголя, введенный Конгрессом США. Поэтому третьим главным событием десятилетия Кроули записал: «Старина Рузвельт отменил сухой закон».              Больше глобальных идей в голову не приходило. Слишком много было за последние годы масштабных потрясений, чтобы выбрать одно. И Кроули решил сосредоточиться на том, что касалось непосредственно его личных дел. Так, четвертой записью на обрывке газеты стали жалобы на лимит бензина в Лондоне, который свел на нет использование частного транспорта в годы войны, и закончил оптимистичным: «…моя Бентли о существовании бензина не знает». Кроули записал бы в календарь и покупку машины тоже, однако столь ценное приобретение пришлось на десятилетие ранее.              Краем глаза он видел, как Азирафаэль отложил ручку, и, поторопившись, в некотором смущении дописал про три Оскара для «Касабланки». Ну не мог же Кроули в самом деле оставить письменное свидетельство того, что ему понравилась романтическая голливудская драма.              – Ты закончил?              Азирафаэль подвинул ему календарь и сделал вид, что заинтересовался составом вина на этикетке бутылки. Кроули перевел взгляд на календарь. Кроме начала войны, Ангел записал:              «В 1941-ом мне довелось выступать на сцене Вест-Энда. Демоническое чудо вернуло мои книги».              «Кроули привез мне из Америки самое первое издание «По эту сторону Рая» Фицджеральда. С автографом».              «Сдал экзамен на вождение автомобиля. Личный транспорт становится все популярнее».              «Кроули и я завели традицию ведения десятилетнего календаря».              Не то чтобы Кроули был тронут, но... Чуть-чуть был? Если не брать в расчет Вторую Мировую и экзамен на вождение, остальные записи Азирафаэля были связаны с ним. Так или иначе.              Кроули бросил на Ангела осторожный взгляд. Азирафаэль смотрел на пламя единственной свечи, и отблески огня искрились в радужке его глаз, впервые на памяти Кроули делая их не совсем земными, непохожими на человеческие. Звездные искры – как напоминание о Небесах, огонь – как напоминание о расплате. Четыре года назад казалось, что мир сошел с ума, но кто знает, когда случится настоящий Конец? Когда одного из них не станет. А может, не станет двоих. И все, что у них есть до того дня: совместная жизнь на Земле.              Кроули давил в себе эту внезапную, непрошеную тоску, пока переносил записи в календарь. С каждой новой строчкой неряшливые чернила заполняли пустоту бумаги, как светящиеся газовые шары заполняли черноту Вселенной в моменты ее творения. Кроули там был, он создавал. А потом создавать научились люди. Такие забавные вещи вроде календаря.              Когда последняя строка была заполнена, 1945-й год семь минут как вступил в свой дозор. Азирафаэль сделал глоток вина и пробежал глазами по записям Кроули. Светлые брови забавно сошлись у переносицы. Вероятно, Ангел думал над выбранной Кроули формулировкой для истории с зомби-нацистами. Или о том, что сам не записал о прекращении ссоры? Гадал над значением отмеченного обоими дня, хоть и разными словами? Вспоминал, как они подверглись риску дважды за один вечер?              Азирафаэль поднял на него взгляд.              – Кроули, ты же в курсе, что сухой закон отменили в 1933-м?              На секунду Кроули забыл, что змеиным глазам моргать необязательно.              – Э? Разве?              – В декабре, кажется, – продолжал Азирафаэль. – Я к тому, что ты слегка вышел за временные рамки.              – Ты придираешься.              – Я уточняю, – Азирафаэль улыбнулся. Не столько Кроули, сколько собственным мыслям. – А впрочем, ты прав, это все мелочи. После стольких веков нам с тобой легко потеряться в событиях. Будет лишний повод проверять память.              Будет лишний повод для встреч.              Кроули наполнил им бокалы и поднял свой.              – Тогда выпьем за это, Ангел. За новый календарь?              – За новую страницу.              Восемь страниц спустя              Книжный магазин спал, словно убаюканный наступившей зимой, неожиданно холодной по меркам Лондона.              Колокольчик одиноко звякнул, когда Кроули прикрыл за собой дверь. Ему не требовался свет, чтобы видеть, но Кроули хотелось прогнать полумрак в новогоднюю ночь, поэтому он щелкнул пальцами и лампы на канделябрах засветили – сначала нерешительно, но потом все увереннее и ярче.              Кроули прошелся вдоль лабиринта книжных полок. Провел рукой по знакомому креслу, поправил на нем плед, как делал с одеялом Уорлока, когда убаюкивал его в детстве.              Взгляд Кроули задержался на стройном ряде записных книжек, что лежали на верхней полке стола. Рабочее место прежнего хозяина Мюриэль оставила нетронутым. Она вообще старалась ничего не менять внутри магазина, и наверное… Наверное, Кроули был ей благодарен.              Неожиданно для самого себя Кроули запрокинул голову, глядя в потолок магазина, как после Падения часто глядел в Небеса.              – Скучаешь по нему, да?              Кроули всеми силами старался прогнать чувство, будто бы магазин осиротел. Он все еще был местом, куда Кроули возвращался.              Он прошел к дальнему шкафу возле стены, сорвал с гвоздя дурацкий календарь. Они должны были сделать это вдвоем. Новый год нового десятилетия, у них была традиция, в конце концов.              С течением времени они выяснили, что по-разному подходили к заполнению календаря. Азирафаэль скрупулезно высчитывал каждую ценную запись за новый год, оценивал события с точки зрения значимости и регулярно заполнял строки карандашом, и если они не утрачивали важности к концу десятилетия, то обводил их чернилами. Кроули налетал в новогоднюю ночь, подобно стихии, и заполнял страницы разом. Часто вещи, которые они записывали, совпадали. Еще чаще – нет. Иногда они писали про курьезные вещи, вроде наклеек на окна в стиле Джеймса Бонда (Кроули) или новый набор профессионального иллюзиониста (Азирафаэль). Иногда они писали общемировые наблюдения, вроде кризиса на Кубе в 1962-ом, когда смертные чуть не устроили Армагеддон раньше расписания. Однако, независимо от того, что они писали, Азирафаэль и Кроули собирались вместе, чтобы встретить очередной юбилейный год Земли.              Кроули открыл страницу за прошедшее десятилетие и без заметного удивления обнаружил, что четыре позиции Азирафаэля уже были заполнены.              «Кроули и я собираемся предотвратить Армагеддон. Операция Крестные отцы»              «Конец света не случился. Мы с Кроули уволены с работы. Возможно»              «Новая эпидемия. Кроули и я заперты на карантине. Научился печь баноффи»              «Карантин кончился, вместе с Кроули мы ездили в Северный Йоркшир»              Страница календаря дрогнула в длинных пальцах. Последняя, пятая строка была слегка шершавой, словно Азирафаэль что-то записал, но затем передумал и стер. Такой ответственный при обращении с календарем, Азирафаэль неслучайно оставил строку пустой. Он что-то планировал записать в нее, нечто важное – нечто, что по его ожиданиям, обязано было произойти до конца десятилетия. Он берег это пустое пространство, но для чего?              Кроули сглотнул, он считал, что уже научился бороться с этим чувством. И вот опять… Стоило единственный раз просмотреть записи Азирафаэля, чтобы оно вернулось.              Кроули и я… Мы с Кроули… Вместе с Кроули…              А та ненаписанная строка – начиналась бы она так же?              На этот раз его собственные записи почти полностью повторяли строки Азирафаэля: предотвращенный Апокалипсис, увольнение с работы, потеря и возвращение квартиры. Приход Гавриила, разрушивший все.              «Азирафаэль ушел на Небеса»              Последняя запись давила, однако Кроули из какого-то мстительного желания хотел, чтобы она осталась. Как напоминание о том, что он потерял.              Взгляд зацепился за пустую строку Азирафаэля. Заполнить ее за него? Сказать, что любимый им магазин брошен? Оставлен ради должности на Небесах? Что заведует в нем теперь Мюриэль? Или сорвать к чертям эту страницу вовсе и выкинуть в урну у магазина? Испепелить щелчком пальцев.              Однако глупая, наивная часть Кроули, что всегда делала его конченым оптимистом и причиняла боль, взмолила о пощаде. Люди смотрят с надеждой в каждый новый год и обманываются раз за разом, но продолжают, отчаянно продолжают верить, что все исправится. Что случится чудо. Порой Кроули ловил себя на мысли, что стал слишком похож на них.              Возможно, однажды Азирафаэль заполнит эту строку сам.              Кроули жестко усмехнулся, прикусил губу почти до крови. В 1944-ом, когда он принес календарь в его магазин, он боялся выставить себя мягким, романтичным идиотом. Зря старался, Азирафаэль вновь его переиграл.              Часы магазина пробили полночь, на улице Биг-Бен ударил в двенадцатый раз. Кроули вышел из букинистического магазина. Строка календаря оставалась пустой.