Unfair

      Небеса сегодня были особенно прекрасны. Они простирались до самого горизонта, будто бесконечное полотно, расписанное самой рукой Творца. Переливы цвета завораживали: мягкий золотой свет переходил в оттенки розового, а затем растворялся в кристальной лазури. Нежные облака, похожие на пух, парили в воздухе, украшенные сиянием, которое казалось живым. Величественная тишина царила здесь, прерываемая лишь лёгким дыханием ветра, который обнимал пространство невидимыми руками.       В самом сердце этого величия стоял Феликс. Его белоснежные крылья едва касались пола, и каждое перо отражало свет, словно сотни маленьких звёзд. Его лицо выражало нечто большее, чем просто решимость, — в нём был свет безусловной любви и бесконечной веры. Он преклонил колени перед Великим Престолом, голову слегка опустил, а ладони держал на уровне сердца.       — Я клянусь, — произнёс он, и его голос, хотя и звучал тихо, будто разлился по всему пространству, наполняя его мягкой вибрацией. — Клянусь заботиться о нём. Клянусь защищать его от всех опасностей, оберегать от зла, направлять его на путь добра. Я буду с ним в час радости и час скорби. Я буду его светом, когда мир вокруг погрузится во тьму. И я никогда его не подведу.       Свет вокруг засиял ярче, тёплый и ласковый, словно ответ на клятву. Феликс почувствовал это внутри, как знак того, что его слова были услышаны и приняты. И тогда перед ним появился тонкий, едва заметный луч света. Это был дух ребёнка, только начинающий свою бесконечную дорогу. Дух был похож на маленькую искру — такой хрупкий, что казалось, его мог разрушить даже лёгкий ветер. Но Феликс знал: в этом свете таилась огромная сила, жизнь, которая только готовилась вступить в этот мир. Он осторожно протянул руки, чтобы принять его. Луч света мягко осел в его ладонях, будто сам знал, что он в безопасности.       — Ты не один, — Феликс улыбнулся, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом: — Я всегда буду рядом с тобой.       Он прижал руки к сердцу, а затем медленно расправил крылья. В мгновение ока ангел сорвался с небес, стремительно падая вниз, к земле, туда, где звучали крики, наполненные болью и надеждой.       Внизу, в родильной палате, царила напряжённая суета. Медсёстры сновали туда-сюда, врачи командовали чёткими, уверенными голосами, но больше всего был слышен её голос. Женщина изо всех сил боролась, чтобы подарить миру новую жизнь. Её лицо, мокрое от слёз и пота, было искажено муками, а губы не переставали шептать молитвы, словно обращаясь к небесам за поддержкой.       Феликс появился в тени, его светящаяся фигура оставалась невидимой для людей, занятых своим делом. Но он видел её — женщину, которая, несмотря на всю боль, продолжала бороться. В её криках он услышал не только страдания, но и безграничную любовь, глубочайшую надежду и силу, которую может подарить только ожидание чуда. Он замер на мгновение, наблюдая за ней, и его сердце наполнилось трепетом. Её душа светилась, словно звезда, и Феликс чувствовал её отчаянную борьбу, её безусловную готовность отдать всё ради этого нового существа, которое вот-вот появится.       Мягко ступая, его ноги, словно не касаясь пола, перенесли его ближе. Его крылья слегка покачивались за спиной, создавая едва заметный поток воздуха. Он осторожно опустился на колени рядом с ней, взгляд его изумрудных глаз был полон нежности. Феликс протянул руку и едва ощутимо коснулся её лба кончиками пальцев. Это было прикосновение света, лёгкое, как дуновение ветерка. Женщина вздрогнула, её дыхание стало ровнее, напряжение слегка спало, и хотя боль оставалась, она уже не казалась невыносимой.       Его взгляд опустился на ладонь, где сиял тонкий луч света — душа ребёнка, крошечная искра, готовая разгореться в огонь жизни. Феликс знал, что настал момент. Он осторожно склонился и приложил свет к животу женщины. В тот же миг его сияние стало ярче, окутывая комнату мягким теплом. Даже те, кто не мог видеть Феликса, ощутили это — волна спокойствия и света прошла через всех.       — Ты сильная, — прошептал он, его голос был почти неслышным. — Ты достойна этого чуда.       Вскоре время словно остановилось. Женщина сделала последний, изнуряющий усилие, и вдруг воздух разрезал громкий, чистый плач. Ребёнок, маленький, хрупкий, но такой живой, издал свой первый крик, наполняя комнату жизнью. Медсестра аккуратно положила малыша на грудь матери. Женщина, измождённая, но сияющая, подняла дрожащие руки и прижала своё дитя к сердцу, назвав новорождённого мальчика Джисоном. Её лицо, полное слёз, осветилось счастьем, которое не нуждалось в словах.       Но Джисон родился слабым, с изначальной несправедливостью, вложенной в его лёгкие. Они не могли полностью раскрыться, и каждый вдох был для него пыткой. Машины пищали тревожно, нарастающее напряжение отражалось в лицах врачей, которые не отрывались от своих попыток спасти ребёнка. Но среди всей этой суеты был тот, кого никто не мог увидеть. Феликс стоял рядом с младенцем, сияя мягким золотым светом. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, сейчас было наполнено тревогой и болью. Он видел, как Джисон борется, видел, как этот крошечный ребёнок, едва появившись на свет, уже ведёт серьёзную битву.       Феликс осторожно наклонился, его крылья едва шелестели в тишине, которую не могли прервать шум мониторов и голосов врачей. В его ладонях вспыхнул мягкий шар света, незаметный для человеческого глаза, но тёплый и живой. Этот шар он осторожно опустил вокруг тела ребёнка, словно создавая защитную оболочку, в которой жизнь могла найти своё место.       — Пожалуйста, не уходи, — прошептал он, его голос был тихим, но наполненным отчаянием. — Ты важен для этого мира. Он ещё не успел увидеть тебя, но уже нуждается в тебе. Борись, Джисон, я прошу.       Он передал свои силы в этот свет, создавая тепло, которого ребёнку так не хватало. Врачи боролись за жизнь малыша, но Феликс знал, что их усилий может быть недостаточно. Он чувствовал слабое мерцание души Джисона, как огонёк, который вот-вот мог погаснуть.       — Ты сильный, я знаю это, — прошептал Феликс снова, опускаясь ниже, ближе к ребёнку. Его глаза блестели от слёз, а руки, удерживающие шар, слегка дрожали от напряжения. — Ты должен остаться. Для них. Для себя. Для всего, что ещё впереди.       Прошли часы. Врачи не сдавались, их напряжённые голоса раздавались в палате. Но и Феликс не отступал. Его тепло окутывало ребёнка, словно щит, защищая от холода и пустоты. И вдруг — лёгкий, едва заметный звук. Джисон сделал глубокий вдох, свой первый настоящий вдох, наполненный жизнью. Его крошечная грудь поднялась, и хотя дыхание оставалось слабым, оно было стабильным.       Феликс закрыл глаза, его плечи дрогнули от облегчения. Он медленно отступил назад, продолжая смотреть на ребёнка, который, несмотря на все препятствия, выбрал жизнь.       — Спасибо, — прошептал он, глядя на Джисона с нежностью. — Спасибо, что ты не сдался.

***

      Каждый день с Джисоном был для Феликса как бесценный дар, как мгновение, которое невозможно было удержать, но которое можно было прожить с любовью и заботой. Он был рядом с ним каждую секунду, неустанно поддерживая, защищая и оберегая этого хрупкого малыша, который был для него всем. В каждой капле жизни, в каждом шаге и дыхании — Феликс был там, и это было естественно, как дыхание самого мира.       Ночи, когда Джисон просыпался в темноте, они были особенно сложными для малыша. Тьма в его комнате казалась густой и устрашающей, и иногда его маленькое сердечко билось быстрее от кошмаров, которые преследовали его сны. Но как только первый испуганный взгляд Джисона падал на потолок, ангел уже был рядом. Его свет, мягкий и тёплый, проникал сквозь стены комнаты, словно светило маленькое солнце, освещая уголок, где спал малыш.       Феликс всегда знал, когда Джисон нуждался в его присутствии. Он тихо опускался рядом, улыбаясь своему маленькому человеку, который уже знал его лицо, даже не осознавая этого. Джисон, всё ещё с остатками сна в глазах, улыбался в ответ. Его маленькие ручки пытались дотянуться до ангела, хотя Феликс был невидим для человеческого глаза. Но они понимали и чувствовали друг друга без слов — в этом простом жесте было столько любви, столько веры и уверенности, что Феликс не мог не улыбаться в ответ.       Когда ночные кошмары становились слишком сильными, Феликс тихо пел малышу. Его голос был как нежное облако, поглощающее тревогу и страх, убаюкивающее и дарящее покой. Песни, которые он пел Джисону, были особенными — они несли в себе свет, который был больше, чем просто светящийся поток энергии. Это был свет любви, покоя и безопасности. И с каждым новым кошмаром, с каждой ночью, когда Джисон снова просыпался в слезах, Феликс был рядом. Его крылья расправлялись и окутывали малыша, как мягкий и тёплый кокон, защищающий от внешнего мира. Это было не только физическое укрытие — Феликс защищал душу Джисона, его внутренний мир, от жестоких кошмаров, которые пытались пробиться в его невинный сон.       С каждым днём Джисон становился всё сильнее, всё увереннее в этом мире, и Феликс был рядом на каждом шаге. Он был там, когда Джисон учился ползать, когда его маленькие ручки с трудом пытались найти опору для движения. В каждом падении и в каждом поднятие, в каждой победе, ангел поддерживал его. Его невидимая рука всегда была рядом, готовая помочь, когда малыш падал, и поднимала его, когда нужно было встать снова.       Когда Джисон попытался произнести своё первое слово, Феликс был рядом. Он слушал, как малыш тихо издаёт различные звуки, не в силах пока соединить их в целые фразы, но для Феликса это было чем-то невероятно важным. Он знал, что каждое слово, каждый момент взросления этого ребёнка был уникальным. Он был рядом, чтобы поддержать его в каждом шаге.       И вот, когда Джисон впервые встал на свои ноги без чьей-либо помощи, это был тот момент, когда Феликс затаил дыхание. Он был так горд этим достижением, горд тем, что его маленький человек теперь мог идти сам, не упав, не побоявшись. Он мягко обвил его руками, словно невидимым кольцом, чтобы Джисон не упал, и почувствовал, как его собственное сердце наполнилось счастьем. Это был момент роста, момент, когда малыш наконец сделал свой первый шаг в большой мир.

***

      Тот день стал для Феликса настоящим испытанием, моментом, который он не мог забыть и который вызывал в нём боль, неотступно преследующую его сердце. Это был обычный день, ничего не предвещавший беды. Он наблюдал, как мальчик с неутомимым любопытством исследует мир, как маленький искатель приключений пытается познать каждую деталь вокруг. Но в этот день что-то пошло не так. Он слышал шаги Джисона, которые, как всегда, были полны энергии и решимости, когда мальчик, оставшись без присмотра, ходил и ползал по комнате. Феликс почувствовал, как его сердце сжалось, когда Джисон начал забираться через диван на комод. Мальчик был слишком маленьким и неопытным, чтобы понять опасность.       Когда Джисон потерял равновесие и упал с высоты, время словно замедлилось. Феликс, инстинктивно расправив свои крылья, бросился в сторону малыша, чтобы поймать его, но, когда ангел протянул рукуи, он вдруг почувствовал, как они прошли сквозь тело ребёнка. На секунду его руки превратились в дымку, прозрачную и невидимую, не имеющую формы, не имеющую силы. Он не смог помочь ему. Он не смог помочь своему человеку. Его собственная беспомощность поразила его до глубины души.       Джисон, забыв про всё, громко заплакал от боли. В тот момент его старшая сестра, услышав плач, бросилась в комнату, подхватив его в свои объятия. Феликс стоял рядом, его сердце тяжело сжималось. Он чувствовал себя предателем, тем, кто не смог уберечь своего малыша от боли. Он хотел кричать, биться головой о стены, но не мог. Его свет, который должен был защищать, больше не мог быть материальным. Джисон больше не мог ощутить прикосновения своего ангела.       Когда Джисона увезли в травмпункт, Феликс на несколько минут остался неподвижным в пустой комнате, с ужасом ощущая свою беспомощность. Он не мог сделать ничего, чтобы исправить случившееся. Позже он летел рядом с автобусом на котором ехали Джисон и его сестра, в этот момент его крылья были слишком напряжёнными, они не ощущались сильными. Они были неуверенными, и Феликс не знал, как смириться с тем, что в этот день он не смог помочь своему человеку.       После того, как все они остановились в холле травмпункта, ожидая своей очереди, Феликс взмыл в небо. Его крылья беспокойно двигались, унося его к Творцу. Он молил его, извиняясь за то, что причинил боль маленькой душе, за то, что не смог обезопасить её, когда она больше всего в этом нуждалась. Творец был терпелив и нежно успокаивал его, несмотря на тяжесть его слов.       — Феликс, — сказал Он, — это нормально. Детям в таком возрасте нужно больше присмотра. Ты же знаешь, что в их обучении важны и моменты таких падений. Ты не причинил ему боли сознательно, ты же не ангел, который может полностью вмешаться в мир людей. Прикосновения твоего света не могут быть материальными всегда. Ребёнок уже почти не чувствует твоё присутствие, и это — часть его взросления.       Слова Творца не утешили Феликса, но, несмотря на это, он принял их, извинившись перед небесами за свою тревогу. В тот вечер он вернулся в квартиру, полную тишины и покоя. Он подошёл к кровати Джисона, который крепко спал, с гипсом на руке. Мальчик показался ему таким маленьким, таким уязвимым, что Феликс едва мог сдержать слёзы. Он провёл пальцами по его сломанной руке, стараясь не потревожить ребёнка, и тихо извинялся перед ним, шепча слова, которые, казалось, никто не мог услышать.       Феликс закрыл глаза, и, используя свою силу, создал небольшой шар энергии, который окутал руку Джисона, облегчая его физическую боль. Это не был тот свет, что мог бы исцелить полностью, но хотя бы на мгновение он смог подарить малышу хоть немного облегчения, сделав его сон более спокойным. Ангел сидел рядом с ним, чувствуя свою вину, но всё же оставаясь рядом. Он знал, что не может изменить случившееся, но обещал себе, что никогда не позволит своему человеку испытать такую боль снова.

***

      Ангел чувствовал, как напряжение в воздухе становится всё более плотным, как оно пронизывает всё вокруг, как эта боль, отчаяние, растерянность — всё это сдавливало пространство с каждым днём всё сильнее. Он видел, как Джисон, уже восьмилетний мальчик, который, казалось, всё больше теряет свою веру в этот мир, спрятался в угол, зарыв лицо в ладонях, пытаясь заглушить крики, которые проникали в его душу. Каждый крик родителей в их ссоре — словно нож, режущий пустоту. Феликс видел, как мальчик сжимается, как его маленькие плечи дрожат от страха, от невозможности убежать. Он видел, как Джисон закрывает уши руками, но этого было недостаточно, чтобы заткнуть эти крики, эти разрушительные, безжалостные звуки.       Словно всё в мире рушилось, и его сердце сжималось с каждым моментом. Он не мог оставаться равнодушным, не мог оставить этого мальчика, который был весь в его руках, всё в этом мире было связано с ним. Но их связь была ещё слабой, едва уловимыми. Ангел расправил свои крылья и укрыл Джисона ими, обвив его, как мог, но ощущение беспомощности било его по голове. Он прижал его к себе, плотно, крепко, как если бы мог слиться с его телом, войти в его душу, дать ему понять, что он не один. Но в тот момент, когда он прижимал Джисона к себе, когда шептал слова, которые должны были быть утешением, он понял, что этого не было слышно. Мальчик сжался в углу, его маленькие ладони по-прежнему закрывали уши, пытаясь игнорировать мир. Он не знал, что можно доверять, что можно позволить кому-то быть рядом. Он не мог поверить, что есть кто-то, кто может дать ему утешение, кто может стать той опорой, в которой он так отчаянно нуждался.       Феликс прижал его крепче, но не мог достучаться. Его голос, его слова ускользали, как вода сквозь пальцы. Он знал, что сейчас не может передать свои мысли Джисону, что не может сделать то, чего так горько ему хотелось. Творец предупреждал, что душа Джисона будет закрыта, что её будет невозможно по-настоящему достичь, что будет сложно направить его мысли, сделать так, чтобы мальчик почувствовал этот свет, который Феликс был готов отдать ему. Но как же больно осознавать, что он не может сделать больше. Как ужасно понимать, что ты не можешь помочь, не можешь просто вытащить этого ребёнка из его боли, из этой тьмы, в которой он постепенно утопает.       — Ты не один... — шептал Феликс снова и снова, но эти слова не доходили до Джисона.       Ангел чувствовал, как его собственное сердце разрывается, как его боль становится ещё сильнее от того, что не может быть услышанным, не может сделать что-то, чтобы хотя бы немного облегчить страдания этого мальчика. Джисон зарывался в свои ладони, но Феликс знал, что это не защитит его. Это не убережёт его от боли, которая была в его сердце, которая сверлила его душу. Ангел ощущал, как его крылья содрогаются с каждым его рыданием, с каждым словом, что не может быть по-настоящему произнесено.       Творец когда-то говорил, что эта душа будет бороться. Он говорил, что Джисон должен пройти свой путь, но Феликс не знал, как смириться с этим. Он не знал, как жить с тем, что этот путь будет таким тяжёлым, таким болезненным для его человека. Он не знал, как быть рядом, ощущая, что его любовь не доходит даже до самого края души этого ребёнка.       Он ощущал, как его глаза наполняются горечью, но он не мог ничего сделать, он лишь сидел, обвив его крыльями и сдерживая свои слёзы. Ангел не мог взять Джисона и вытащить его из этого мира, не мог подарить ему мир, который был бы свободен от страха и боли. Он не мог быть тем, кто заберёт его боль, тем, кто окажется достаточно сильным, чтобы дать ему уверенность в этом мире.       И вот, когда Джисон, наконец, уснул в его объятиях, Феликс остался с ним, ощущая, как его собственное сердце разрывается на части. Он знал, что этот мальчик будет продолжать бороться с миром, с его болью, с тем, что его семья была разрушена. Он знал, что ему предстоит пройти этот путь в одиночестве. И Феликс не мог быть тем, кто вытащит его из этой тьмы, не мог быть тем, кто осветит его путь. Но он всё равно был рядом, сидел, и ощущал, как каждый момент с ним — это ещё одно мгновение боли и отчаяния.

***

      Следующим большим ударом стала автомобильная авария.       Феликс знал, что что-то случится. Это было как тихое предчувствие, как едва уловимый, но настоятельный зов изнутри, как будто его душа теряла связь с миром и натягивалась в одну точку, ожидая катастрофы. Он чувствовал напряжение в воздухе, будто в нём было что-то неладное. И хотя он не мог точно объяснить, что именно, он был уверен, что нужно действовать, действовать прямо сейчас.       Его глаза следили за Джисоном, который собирался в поездку с родителями, и Феликс интуитивно знал: парень не должен был ехать в эту поездку. Он не мог понять, почему, но его сердце сжималось от тревоги.       Ангел не мог предотвратить саму поездку, но мог сделать хоть что-то, хоть малейший шаг, чтобы уберечь Джисона от беды. Так, как только мальчик садился в машину, Феликс направил всю свою силу на то, чтобы изменить маленькие, казавшиеся бы обычными, детали. Он внезапно почувствовал, как своё присутствие в невидимой форме он направлял на Джисона, заставил его увидеть перед собой картину: сиденье с другой стороны, чтобы он не сидел как обычно, заставил его почувствовать, что нужно пристегнуть ремень безопасности. Маленькие, почти неощутимые изменения, но Феликс был уверен, что они смогут спасти его. Он молился за это, без слов, без надежды, но с единственной мыслью: «Пожалуйста, Джисон, останься живым».       Когда всё случилось, когда резкий звук удара прорезал тишину, когда тело Джисона было так близко к смерти, но не ушло, Феликс почувствовал одновременно огромное облегчение и неизмеримую боль. Он был рядом, ощущал весь страх, всю боль, но не мог ничего сделать. Он не мог вмешаться, его возможности были ограничены, его присутствие было слишком эфемерным, чтобы спасти кого-то ещё в такой момент. Он мог только наблюдать и надеяться, что его незначительное вмешательство хоть как-то сделает разницу.       Джисон остался жив. Но разве можно сказать, что он был живым в тот момент? Его тело было сломано, его душа — потеряна, а его глаза... Те глаза, которые тринадцать лет назад светились детской надеждой, теперь стали тусклыми, полными боли и смятения. Феликс почувствовал, как его крылья дрогнули, когда Джисон пришёл в сознание в больнице, с тяжёлыми ушибами, с болью во всём теле, но — жив. Жив, но каким? Неизвестным, сломленным. И это было для ангела, для его сердца, его существования, самой тяжёлой пыткой.       Когда врач сообщил Джисону о тяжести травмы, что его нога была серьёзно повреждена, что даже множество операций не смогут вернуть ему ту же подвижность, что и до аварии, Феликс почувствовал, как изнутри разрывается его суть. Он не мог этого перенести. Это было больше, чем просто боль — это был тотальный крах, тотальное чувство вины. Мальчик, которого он оберегал, которого он знал с самого начала, мальчик, который был его задачей, его целью, его смыслом, теперь был сломлен, и Феликс не мог спасти его. Он был ангелом, который мог влиять только на невидимое, но не мог сделать невозможное, не мог остановить эту трагедию. Он был таким беспомощным, таким ненужным.       Врач ушёл, оставив Джисона в одиночестве, а Феликс остался с ним, как призрак, наблюдая, как его человек тихо теряет связь с реальностью. Он не мог его утешить, не мог избавить от боли, не мог сделать ничего, кроме как ощущать своё невыносимое бессилие. Тело мальчика было поломано, но гораздо хуже было то, что его душа, его маленькая хрупкая душа была настолько сломлена в этот момент, что Феликс не знал, как собрать её обратно.       Вечером пришла старшая сестра Джисона, едва сдерживая слёзы. Она пыталась быть сильной, но Феликс чувствовал каждую её сдержанную дрожь, каждое её слово. Она пыталась сохранить внешнюю стойкость перед братом, но её глаза, полные боли и страха, говорили больше, чем тысячи слов. Она рассказала Джисону о том, что их родители погибли в той аварии. Феликс знал, что этот момент был для Джисона худшим из возможных. И хотя он не мог физически утешить его, он чувствовал, как слёзы катятся по его щекам, как его сердце ломается на части от того, что он не может изменить ничего. Он не мог сделать Джисона счастливым. Он не мог вернуть его родителей.       Когда сестра ушла, сказав, что ей нужно продолжить оформлять документы для опекунства, когда Джисон остался один, Феликс вдруг впервые услышал его мысли в своей голове. И это ощущалось как нож в сердце, как острые иглы, проникающие в самую душу ангела. Джисон сидел тихо, его глаза были пустыми, и в его разуме было нечто, что заставило Феликса тронуться от горя. Он услышал голос Джисона в своей голове: «Лучше бы я умер вместе с ними».       Это было как удар молнии, как дикая боль, пронизывающая его, заставляющая его крылья расплавиться от отчаяния. Он не мог поверить, что это сказал тот ребёнок, которого он пытался защитить. Но, к сожалению, это была не пустая угроза, не подростковая грусть. Это был настоящий, болезненный крик, от которого Феликс чуть не погиб сам. Он чувствовал, как его душа кричит вместе с Джисоном, как его сердце рвётся на куски, ощущая всю ту невидимую пустоту, которая поглотила его человека. Ангел плакал, но его слёзы не могли достичь Джисона. Он укрывал его своими крыльями, пытался обнять его как можно крепче, но уже не мог больше быть тем, кем был раньше — тем ангелом, который мог бы изменить мир вокруг своего человека. Он чувствовал, как теряет его, как всё теряет. И Джисон сидел в этой пустоте, не зная, что с ним будет дальше, не зная, что делать, и Феликс не знал, как ему помочь. Слова были бессильны. Всё было бессильно.

***

      Год. Целый год понадобился Джисону, чтобы пройти через боль, операции, реабилитацию и бесчисленные попытки снова стать человеком, который мог бы встать на обе ноги. Это был год невыносимого испытания для Джисона и его сестры, и не меньшего — для Феликса.       Ангел оставался рядом с ним каждую секунду, каждую минуту, каждый час. Он был свидетелем каждой слезы, каждого крика боли, каждого мгновения, когда Джисон хотел всё бросить. Он видел, как мальчик вцеплялся в простыни больничной койки, сдерживая стоны от боли, и как его глаза, пустые и уставшие, смотрели в потолок, словно моля о чём-то, чего никто не мог дать. Феликс знал, что молчание Джисона — это не просто усталость. Это была борьба, бесконечная и выматывающая, с самим собой. Ангел чувствовал глубокую вину. Она разъедала его изнутри. Он знал, что сделал всё возможное, чтобы спасти Джисона в тот день, но теперь ему казалось, что этого было недостаточно. Он не смог уберечь своего человека от той трагедии. Он спас его жизнь, но какой ценой? Ценой его семьи, его детства, его будущего. Ценой бесконечной боли, которая теперь стала частью Джисона.       Феликс часто слышал голос Творца в своей голове, когда его мысли заходили слишком далеко. «Ты сделал всё, что мог», — говорил голос, спокойный, обволакивающий, словно напоминание о том, что ангелы не всесильны. Но для Феликса эти слова звучали как насмешка. Он чувствовал, что этого «всё» было недостаточно. Он хотел бы сделать больше, хотел бы забрать боль Джисона себе, хотел бы быть тем, кто пострадал вместо него. Но он не мог. И эта беспомощность заставляла его корчиться от боли.       Когда Джисон впервые попробовал походить без сторонней помощи, Феликс был рядом. Он не мог поддерживать его физически, не мог взять его за локоть, чтобы помочь удержать равновесие, но он был там, невидимый и неосязаемый. Он направлял мысли Джисона, внушал ему уверенность, шептал в его сознание: «Ты сможешь. Ты сильный». Джисон пошатнулся, его нога едва не подогнулась, и он чуть не упал, но Феликс, как в последний миг, мысленно удерживал его, словно невидимыми нитями привязывал к стойкости. И в этот момент, несмотря на то, что это было бесполезным, он протянул свою руку, чтобы удержать Джисона. Его пальцы прошли сквозь руку парня, как сквозь дым, но ангел всё равно держал её, так, словно от этого зависела их общая жизнь.       Каждый шаг, который делал Джисон, становился маленькой победой, но для Феликса это была и капля яда. Каждый раз, когда Джисон спотыкался, когда морщился от боли, Феликс чувствовал, как его сердце разрывается ещё больше. Он знал, что не может облегчить боль мальчика, но всё равно был рядом, напоминая ему, что он не один.       Со временем Джисону понадобилась трость. Она стала его спутником, заменив руку Феликса, инвалидную коляску и костыли. Каждый раз, когда Джисон опирался на трость, Феликсу казалось, что это не дерево, а его собственная вина, тяжёлым грузом лежащая на плечах человека. Теперь Джисон хромал, и эта хромота была пожизненным напоминанием не только о трагедии, но и о том, что Феликс не смог сделать для него больше. Ангел смотрел, как Джисон шагал вперёд, и чувствовал, как внутри него росла бездна, полная боли и отчаяния.       Даже голос Творца, мягкий и терпеливый, не мог избавить Феликса от его самоосуждения.       — Это не твоя вина, — говорил голос. — Ты спас его жизнь. Это главное.       Но Феликс не мог в это поверить. Какое право он имел на облегчение, если Джисон потерял всё?       Однажды вечером, когда Джисон, опираясь на трость, осторожно передвигался по комнате в доме его сестры, Феликс стоял рядом, почти моля о прощении, которого парень не мог ему дать. Ангел смотрел на его измученное, но полное решимости лицо и вдруг ощутил волну гордости за него. Джисон продолжал идти, несмотря на всё. Феликс понял: он мог ненавидеть себя сколько угодно, но Джисон, его Джисон, был сильнее этой ненависти. И в этот момент, глядя на хромающего парня с тростью в руке, Феликс тихо прошептал: «Ты сильнее, чем я когда-либо мог представить». И хотя Джисон не мог слышать его слов, ангел знал, что, возможно, эти шёпоты всё-таки находили дорогу к его душе.

***

      Новый учебный год был для Джисона не просто переменой — он стал кошмаром, от которого не было спасения. Дом его сестры находился слишком далеко от того места, где они выросли, и Джисону пришлось перейти в совершенно незнакомую школу. Он надеялся, что сможет просто незаметно закончить оставшиеся два года, но эти надежды разбились о реальность уже в первый же день.       Всё начиналось с мелочей. Насмешки за спиной, шёпоты, от которых хотелось исчезнуть. Джисон чувствовал на себе взгляды — прожигающие, оценивающие, враждебные. Его слишком худое тело, пустые глаза, трость в руке и хромота стали для новых одноклассников чем-то вроде мишени, удобным поводом для издевательств. В школьном дворе он всегда слышал, как кто-то сзади шепчет: «Смотри, инвалид идёт», «Ему бы на пенсию, а не в школу». На переменах в его сторону летели бумажные комки и самолётики. Однажды кто-то даже швырнул в него тяжёлый учебник, который больно ударил Джисона по плечу, а в ответ раздался дружный смех.       Однажды один из учеников из выпускного класса поджидал Джисона у выхода из школы. Он протянул руку, как будто хотел помочь тому спуститься по ступенькам, но вместо этого толкнул его вниз. Джисон упал, ударившись коленом, трость отлетела в сторону, а его лицо исказилось от боли. И снова смех. Громкий, издевательский, оглушающий.       — Ты чего так медленно ходишь? — насмешливо спросил кто-то на перемене, зацепив его трость ногой так, что она выскользнула из руки. Джисон молча поднял её, опираясь на ближайший подоконник, но ничего не ответил. Любая попытка что-то сказать превращалась в заикание, которое только сильнее распаляло насмешки.       Феликс не отходил от него ни на шаг. Он всегда был рядом, даже если Джисон не видел его. Когда слова ранили Джисона, когда он падал, когда его лицо вспыхивало от унижения, Феликс пытался укрыть его своими крыльями. Создать для него невидимый кокон, который бы защищал его душу от этих ударов. Он стоял рядом, сжимая свои руки в кулаки, его лицо исказила беспомощность, а из глаз текли прозрачные слёзы. Он всегда шептал: «Они ошибаются, Джисон. Ты сильнее, чем они. Ты лучше, чем они». Но Джисон не мог слышать. Он только молча продолжал идти дальше, держась на одной силе воли.       На одном из уроков учитель попросил Джисона прочитать текст на английском вслух. Он начал читать, но слова застревали в горле, превращаясь в невнятное бормотание. Одноклассники сразу начали смеяться. Один из них громко передразнил его заикание, и этот звук пронзил Феликса, как нож. Джисон замолчал в тот день и больше не произнёс ни слова.       В те вечера, когда Джисон возвращался домой, Феликс видел, как он почти падает в своей комнате, от усталости сжимаясь на кровати. Однажды, когда мальчик стоял перед зеркалом, Феликс услышал его внутренний монолог в своей голове, каждое слово било по ангелу сильнее любого удара.       — «Я заслуживаю этого. Это нормально. Если бы я не был таким бесполезным, этого бы не происходило».       Феликс чувствовал, как его собственное сердце разрывается. Он снова и снова пытался внушить Джисону мысль поговорить с сестрой, рассказать ей о том, что происходит, попросить перевода в другую школу. Но каждый раз эти мысли глушились гулом самоуничижения.       — «Она и так уже делает для меня слишком много, — думал Джисон, опуская голову. — Она потратила на меня все свои деньги. Она потеряла столько времени своей жизни. Я не могу снова просить её о помощи. Я справлюсь сам. Я должен. Я найду работу. Я верну ей деньги. Тогда, может быть, я хоть немного перестану быть обузой».       Эти мысли, как ядовитый шёпот, всегда заполняли голову Джисона, заглушая всё остальное. Феликс пытался бороться с ними, пытался направить его разум в другую сторону, но каждый раз терпел поражение.       Однажды ночью, когда Джисон наконец уснул, Феликс сидел на полу рядом с его кроватью. Его руки обнимали собственнын колени, а лицо было залито слезами. Он чувствовал себя самым бесполезным ангелом-хранителем на свете. Он не мог защитить своего человека. Не мог избавить его от боли. Даже голос Творца, который звучал в его голове, напоминая, что ангелы не могут изменить судьбу человека, не приносил ему утешения.       — Почему я не могу сделать больше? — шептал Феликс, опустив голову. — Почему я не могу спасти его? Пожалуйста, Творец, дай мне шанс помочь ему. Я не могу смотреть, как он ломается.       Но ответа не было. Только тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием спящего Джисона.

***

      Комната Джисона утопала в полумраке. Единственным источником света была тусклая лампа на письменном столе, которая отбрасывала длинные тени на стены. Джисон сидел на краю кровати, уставившись на разобранную точилку в своих дрожащих руках. Маленькое металлическое лезвие блестело в его пальцах, словно насмехаясь над его нерешительностью. Взгляд его был пустым, но в этой пустоте бушевала буря. Каждый вдох давался ему с трудом, каждый выдох — словно последний. Феликс стоял напротив него, разрываемый на части от боли, вины и беспомощности. Ангел не мог позволить этому случиться, не мог дать Джисону ранить себя. Он изо всех сил навеивал ему мысли: «Не делай этого, Джисон. Ты сильнее. Ты нужен этой жизни. Твоя боль пройдёт, я обещаю. Просто положи это лезвие обратно. Пожалуйста...»       Но слова Феликса, его мысли, его отчаянные попытки достучаться до души Джисона тонули в бездне, куда тот падал всё глубже. Джисон крепче сжал лезвие, его пальцы побелели. Феликс знал, что должен сделать что-то, что угодно, но он был скован границами своей сущности. Он не мог остановить Джисона физически, не мог выхватить из его рук это крохотное, но смертельно опасное оружие.       — Не надо... прошу тебя... ты слышишь меня? Джисон, пожалуйста! — Феликс говорил, его голос срывался на крик, хотя Джисон никогда не мог услышать его. Лишь слабый намёк на что-то в глубине сознания человека мог донести до него слова ангела.       Джисон наконец поднял взгляд на своё предплечье. Его рука дрожала, как лист на ветру, но он словно не замечал этого. В его глазах мелькнуло что-то — что-то глубоко внутри, скрытое за стенами страдания. Это был последний шаг к решению, к которому Феликс не мог его допустить.       — Нет! Нет! Не делай этого! — закричал ангел, но крик отразился лишь эхом в пустоте.       И тогда это произошло. Джисон провёл лезвием по своей коже, оставив за собой тонкую линию, из которой тут же выступила алая кровь. Она стекала тонкими дорожками, как будто сама жизнь пыталась вырваться наружу. Феликс почувствовал, будто это его ранили. Его руки бессильно опустились, ноги подкосились, и он рухнул на колени перед Джисоном, заливаясь слезами. Он потерпел поражение. Он снова не смог защитить его. Но даже в этом бессилии он собрал последние силы, чтобы создать сферу своей энергии. Она была крошечной, почти невидимой, но это было всё, что он мог сделать. Феликс пустил её по телу Джисона, направляя её к порезу. Энергия теплом окутала предплечье, чуть притупляя физическую боль. Кровь замедлила свой бег, а кожа вокруг пореза слегка затянулась, но эта рана была не главной. Она лишь отражала ту, что разрывала душу Джисона на куски, и к этой ране ангел не имел доступа. Никто не имел.       Феликс с отчаянием смотрел на своего человека. Он видел, как Джисон медленно опустил лезвие на пол и сжав голову руками, начал раскачиваться взад-вперёд. Слёзы лились по его щекам, но он молчал. Этот безмолвный плач резал Феликса сильнее любого лезвия.       — Ты не должен был остаться один в этом, Джисон, — прошептал он. — Я должен был найти способ... должен был защитить тебя... Я подвёл тебя. Прости меня. Прости.       Но голос Творца в голове ангела звучал иначе. «Ты делаешь всё, что в твоих силах. Его выбор не зависит от тебя. Ты лишь направляешь, но не управляешь. Это не твоя вина».       Феликс почти с яростью встряхнул головой, словно пытаясь изгнать эти слова. Но как он мог не чувствовать вину? Как мог не считать себя виновным, когда его человек, его Джисон, разрушал себя у него на глазах? Он ведь должен был быть для него опорой. Спасением. А вместо этого он снова был свидетелем боли.       Ангел встал и приблизился к Джисону, сел рядом с ним, хотя знал, что его присутствие остаётся незамеченным. Он осторожно протянул руку и коснулся головы Джисона, пытаясь утешить его хотя бы на уровне подсознания.       — Я здесь. Я не оставлю тебя. Даже если я не могу убрать твою боль, даже если я не могу помочь, я всё равно останусь с тобой. Ты не один. Ты никогда не будешь один.       Феликс не знал, слышит ли его душа Джисона хоть отдалённо, но он был готов повторять эти слова снова и снова, пока у него будет хотя бы капля сил. Он не мог позволить себе сломаться. Потому что если сломается он, кто тогда защитит Джисона?       Ангел ощутил это внезапно — странную, всепоглощающую тягу к небесам, которая затопила его душу. Это не было обычным призывом. Это было нечто большее, более сильное, чем его воля. Творец хотел его видеть. Он вцепился взглядом в Джисона, который всё ещё утопал в своих чувствах, опустив голову. Кровь с его пореза больше не текла, но её следы на коже, на полу — всё это словно кричало о боли, которая не имела конца. Феликс хотел остаться. Ему нужно было остаться. Но призыв становился всё сильнее, его крылья невольно подрагивали, будто готовясь к взлёту.       — Нет... Пожалуйста, я не могу оставить его... не сейчас, не в таком состоянии, — шептал Феликс, с отчаянием смотря на Джисона.       Но вдруг он услышал щелчок замка. Дверь открылась, и голос сестры Джисона мягко окликнул его: «Джисон? Ты дома?»       Слёзы снова хлынули из глаз ангела, но на этот раз от облегчения. Она вернулась. Как и всегда, она подарит своему младшему брату несколько минут покоя, тепла и объятий. Это давало Феликсу хотя бы крошечный шанс — он мог уйти ненадолго, зная, что Джисон не останется один.       Сделав шаг назад, он прошёл сквозь стену и, взмахнув крыльями, поднялся в небо. Сначала нерешительно, не желая покидать своего человека, но с каждым взмахом он становился увереннее, хотя душа его разрывалась. Он поднимался всё выше, воздух становился прозрачным и холодным, пока он не достиг облаков. Там, на границе небес, Феликс рухнул на колени. Слабость охватила его тело. Последствия боли Джисона отзывались в ангельской сущности, оставляя после себя пустоту и бессилие. Крылья его обмякли, голова была опущена, а губы шептали:       — Прости меня... Прости... Я не смог...       — Феликс.       Его имя, произнесённое голосом, который невозможно было спутать ни с чем, заставило ангела поднять голову. Творец был перед ним, величественный и тёплый, наполненный бесконечной добротой. Но в этот раз в Его взгляде читалась тревога.       — Подойди ко Мне.       Феликс встал, шатаясь, и приблизился. И едва он оказался рядом, его ноги снова подкосились, и он упал к ногам Творца, зарыдав.       — Я не справляюсь... Я не могу помочь ему. Я недостаточно силён, чтобы спасти его. Прошу Тебя, помоги мне... или помоги ему... Я молю Тебя, сделай хоть что-то, чтобы он перестал страдать... Я плохой ангел-хранитель, — слова вырывались из него с рыданиями, как если бы каждый звук приносил боль.       — Я понимаю твою боль, Феликс, — Творец склонился к нему, мягко положив руку на его голову, и голос Его стал мягче. — Но ты знаешь, что я не могу изменить судьбу Джисона. Она уже написана. Ни ты, ни Я не можем внести в неё правки. Его жизнь — его путь. И только он сам может пройти его.       — Но он же ломается! — Феликс затряс головой, рыдая ещё сильнее. — Он умирает изнутри, и я ничего не могу сделать! Разве это справедливо? Разве я не должен быть его защитой, его светом? Я бесполезен...       — Ты не бесполезен, Феликс. Ты делаешь всё, что можешь. Ты даёшь ему силы жить ещё один день, ещё один час. Ты оберегаешь его душу, даже если сам этого не видишь, — Творец грустно улыбнулся. — Но помни: и у ангелов есть своя судьба. Твоя боль — это часть твоего пути. И Я сожалею, что тебе приходится это переживать.       Слова Творца пронзили Феликса, как молния. Он почувствовал, как тяжесть его вины и отчаяния начала обрушиваться на него ещё сильнее. Взглянув в небеса, которые начали заволакиваться грозными тучами, он прошептал:       — Прости меня... Прости за мои слабости, за мои мысли... Я не хотел, чтобы небо отражало мою боль. Я не хотел расстраивать Тебя.       Феликс поднялся на ноги медленно, будто тяжесть невидимого груза давила на его плечи, заставляя тело дрожать. Каждое движение давалось ему с усилием, словно воздух вокруг стал плотнее, обволакивая его в липкой, удушающей вине. Он сгорбился, взгляд упал вниз, а крылья бессильно свисали за спиной. Ангел склонил голову, как если бы хотел скрыть свои глаза от Творца, пряча в них бушующее море боли и разочарования. Затем, пошатываясь, он сделал шаг назад, ноги подкашивались, но он нашёл в себе силы удержать равновесие. Склонившись в низком поклоне, он чувствовал, как что-то ломается внутри. Его сердце трещало под тяжестью собственной вины. Он хотел извиниться снова, хотел произнести тысячи слов, но губы его дрожали, а язык не слушался. Поклон казался ему единственным способом выразить своё раскаяние.       — Прости меня за мой хаос... — его голос был слабым, почти неслышным, но в его словах звучала вся тяжесть его души, будто в этот момент он отдавал последнюю частичку себя.       Феликс не смог поднять глаз. Вина и стыд перед своим Создателем захлестнули его. Развернувшись, он разомкнул крылья, которые уже не казались такими могущественными, как прежде. И, не оглядываясь, он бросился вниз. Падение было стремительным. Ветер срывался с краёв его крыльев, острыми потоками обжигая кожу, но он не чувствовал этого. Он нёсся сквозь облака, оставляя за собой тень, будто само небо скорбело вместе с ним. Чем быстрее он падал, тем сильнее у него сжималось сердце. Внутри его сущности всё кричало, что он подводит Творца, подводит Джисона, подводит себя.       Воздух становился плотнее, земля приближалась с угрожающей скоростью. Но Феликс не раскрывал крылья — он хотел упасть, хотел почувствовать столкновение своего тела с землёй, чтобы хоть как-то наказать себя за свою слабость. Только в последний момент, когда земля уже готова была поглотить его, он резко расправил крылья. Порыв ветра захлестнул его, замедлив падение, но не избавив от ощущения пустоты внутри. Он приземлился на колени, тяжело ударившись о землю, но даже эта боль показалась ему ничтожной по сравнению с той, что раздирала его изнутри. Его крылья бессильно обвисли по бокам, словно разбитые, и он склонил голову низко, касаясь лбом холодной земли.       — Мне очень жаль, — дрожащими губами едва слышно прошептал ангел.       Эти слова были обращены ко всем: к Творцу, к небесам, к Джисону и самому себе. Они были наполнены сожалением, которое разъедало его изнутри. Земля под ним казалась ледяной, но он не двигался. Его дыхание было тяжёлым, спёртым, а внутри него разливалось ощущение пустоты. Феликс закрыл глаза, чувствуя, как слабость, оставшаяся после боли Джисона, впивается в него, ломая изнутри. Каждая капля энергии, которую он пытался передать своему человеку, оставила его истощённым и опустошённым.       Ему казалось, что даже небо молчит, глядя на его падение.

***

      Старшая школа должна была стать новым началом. Джисон надеялся, что хотя бы здесь он сможет раствориться в толпе, исчезнуть из поля зрения своих мучителей. Но всё оказалось только хуже. Всё те же лица из средней школы преследовали его, всё те же издевательства, те же насмешки, а иногда и новые, ещё более изощрённые. Его хромота и заикание были как красная тряпка для быка, как будто он невольно подталкивал окружающих к жестокости. Его успехи в учёбе только подливали масла в огонь. Когда его имя неизменно появлялось на вершине рейтингов, он слышал за спиной злые шёпоты, наполненные завистью и презрением: «Думает, что лучше всех здесь. Калека и зубрила, ничего больше».       Джисон держался только благодаря обещанию, которое дал себе, посвящая его своей сестре. Каждый раз, когда она возвращалась домой поздно вечером, усталая и измученная после бесконечных смен, он встречал её тёплым ужином и натянутой улыбкой. Она не видела его тёмных кругов под глазами, не слышала, как он задыхается от своих рыданий, укрываясь в ванной. Она не знала, что его успехи были не ради него самого — он чувствовал себя обязанным. Её жизнь, её жертвы, её работа без отдыха — он чувствовал, что должен вернуть ей долг, которого она не требовала, но который жёг его изнутри.       Феликс видел всё это. Его сердце разрывалось каждый раз, когда Джисон садился за стол и машинально проводил пальцами по шрамам на своих предплечьях. Каждый раз, когда Джисон уединялся в комнате, доставая маленькое лезвие, ангел чувствовал, как что-то в нём кричит. Феликс пытался вмешаться. Он наполнял комнату своим светом, делал всё, чтобы Джисон хотя бы на мгновение почувствовал себя в безопасности. Он посылал мысли, шептал в его сознании: «Пожалуйста, остановись. Не делай этого. Ты нужен своей сестре. Ты нужен этому миру. Ты нужен мне». Но эти слова утопали в буре мыслей Джисона, в его самобичевании, в чувстве вины, которое никто не мог забрать.       Когда Джисон проводил лезвием по своей коже, Феликс чувствовал боль вместе с ним. Его крылья становились тяжелее, дыхание прерывалось, а в сердце росла бездна. Он хотел отобрать лезвие, хотел схватить руку Джисона, но его пальцы проходили сквозь плоть человека. Это было его проклятие — быть рядом, но не иметь возможности остановить боль. Джисон, не желая привлекать внимание сестры, перешёл на ноги. Его бёдра стали полотном для новой боли, когда предплечья не оставляли места для новых шрамов. Каждый надрез был воплощением его отчаяния, его крика о помощи, который никто не слышал. Феликс всегда стоял рядом, беспомощный и истощённый. Его свет тускнел, его крылья дрожали от слабости. Он больше не был тем ангелом, каким был когда-то. Каждая новая рана на теле Джисона оставляла шрам и на душе его хранителя. Он чувствовал, как его сущность трескается, как что-то внутри умирает с каждым разом, когда он не мог остановить своего человека.       — Почему? — шептал он, стоя рядом с Джисоном, когда тот прятал лезвие под подушку. — Почему я не могу спасти тебя?       Феликс чувствовал себя бесполезным. Он был создан для того, чтобы хранить, но теперь он был свидетелем боли, с которой ничего не мог поделать. Его слёзы, прозрачные как свет, капали на пол, но никто не мог их увидеть. Он тянул руки к Джисону, пытаясь хотя бы на мгновение коснуться его души, но встречал лишь холодную стену человеческого отчаяния.       Ночью, когда Джисон спал, Феликс опускался на колени рядом с кроватью, сжимая свои руки, словно молясь. Он смотрел на своего человека, на его измождённое лицо, и шептал в пустоту:       — Почему твоя жизнь — это лишь страдания? Почему я не могу быть для тебя тем, кто избавит тебя от этой тьмы?       Но ответа не было. Только тишина. И эта тишина была для Феликса самой ужасной пыткой.       Эта ночь была тяжёлой. Джисон снова ворочался в своём сне, беспокойно вздрагивая от видений, которые пронзали его сознание, как острые шипы. Он просыпался несколько раз, его тело покрывал холодный пот, дыхание было прерывистым, словно он боролся с невидимым монстром, который не отпускал его даже в самых уязвимых моментах. Феликс слышал эти вздохи, видел каждое движение, каждое напряжение в теле своего человека. Его сердце не выдерживало. Он знал, что это не просто сны — это были кошмары, живые и неотступные, с ними нельзя было сражаться, на них было написано имя Джисона.       Как бы ангел не пытался, он не мог защитить его от этого. Но он мог дать ему хотя бы немного покоя. И вот, как только Джисон снова вскрикнул в ночной тишине, Феликс почувствовал, как новый кошмар приблизился, словно тень, готовая поглотить всё вокруг. Он был без имени. Ангел сосредоточился, собираясь с силами, и создал барьер — яркую стену из своей энергии. Он почувствовал, как эта невидимая преграда встречает кошмар, как он разбивается о неё, разлетается тысячами искр, исчезая в пустоте. Но, несмотря на то что кошмар погиб, Феликс не мог избавиться от чувства, что не избавил Джисона от всех ужасов ночи. Это был лишь один из множества монстров, которых они оба боялись.       Ангел тихо присел на кровать рядом с Джисоном, взгляд его был полон боли и усталости. Внутри него всё сжалось, когда он увидел, как неспокойно спит его человек. Его тело так напряжено, как будто каждый его мускул готов был на мгновение взорваться, и в этот момент Феликс понял, что эта война шла не только в кошмарах. Эта война была в душе Джисона, и он не знал, как её победить. Не зная, что ещё сделать, Феликс лёг рядом, вытянув одно крыло и накрыв им Джисона. Это было всё, что он мог предложить — своё тело, своё тепло и своё крыло. Он аккуратно положил голову на подушку рядом с Джисоном, с любовью рассматривая своего человека, стараясь не потревожить его, и мягко обвил его крылом. Его сердце билось с каждым спокойным вдохом Джисона, и, казалось, он чувствовал его каждую боль, каждое переживание.       — Всё будет хорошо, — шептал Феликс, его слова сливались с тишиной ночи. Он знал, что эти слова не могли утешить Джисона. Он знал, что это был всего лишь ответ на его собственные терзания. Он шептал их не для того, чтобы утешить Джисона, а чтобы хоть как-то облегчить свою душу. Потому что, в конце концов, он был он был просто ангелом-хранителем, который так сильно привязался к своему человеку, что не знал, как больше не чувствовать боли от его страданий.       Он мог только надеяться, что в этот момент Джисон не чувствовал себя одиноким, что хоть на несколько часов его кошмары исчезнут, растворятся в безопасности. Но ангел знал: независимо от того, как сильно он пытался укрыть его от боли, настоящая защита могла быть только в самом Джисоне, в его внутренней силе, которую он ещё не мог найти.       И, несмотря на всё, что происходило, Феликс продолжал держать его, не в силах оторваться.

***

      Феликс сразу почувствовал, как в Джисоне что-то сломалось. В ту секунду, когда он открыл ноутбук, когда взгляд его зацепился за те жуткие слова, всё внутри человека рухнуло, словно домино, которое никто не успел остановить. «Опухоль». «Глиобластома». «Три месяца». Эти слова, словно острые осколки стекла, впились в разум Джисона, и Феликс почувствовал, как мир его человека содрогнулся. Ангел резко взмахнул крыльями, посылая по телу Джисона лёгкий поток холодка, пытаясь сбить ту панику, которая уже начинала подниматься, словно волна, грозящая утопить всё на своём пути. Но холод не помог. Пальцы Джисона крепко сжали мышку, суставы побелели, а в груди начало разрастаться чувство удушья.       — Джисон, — тихо прошептал Феликс, хотя знал, что тот не услышит его. Но ангел всё равно говорил. Он всегда говорил, даже если его слова оставались эхом, разбивающимся о стены молчания. — Успокойся. Пожалуйста. Всё будет хорошо. Я здесь.       Феликс опустился ближе к своему человеку, стоя за его плечом, касаясь своими крыльями его хрупкой фигуры. Он чувствовал, как внутри Джисона всё кипело, как паника смешивалась с болью, с необъяснимым ужасом. Его человек был сломан, и это чувство стало невыносимым для ангела. А затем Феликс увидел, как по щеке Джисона скатилась первая слеза. Она упала на клавиатуру, но Джисон даже не шелохнулся. Он сидел, как парализованный, глядя на экран, будто слова «глиобластома» и «три месяца» приговорили не его сестру, а его самого.       — Нет, нет, Джисон, не думай так, — Феликс протянул руку, как будто мог прикоснуться к своему человеку, стереть эту мысль, эту ужасную пустоту, которая поселилась в его глазах. Он знал, что не может. Но всё равно пытался.       Феликс накрыл Джисона своим крылом, обнимая его. Он хотел закрыть его от этого письма, от этого экрана, от этой правды, которая уже разрывала его на части.       — Ты не один, — снова прошептал ангел, стараясь сделать свой голос твёрже, убедительнее. — Ты не останешься один. Я здесь. Я всегда буду здесь.       Но в глубине души Феликс знал, что его слова ничего не значат. Он не мог изменить реальность. Не мог переписать судьбу. Три месяца. Эти слова выжгли его собственное сознание. Он почувствовал, как что-то разламывается и в нём. Боль Джисона становилась его собственной, и Феликс был абсолютно бессилен. Джисон вдруг закрыл глаза, тяжело вздохнув, и вскинул руки к лицу, пытаясь стереть слёзы. Он дышал прерывисто, будто задыхаясь, а Феликс отчаянно искал способ помочь. Он снова запустил лёгкий поток энергии через тело Джисона, чтобы хоть немного снять напряжение, чтобы холод и тепло его прикосновения хотя бы на мгновение отвлекли его. Но внутри самого Феликса кипела буря. Он чувствовал, как его крылья дрожат, как слёзы Джисона, катящиеся одна за другой, впиваются в его сущность, прожигая дыру, которую он не мог заполнить. Почему? Почему судьба так несправедлива? Почему этот мальчик, который и так пережил слишком много, должен был узнать о такой трагедии? Почему ему нужно было снова и снова падать, лишаясь опоры?       Ангел склонился ближе, чувствуя, как его крылья чуть дрожат от бессилия. Он тихо зашептал:       — Джисон, всё будет хорошо. Ты сильный. Ты сможешь. Я помогу тебе. Я найду способ... хоть какой-то...       Его голос дрогнул. Он знал, что обещания — это лишь слова. Он не мог обещать ничего, кроме того, что останется рядом. Но сейчас этого было так мало.       Феликс чувствовал сильное напряжение в воздухе с самого момента, как Джисон закрыл ноутбук. Тишина, наполнившая комнату, была тяжёлой, густой, почти удушающей. Ангел видел, как Джисон нервно ходил взад-вперёд, как его руки подрагивали, а взгляд был сосредоточен где-то вдали, в собственных пугающих мыслях, он чувствовал, как нога Джисона болезненно пульсировала от его нервов. Феликс знал, что это будет тяжёлый разговор, и от этого у него самого сжималось всё внутри.       Когда вечером Джисон вошёл в комнату сестры, Феликс последовал за ним. Он знал, что не сможет вмешаться, не сможет заставить сестру выслушать брата или изменить её мнение. Но он всё равно был там, рядом, касаясь Джисона своим крылом, как будто это могло хоть немного поддержать его.       — Нуна, мне очень жаль, но я случайно увидел твоё письмо, — голос Джисона был тихим, но в нём слышалась какая-то надломленность, которая, казалось, вот-вот перерастёт в крик. — Пожалуйста... Ты должна лечиться. Ты... ты не можешь просто игнорировать это.       Его сестра вздрогнула, услышав эти слова, но быстро приняла видимость спокойствия. Её улыбка была натянутой, почти болезненной.       — Джисонни, мне некогда лечиться. Я должна работать. Я должна заботиться о тебе и обеспечить тебе хорошее будущее. Это не обсуждается.       Феликс почувствовал, как внутри Джисона что-то сорвалось. Он видел, как его человек крепко сжал кулаки, а его глаза стали влажными.       — Нет, — резко сказал Джисон, его голос дрогнул. — Ты не понимаешь. Ты не можешь... оставить меня. Ты единственный человек, который у меня есть. Я не смогу... я не выдержу.       Феликс почувствовал, как слова его человека эхом отдавались в его собственном сердце. Он не мог вспомнить, чтобы когда-либо слышал Джисона таким уязвимым, таким отчаянным. Ангел хотел накрыть его своим крылом прямо сейчас, скрыть от всего мира, от этой боли, которая казалась бесконечной.       — Джисонни... — начала было девушка, но он перебил её.       — Нет! Ты не понимаешь! — его голос стал громче, слёзы сорвались с его глаз, и Феликс почувствовал, как внутри него всё разрывается. — Ты думаешь о моём будущем? Какое будущее, если тебя не будет рядом? Как я смогу жить, зная, что ты... что ты умерла из-за меня?! Пожалуйста... прошу тебя... не думай обо мне. Я сам справлюсь. Я найду работу. Я возьму все расходы на себя. Но ты должна лечиться. Ты должна жить.       Феликс пытался послать успокаивающую волну по телу Джисона, но это было бесполезно. Эта буря внутри него уже не поддавалась контролю. Ангел мог только наблюдать, как его человек ломается прямо перед ним, как его голос срывается, как он умоляет, цепляясь за единственную надежду.       Девушка молчала. Её глаза наполнились слезами, но она всё равно упрямо качала головой.       — Джисон, я не могу. Ты знаешь, что не могу. Это слишком дорого. А если лечение не поможет..?       — Не говори так! — вскрикнул он, его голос разрывал воздух, и Феликс почувствовал, как эта боль ударяет его самого. — Ты должна попробовать! Если ты не попробуешь... я никогда не прощу себя. Ты оплатила моё лечение, позволь мне оплатить твоё.       Феликс стоял рядом, чувствуя себя беспомощным. Он видел, как дрожали руки Джисона, как его дыхание становилось всё прерывистее. И он не мог ничего сделать. Ничего, кроме как быть рядом.       Когда разговор наконец закончился, Джисон вернулся в свою комнату. Феликс последовал за ним, чувствуя, как его собственная сущность дрожит от слабости и истощения. Он видел, как Джисон сел за ноутбук, составляя своё резюме и отправляя его на несколько вакансий, но в его движениях не было жизни. Только отчаяние и усталость. Феликс вдруг интуитивно понял, что Джисон уже бросил университет. Ангел хотел сказать что-то, хотел прошептать слова утешения, но знал, что Джисон их не услышит. Всё, что он мог сделать, — это накрыть своего человека своим присутствием, своей нематериальной любовью.       Феликс видел это. Снова. Его человек, его Джисон, сидел на краю кровати, ссутулившись, как будто весь мир давил на его плечи. В руках он держал маленькое лезвие, такое безобидное на первый взгляд, но в этих руках оно становилось инструментом самонаказания, символом той боли, которая грызла его изнутри. Ангел замер. Он всегда чувствовал, когда приближались эти моменты, но ничего не мог сделать, чтобы остановить их. Это ощущение беспомощности разрывалось внутри него, будто кто-то рвал его душу на части. И вот это случилось. Джисон опустил лезвие на кожу своего бедра, глубоко и медленно, словно проверяя свою способность чувствовать что-то, кроме внутренней пустоты.       Феликс с трудом сдерживал крик. Боль пронзила всё его тело, словно это лезвие проходило не по коже Джисона, а по его собственным крыльям. Острое, невыносимое ощущение жгло каждый нерв, каждый атом его существа. Он схватился за грудь, чувствуя, как внутри разрывается что-то необъяснимое, как будто его свет, его сущность, трещала под тяжестью этой чужой боли. Он сделал шаг вперёд, но ноги подогнулись. Ангел упал на колени, тяжело дыша. Его крылья беспорядочно дёрнулись, словно пытаясь сбросить эту боль, но она была слишком глубока, слишком связана с тем, кого он оберегал.       — Джисон, — выдохнул он, но его голос утонул в тишине.       Ангел схватился за своё сердце, будто пытаясь удержать разрывающую его душу, но это не помогало. Боль продолжала накатывать волнами, каждая из которых была острее предыдущей. Когда Джисон отбросил лезвие в сторону, Феликс почувствовал мгновенное облегчение, но оно было обманчивым. Боль отступила, оставив за собой пустоту и тяжёлую, почти физическую усталость. Ангел медленно поднял голову, глядя на своего человека. Джисон тяжело вздохнул, его плечи поникли, а взгляд был устремлён в пол, как будто он стыдился самого себя. Феликс дотянулся до него, но его рука замерла в воздухе. Он знал, что не сможет коснуться Джисона, знал, что его прикосновение останется незаметным, как шёпот ветра. Но всё же его пальцы дрожали, желая стереть эту боль, обнять, укрыть, защитить.       — Почему? — прошептал он, и его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Почему эта боль стала твоей привычкой?       Он вдруг почувствовал, как горячие слёзы текут по его лицу. Каждый раз, когда Джисон делал себе больно, ангел чувствовал это так, словно лезвие проходило прямо через его сердце. Его крылья дрожали, словно от холода, хотя это был не холод, а глубокая, неизлечимая рана. Феликс хотел кричать, хотел разорвать эту тишину, эту стену, что отделяла его от Джисона. Но вместо этого он только расправил свои крылья и накрыл ими своего человека. Его крылья, мягкие и тёплые, укутали Джисона, словно щит, словно барьер от всей той боли, что могла настижать его этой ночью.       — Мне очень жаль, что всё так сложилось, — прошептал он, стараясь вложить в эти слова всю свою любовь, всё своё сожаление, всю свою надежду. Он не знал, слышит ли душа Джисона эти слова, но он продолжал их повторять, словно молитву.       Ангел опустил голову, чувствуя, как остатки боли всё ещё пульсируют в его сущности. Он больше не мог плакать, не мог бороться, он мог только быть рядом, защищать, укрывать и молиться, чтобы однажды его человек нашёл силы увидеть себя таким, каким его видит Феликс: хрупким, но прекрасным, измученным, но достойным любви.

***

      Джисон упрямо шагал по пустынной улице, сжимая в одной руке трость, а в другой — пластиковый пакет с остатками ужина, который он успел перехватить на бегу из кафе, где мыл посуду. На часах было за полночь, город давно погрузился в сон, но Джисон продолжал идти, сгорбившись под тяжестью своих мыслей и боли. Его нога снова отказывалась слушаться. Каждый шаг отдавался резкой болью в колене, словно кто-то безжалостно вонзал нож в его суставы. Но он не останавливался. Он не мог позволить себе слабость. Феликс парил рядом, разминая крылья, чувствуя каждый шаг своего человека, каждую вспышку боли, которая сжигала Джисона изнутри. Эта боль становилась и его болью. Она была настолько сильной, что ангелу казалось, будто его собственные крылья ломаются с каждым движением. Он уже давно не чувствовал себя прежним, его некогда сияющий свет больше не был таким ярким, словно фонарь, истощённый бесконечной бурей. Ангел наблюдал за Джисоном с отчаянным трепетом. Каждый раз, когда его человек оступался, когда нога подгибалась, а трость гулко ударялась об асфальт, Феликс ловил себя на том, что хочет закричать. Кричать так громко, чтобы мир остановился, чтобы Джисон остановился, чтобы кто-то увидел, сколько боли носит этот человек в своём измученном теле. Но Феликс не мог. Его голос был слишком слабым, слишком тихим, чтобы достучаться хотя бы до Джисона.       Когда Джисон упал в очередной раз, его колено подогнулось, и он ударился руками о твёрдый асфальт, Феликс почувствовал, как что-то внутри него разорвалось. Он опустился на землю рядом с Джисоном, хотя тот не мог его видеть, и протянул руки, словно хотел поднять его. Но эти руки, невидимые, бессильные, прошли сквозь его человека, оставив только призрачное прикосновение, которое Джисон даже не заметил.       — Почему ты так себя истязаешь? — прошептал Феликс, его голос был наполнен отчаянием, которого Джисон никогда не услышит. — Ты не должен бороться один. Ты не должен ломать себя ради того, чтобы всё стало лучше.       Но Джисон медленно поднялся, опираясь на трость. Его лицо было бледным, покрытым каплями пота, но в глазах горело упрямство. Он тяжело дышал, но снова сделал шаг, будто доказывая самому себе, что он всё ещё может. Что боль — это просто ещё одно испытание, которое он должен пройти.       Феликс чувствовал, как его собственная сила уходит, как боль в ноге Джисона отзывается в нём самом. Он хотел умолять его остановиться хотя бы на минуту, хотел крыльями преградить ему путь, но знал, что это бесполезно. Джисон был слишком упрямым, слишком преданным своей цели. Всё ради неё — ради сестры, которая сейчас находилась в лучшей клинике города, проходя лечение, которое он оплачивал своей кровью, потом и изнурённым телом. Ангел вспомнил её лицо — её тёплую и сильную улыбку. Врачи говорили, что лечение идёт хорошо. Эти моменты, пусть и редкие, были единственным, что давало Феликсу утешение. Он видел, как Джисон украдкой смотрел на сообщения от врачей, в которых говорилось о каждом малейшем изменении её состояния. Видел, как это придавало ему сил идти дальше, несмотря на всё. Но ангел также видел и то, что Джисон никогда не позволял себе остановиться, даже на миг.       Наконец, они добрались до дома. Джисон вошёл в свою комнату, бросил трость у двери и, не включая свет, рухнул на кровать. Он даже не снял обувь, просто закрыл глаза, его тело казалось бесчувственным. Ангел опустился рядом, дрожа всем своим существом. Он расправил свои ослабевшие крылья и укрыл ими Джисона, как делал это всегда, стараясь защитить его от мира, от его собственной боли. Но на этот раз даже это казалось недостаточным. Феликс мог защитить только его сон от непредназначенных ему кошмаров.       — Ты сжигаешь себя, — прошептал Феликс, укрывая Джисона своим теплом, пытаясь хотя бы чуть-чуть облегчить его страдания. — Я бы отдал всё, чтобы забрать твою боль. Всё, чтобы ты почувствовал себя лучше. Мне так жаль, что я не могу.       Но Джисон уже не слышал. Его дыхание стало ровным, и ангел только смотрел на него, ощущая, как его собственная боль не утихает. Феликс знал, что завтра всё начнётся заново: бесчисленные работы, бессонные ночи, борьба с болью и собой. И всё, что он мог, — это оставаться рядом, быть его щитом, его светом, даже если сам он с каждым днём угасал.

***

      Ночь накрыла город холодным, удушающим покрывалом, оставив лишь мрачный свет фонарей, растекающийся по пустым улицам. Джисон медленно брёл по тротуару, его шаги отдавались глухим эхом в тишине. Его тело болело, ноги подкашивались, а боль в колене пульсировала с каждым шагом, как болезненное напоминание о том, насколько он изношен. Но эта боль была ничем по сравнению с тяжестью в его груди — гнетущей, разрывающей на части. Дом, который когда-то был пристанью, теперь превращался в клетку. Там его ждали только молчание, холод и стены, которые, казалось, с каждым днём становились всё ближе, давя на него, пока он не задохнётся.       Его взгляд упал на детскую площадку, одинокую и заброшенную в этой ночной пустоте. Качели, едва покачивающиеся под порывами ветра, были словно отражением его собственной души — полусломанные, забытые, дрожащие от любого прикосновения. Он остановился, словно тяготясь выбором: идти домой или остаться здесь, наедине со своими мыслями. Джисон выбрал последнее.       Подойдя к качелям, он сел, осторожно перенёс вес тела на одну сторону и слегка подтолкнул себя тростью. Конструкция заскрипела, и холодный металл качели коснулся его ладони. Ветер проникал сквозь тонкую ткань его куртки, заставляя его вздрогнуть, но Джисон не обращал внимания. Он хотел почувствовать что-то, хоть что-то, кроме этой опустошающей тоски, которая уже давно стала его спутником.       Феликс стоял рядом, невидимый, но неравнодушный. Его белые крылья, обычно такие величественные, сейчас были опущены. Они дрожали, словно разделяя с человеком его боль и холод. Джисон не произнёс ни слова, но ангел чувствовал, как его мысли кричат, гулким эхом отдаваясь в его собственном сердце. Феликс смотрел на своего человека, и его дыхание перехватывало от беспомощности.       Джисон качался, медленно и тихо, словно стараясь не разбудить ночь. Его взгляд потускнел, а разум начал углубляться в пучину размышлений, откуда он уже не видел выхода. Ангел слышал его мысли. Он думал о своей сестре. О том, как лечение оттягивает неизбежное, но не спасает. О долгах, которые давят на него, как бетонная плита. О том, что будет, когда сестры не станет. Он пытался представить свою жизнь без неё, но всё, что он видел, — это пустота. Бесконечная, острая пустота, в которой нет ни цели, ни смысла.       — Что тогда останется? — тихо прошептал он, почти не осознавая, что говорит.       Эти слова были как нож, пронзающий Феликса. Ангел почувствовал, как тьма обволакивает его крылья, делая их тяжёлыми, словно из камня. Он хотел закричать, остановить эту мысль, оторвать Джисона от этой пропасти. Но всё, что он мог, — это быть рядом, чувствовать его боль, которая стала и его собственной.       — «Ты не один», — хотел сказать Феликс, но Джисон был один. Его пальцы, неосязаемые, потянулись к плечу его человека, но, как всегда, прошли сквозь, превратившись в дымку.       Джисон медленно поднял голову и посмотрел вперёд, но его глаза ничего не видели. Будущее было перед ним, как запертая дверь, за которой скрывалась только безнадёжность. И эта мысль становилась всё громче, всё отчётливее, пока не оглушила его.       Феликс чувствовал, как что-то внутри него трещит, словно тонкая стеклянная пластина, уже покрытая трещинами, готовая вот-вот расколоться. Это была не просто боль — это была агония, мучительная, всепоглощающая, от которой хотелось кричать. Его крылья дёрнулись, будто в инстинктивной попытке защитить Джисона от чего-то невидимого. Но вместо того, чтобы окутать своего человека спасительным светом, они слабо опустились, утратив прежнюю силу. С тихим, почти беззвучным шелестом несколько белых пёрышек оторвались от крыльев и медленно упали вниз. Они не коснулись земли, словно мир отказывался признавать их существование, но Феликс видел их. Он чувствовал каждую потерю, как укол ножа в сердце.       Лёгкий ужас пронзил его, проникая в самые глубины сознания. Выпавшие перья означали лишь одно: его человек утопает в своей бездне сильнее. Джисон был ближе к грани, чем когда-либо прежде, и Феликс не мог этого остановить. Это было как увидеть, как рушится мост, по которому идёт тот, кого ты поклялся защищать, но оказаться бессильным что-либо предпринять. Феликс дрожал, сжимая руки в кулаки. Ему хотелось кричать, рвать на себе крылья, если только это могло бы вернуть Джисону надежду, спасти его от этой внутренней пропасти. Но каждое выпавшее перо напоминало ему, что силы ускользают, что защита слабеет, что даже ангелы не всегда могут быть щитом.       Ангел смотрел, как его перья медленно исчезают, растворяясь в пустоте, и почувствовал, как его охватывает паника. Это был знак, предупреждение, что времени и сил остаётся всё меньше. Феликс пытался взять себя в руки, пытался напомнить себе, что он должен быть рядом, что он не может позволить этой тьме поглотить Джисона. Но ужас, этот тихий, обволакивающий ужас, сковывал его, заставляя всё отчётливее осознавать своё бессилие.       — Ты не сломаешься, — прошептал он, голос его дрожал от подавленных слёз. — Я не позволю.       Но Джисон его не слышал. Он продолжал раскачиваться, а тишина вокруг становилась невыносимой. Феликс смотрел на него, и эта беспомощность, эта невозможность вмешаться разрывала его на части. Ему хотелось упасть перед своим человеком на колени, закрыть его своими крыльями, увести от этих мыслей, которые становились всё более губительными.       Глубокая ночь уже давно укрыла город своим тихим, холодным одеялом, когда раздался голос:       — Привет.       Джисон вздрогнул. Он не ожидал, что кто-то заговорит с ним, и уж тем более не в такой поздний час. Подняв голову, он увидел парня. На фоне тусклого света уличного фонаря он выглядел почти нереально. Лёгкая улыбка озаряла его лицо, а тёмные глаза блестели, будто в них спрятались звёзды. Он не был одет изысканно — простая куртка, джинсы, кроссовки. Но в его облике было что-то... тёплое. Словно он сам являлся частью этой ночи, но более живой, чем всё остальное вокруг.       — Можно с тобой? — спросил парень, кивнув на пустую качелю рядом.       Джисон замер. Его первая реакция была отказаться, отгородиться, уйти. Но что-то в спокойной манере незнакомца остановило его. Он кивнул.       Парень сел на качелю и начал легко раскачиваться. Металлическая конструкция тихо заскрипела, но звук этот не раздражал. Его движения были лёгкими, как будто он с детства привык к этому месту, к этим старым качелям.       — Меня зовут Минхо. А тебя? — проговорил он после недолгой паузы, бросив на Джисона внимательный, но не давящий взгляд.       Феликс, стоящий рядом с Джисоном, почувствовал, как его крылья дрогнули. Ангел привык чувствовать боль и тяжесть своего человека, но в этот миг что-то изменилось. Минхо... Он не был просто незнакомцем. В его присутствии воздух становился легче, будто ночной ветер подхватил тьму, что постоянно обволакивала Джисона, и унес её прочь.       Джисон медлил. Его имя застыло где-то в горле, словно тяжёлый камень. Он чувствовал, как что-то внутри сопротивляется, как привычная маска молчаливой отчуждённости пытается удержаться на месте. Но Минхо не торопил. Он раскачивался чуть сильнее, чем Джисон, но всё так же легко, как будто его вообще не волновало, ответит ли этот незнакомец рядом или нет.       — Джисон, — наконец пробормотал он, не поднимая взгляда.       Минхо улыбнулся шире, но в его улыбке не было ни тени насмешки или фальши.       — Красивое имя, — сказал он, качнувшись вперёд.       Феликс ощутил, как в его груди что-то дрогнуло. Это была не привычная боль, а что-то другое — тёплое, незнакомое. Волна едва уловимого тепла прошла по его телу, словно чья-то невидимая рука зажгла в нём свечу. Ангел не мог объяснить, что именно его тронуло. Может быть, это был спокойный тон Минхо, лишённый какого-либо осуждения, или его взгляд — прямой, но лишённый давления. Или, возможно, это было что-то неуловимое, что он принёс с собой — ощущение, что даже в этой ночи, полной тени, есть место для света.       — Часто сюда приходишь? — спросил Минхо, не переставая раскачиваться.       — Нет, — коротко ответил Джисон.       Феликс заметил, что голос его человека был не таким, каким он звучал в последнее время. Он не был полон усталости и безнадёжности, он не дрожал под весом того, что Джисон несёт в себе. Это была всего лишь короткая реплика, но в ней не было той привычной тяжести.       Ангел невольно наклонился ближе, словно боялся упустить что-то важное. Он видел, как Джисон, обычно замкнутый и напряжённый, чуть расслабился, хотя и пытался этого не показывать.       — Здесь спокойно, — вдруг сказал Минхо, как будто продолжая разговор сам с собой. — Мне нравится это место. Оно даёт время подумать.       Джисон посмотрел на него мельком, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего Феликс не видел давно — слабое любопытство.       — И о чём ты думаешь? — спросил он тихо, почти шёпотом, но этого хватило, чтобы Феликс почувствовал, как его крылья снова тронула тёплая волна.       — О разном, — задумчиво ответил Минхо. — О том, что люди — как эти качели. Иногда их раскачивает ветер, иногда кто-то толкает сильнее, чем нужно. Но рано или поздно они всё равно возвращаются в покой.       Феликс замер, его сердце билось быстро. Это было... важно. Он не знал, что именно, но это был момент, который менял что-то.       Джисон молча слушал, слегка раскачиваясь, но впервые за долгое время не чувствовал, насколько сильно тьма сжимает его грудь. Феликс смотрел на Минхо и ощущал, как в его сердце зарождается искра надежды. Может быть, этот парень был тем, кто сможет разжечь свет там, где ангел уже не справляется.

***

      Полгода. Всего шесть месяцев, а жизнь Джисона словно развернулась на сто восемьдесят градусов. Феликс знал, как медленно тянулось время раньше, когда каждый день был похож на предыдущий — тусклый, выматывающий, заполненный серым однообразием и тихим отчаянием. Но теперь, наблюдая за своим человеком, он видел нечто, что заставляло его сердце наполняться радостью, которой он давно не испытывал.       Джисон нашёл работу. Не очередную тяжёлую подработку, которая едва покрывала все счета, а стабильную, настоящую работу, с зарплатой, которая равнялась трём его прежним занятиям вместе взятым. Теперь его утро начиналось не с изнуряющих раздумий о том, как дотянуть до конца недели, а с тёплого чая на кухне, где солнце мягко освещало его лицо. Иногда Феликс улавливал, как уголки губ Джисона чуть поднимались, когда он делал медленный глоток. Это была не та натянутая улыбка, которую Джисон раньше носил как маску, а настоящая, лёгкая, почти неуловимая — но такая настоящая.       Работа дала ему не только стабильность, но и время. У него больше не было необходимости метаться между сменами, теряя сон и остатки сил. Впервые за долгое время у Джисона появились свободные дни, которые он проводил не в тишине квартиры, а с людьми, которые начали занимать важное место в его жизни.       По выходным Джисон чаще всего навещал свою сестру, и Феликс с каждым разом замечал, как стены больницы всё меньше давят на его человека. Здесь, среди тихих коридоров и приглушённого света палаты, Джисон чувствовал себя спокойно. Феликс наблюдал, как он садится рядом с сестрой, берёт её руку в свои и начинает рассказывать о событиях недели. Но самое главное — Феликс видел, как Джисон смеётся. Этот смех уже не звучал натянуто, как раньше, не был вынужденным, попыткой скрыть боль. Это был настоящий, звонкий смех, полный жизни. Он рассыпался по комнате, словно солнечные лучи, освещая всё вокруг. Часто он навещал сестру вместе с Минхо, которой он почти сразу полюбился, ведь изменения Джисона, с появлением этого парня в его жизни, трудно было не заметить.       Сегодня Джисон рассказывал сестре о том, как на работе он, заработавшись, налил кофе коллеге вместо чая, и тот сделал вид, что ему всё равно, хотя по выражению лица было ясно, что он терпеть не может кофе. Джисон смеялся, вспоминая, как его коллега молча пил, лишь изредка закатывая глаза. Сестра смеялась вместе с ним, и этот момент был настолько светлым, что даже ангел почувствовал, как его крылья, подрагивая, наполнялись теплом. Это была мелочь, но именно из таких мелочей и состоит жизнь, и в этот момент Джисон жил.       Иногда свои выходные Джисон проводил вместе с Минхо наедине. Это имя стало для ангела особенным, почти святым. Минхо ворвался в их жизнь легко, как ветер, и остался, как будто всегда был её частью. Феликс не понимал, как такое случилось, но знал одно: это было чудо. С Минхо Джисон находил то спокойствие, которого у него не было годами. Они гуляли по вечерним улицам города, останавливаясь у витрин или заходя в маленькие уютные кафе. Иногда просто сидели на лавочке в парке, слушая шум листвы или далекие звуки города. И в эти моменты Феликс видел, как Джисон расслабляется. Его плечи, всегда напряжённые, словно готовые выдерживать любой удар, опускались. Его лицо становилось мягче, а в глазах появлялся тот свет, который ангел так долго ждал.       Минхо был для Джисона недостающей воной в кармане. Той самой, которая позволит наконец купить билет на поезд в счастливую жизнь. С ним Джисон стал другим. Он больше не был замкнутым, молчаливым, сдержанным. Они разговаривали часами, обсуждая всё — от погоды до смысла жизни. Они смеялись над нелепыми историями, которые всплывали в разговоре, или спорили о том, где в городе лучшая выпечка. Даже их споры, пусть и жаркие, никогда не перерастали в нечто большее, чем дружеская пикировка. Минхо умел слушать — слушать так, что Джисон говорил ему даже то, чего раньше никому не рассказывал.       Феликс видел, как меняется его человек. Глаза Джисона, раньше такие тусклые, словно в них отражалась только пустота, теперь светились жизнью. Тьма, которая столько лет жила в нём, отступила, освободив место для света. И этот свет, этот проблеск жизни, становился сильнее с каждым днём. Ангел наблюдал за этой первой настоящей дружбой в жизни своего Джисона со светом в глазах. Ему казалось, что он видит, как его человек расцветает, словно цветок, который пробивается сквозь холодный асфальт. Это было больше, чем просто радость. Это было ощущение чуда, и Феликс не мог перестать восхищаться тем, как перемены в Джисоне отражались на нём самом. Он чувствовал их буквально каждой частью своего существа. Его крылья, которые раньше казались ему тяжёлыми, словно покрытыми пылью и временем, вдруг обрели новую жизнь. Они больше не болели. Прошли те тягучие, глухие боли, которые раньше напоминали о себе каждый раз, когда ангел поднимался ввысь. Теперь крылья были лёгкими, как весенний ветер, сильными и упругими, готовыми развернуться и взлететь в любое мгновение. Их белоснежные перья стали пышнее, мягче на ощупь, словно каждая мелочь в жизни Джисона теперь вливалась в них, питая их светом.       Сияние его крыльев стало ярче. Это был не просто свет, это было тепло, которое ощущалось даже на расстоянии. Если раньше свет его крыльев казался холодным, отстранённым, как отражение луны на снегу, то теперь он был тёплым, живым. Феликс заметил, как этот свет будто бы переливается, как капли росы на утреннем солнце. Он никогда раньше не видел себя таким. Казалось, что каждое перо, каждая мельчайшая его частица пульсировала энергией, которую он получал от перемен в Джисоне. Эта энергия была особенной. Она наполняла его каждым вздохом, пробуждая силы, которые Феликс даже не знал, что существуют в нём. Если раньше он чувствовал себя истощённым, словно вынужден был отдавать последнюю искру своего света, лишь бы удержать Джисона от падения в пропасть, то теперь он будто купался в источнике, который никогда не иссякал. Это ощущение невозможно было описать словами — оно было сродни тому, как солнце согревает замёрзшее тело или как чистый горный воздух проникает в лёгкие после долгого пути.       Ангел знал, что эти изменения — заслуга Минхо. Этот парень стал для Джисона чем-то большим, чем просто другом. Он был мостом, который соединял прошлое Джисона, полное боли и одиночества, с его будущим, наполненным светом. Минхо стал той силой, которая позволила Джисону подняться на ноги и посмотреть вперёд, оставив позади тени, которые преследовали его столько лет. Для Феликса Минхо был как тёплый луч солнца в самый холодный зимний день. Этот свет проникал не только в Джисона, но и в самого ангела. Феликс чувствовал это на уровне души. Он чувствовал, как эта связь между Минхо и Джисоном делает его самого сильнее. И в этом был удивительный парадокс: Феликс, который был призван защищать, вдохновлять и вести, теперь сам черпал вдохновение у человека, который вошёл в их жизнь столь неожиданно. Минхо стал тем, кто дополнил усилия ангела, завершив картину, которую Феликс так долго пытался нарисовать. Он показал Джисону, что можно жить без страха, без одиночества. Он показал, что жизнь может быть светлой и тёплой. И в этом была их общая победа.

***

      Первый весенний дождь тихо шёл уже несколько часов, холодные капли стекали по лицам людей, заставляя их торопливо прятаться под навесами. Но Джисон и Минхо, кажется, забыли об этом. Они стояли в пустынном парке, мокрые насквозь, но будто в собственном мире, отрезанном от остального. Вечер был прохладным, но в этом холоде чувствовалась какая-то тёплая близость, словно сама природа подталкивала людей к тому, чтобы быть вместе. Когда Минхо посмотрел на Джисона, в его глазах был такой свет, что Феликс сразу понял: вот-вот произойдёт что-то важное.       Джисон немного смущённо отвёл взгляд, пытаясь спрятать свои эмоции за маской привычной сдержанности. Но Минхо знал его слишком хорошо, чтобы повестись на неё. Вместо слов он шагнул ближе, его рука мягко, но уверенно скользнула за шею Джисона, притягивая его ближе. Джисон вздрогнул, но не отпрянул, наоборот, его ладони нашли своё место на чужих щеках, притягивая ближе. Феликс затаил дыхание, наблюдая за тем, как Минхо медленно наклоняется, а потом их губы встретились. Это не был спешный или неловкий поцелуй. Он был глубоким, чувственным, словно Минхо пытался вложить в него всё, что не мог выразить словами. Это был поцелуй, полный обещаний и тепла, и Феликс видел, как Джисон, который так долго держал боль внутри, наконец позволил себе отпустить. Минхо словно забирал её и выкидывал, всю ту тяжесть, которая тянула Джисона вниз, он забирал через этот поцелуй, оставляя только тепло и свет.       Ангел не мог удержаться от улыбки. Он поднял своё крыло, широкое и сияющее, укрывая двоих людей от дождя, даже если капли всё равно проходили сквозь его перья. Для него это был жест не защиты, а благословения, словно он хотел сказать: «Вы в безопасности. Всё будет хорошо».       И в этот момент Феликс почувствовал нечто новое. Это было тихое, почти неуловимое присутствие, но оно наполнило его светом и теплом, которые он не чувствовал прежде. Он не видел, кто это был, но он знал. Это был другой ангел-хранитель, чей светлый, добрый дух словно переплетался с его собственным. Это была не борьба за влияние, не пересечение границ, а что-то намного более важное — признание. Признание того, что связь между их людьми становилась крепче, что они вместе строили нечто, что никто не сможет разрушить.       Феликс улыбнулся ещё шире, его сердце наполнилось радостью. Теперь он был уверен, что Джисон наконец-то нашёл не только любовь, но и человека, который может стать для него домом, его островом спокойствия. И он был уверен, что Минхо тоже нашёл то, что искал. А два ангела-хранителя, каждый по-своему, стояли рядом, наблюдая за своими людьми и гордясь тем, что вместе они смогли создать этот момент.       Дождь продолжал идти, но он больше не казался холодным. Это был вечер, который останется в памяти навсегда — вечер, когда боль отступила, а любовь начала расти, как цветок, пробивающийся сквозь трещины старого моста.

***

      Феликс любил эти дни. Дни, когда в квартире звучал тёплый смех, а воздух был насыщен спокойствием и уютом. Дни, когда приходил Минхо, и вместе с ним в дом словно заглядывало само счастье. Первый снег принёс с собой особенную магию, сделав такие вечера более частыми. Минхо всё чаще оставался у Джисона, и наоборот, их совместное время казалось наполненным какой-то удивительной гармонией, которой ангел никогда раньше не видел.       Сегодня был один из таких вечеров. Феликс сидел на кухне, стараясь не вмешиваться в их мир. Он давно понял, что его человек нашёл нечто драгоценное, и ангелу хотелось сохранить это, хотелось дать людям больше личного пространства. Тем не менее, его любопытство иногда подводило. Когда в комнате Джисона вдруг стало слишком тихо, он невольно напрягся, прислушиваясь. Тишину прервал приглушённый, сдержанный стон. Сердце ангела ёкнуло — он узнал этот голос. Это был Джисон. Феликс в мгновение ока вскочил на ноги, уверенный, что что-то случилось. Но уже через несколько секунд его шаги замедлились, а лицо залилось густым румянцем, когда до его слуха донёсся новый, более громкий и откровенный звук. Ангел остановился у двери, смущённо застыв на месте, пока осознание происходящего не ударило его, словно внезапный порыв ветра. Он смутился до глубины души, чувствуя, как его лицо горит. Осознание того, что его человек, его Джисон, с которым он провёл столько мрачных и тяжёлых дней, теперь может издавать такие звуки — звуки, полные жизни, желания и близости — оказалось ошеломляющим. Но Феликс не мог заставить себя вторгнуться в эту интимность. Он понимал, что его место сейчас не здесь.       Смущённый едва ли не до кончиков своих крыльев, он сделал единственное, что казалось ему правильным: сквозь стену он шагнул на улицу. Мягкий снег тут же коснулся его крыльев, рассыпаясь серебристым сиянием. Ангел взмахнул ими несколько раз, поднимаясь всё выше, пока не оказался на крыше соседнего дома. Он сел на самый край, глядя вниз на заснеженные улицы. Снежинки медленно кружились в воздухе, падая на его плечи, покрывая крылья тонкой искрящейся вуалью. Феликс заворожённо следил за их танцем, удивляясь их хрупкости и красоте. Каждая снежинка была уникальна, каждая словно несла в себе частичку зимнего волшебства.       Феликс провёл пальцами по перьям своих крыльев, где снежинки искрились, словно крошечные звёзды. Ему было холодно — не физически, но в сердце он чувствовал лёгкую печаль, смешанную с безграничным счастьем. Его человек вырос. Тот, кто так долго боялся любви и близости, теперь отдавался своим чувствам, открывая своё сердце. Ангел улыбнулся, глядя на падающий снег. Его душа светилась. Он не чувствовал себя лишним, наоборот, он знал, что сделал всё правильно. Теперь Джисон не один, и Феликс мог позволить себе на мгновение отдохнуть, любуясь тем, как мир вокруг него становится всё красивее и ярче.       Тишина ночи словно обволакивала Феликса, создавая пространство, где он мог остаться наедине со своими мыслями. Падающие снежинки танцевали в воздухе, их хаотичный, но завораживающий полёт напоминал ему о хрупкости и красоте мира, который он должен был защищать. Лёгкий холод ночного ветра касался его кожи, пробирался между перьями крыльев, но вместо привычного ощущения свежести он внезапно ощутил нечто другое. Сначала это было едва уловимое тепло, будто солнечный луч пробрался сквозь морозный ночной воздух и коснулся его плеча. Но затем оно стало нарастать, разливаясь по его телу, как волна, нежная и мягкая. Тепло охватило его крылья, заполнив каждое пёрышко светом, проникло в его позвоночник, растекаясь по всему телу, словно густой, тёплый мёд. Феликс моргнул, его дыхание стало чуть глубже, но он не испугался. Напротив, это чувство казалось таким естественным, таким правильным, как будто он всегда ждал его.       Тепло двигалось всё ближе к его сердцу, словно оно знало дорогу. Оно заполнило грудную клетку, мягко пульсируя, как свет, который разгоняет тени. Феликс зажмурился, пытаясь сосредоточиться на этом ощущении. И вдруг, в один удивительный момент, он почувствовал в своей груди второе сердцебиение. Оно было слабым, словно эхом, раздающимся из глубин его существа. Сначала он подумал, что это просто игра его воображения или следствие переполняющих его эмоций, но затем понял, что это было по-настоящему. Сердцебиение становилось всё сильнее, всё чётче, пока, наконец, не стало биться в унисон с его собственным. Феликс широко раскрыл глаза, его руки инстинктивно прижались к груди, как будто он хотел удержать это новое ощущение внутри себя. Ему казалось, что его сердце сейчас вырвется наружу от переполняющих эмоций, но это было не больно. Напротив, он чувствовал, как эта новая гармония наполняет его энергией, теплом и спокойствием.       — Это... — выдохнул он, но не смог найти слов, чтобы выразить свои чувства.       Феликс опустил взгляд, его губы медленно растянулись в искренней улыбке. Он понял, что это значит. Связь между Джисоном и Минхо стала такой сильной, такой неразрывной, что их любовь, их единство душ теперь ощущались и им. Это было больше, чем просто любовь, больше, чем он когда-либо мог представить.       Тепло продолжало пульсировать в его груди, больше не ошеломляя, а обволакивая его, словно нежные руки, удерживающие от падения в пустоту. Феликс закрыл глаза, позволив себе полностью отдаться этому чувству. Оно заполняло его изнутри, стирая страхи, тревоги и усталость, будто согревающее пламя в лютую стужу. Его сердце билось в унисон с этим новым ритмом, и он ощущал, как гармония заполняет каждый уголок его существа, выравнивая дыхание и даря почти забытое чувство полного покоя.       Открыв глаза, он посмотрел на город, утонувший в снежной тишине. Белоснежный покров отражал свет фонарей, создавая иллюзию, будто всё вокруг светится изнутри. Феликс глубоко вдохнул морозный воздух, но внезапно его тело напряглось. На периферии зрения что-то мелькнуло. Движение было едва заметным, но инстинкты хранителя сработали мгновенно. Ангел резко обернулся, его крылья рефлекторно распахнулись, готовые к защите. Но то, что он увидел, заставило его замереть. В метре от него, на краю крыши, сидел другой ангел. Его крылья, яркие и переливающиеся мягким светом, были украшены узором, напоминающим утренний рассвет. Они не слепили, а манили своей теплотой, словно обещая защиту и покой. Лицо ангела выражало любопытство, почти благоговейное восхищение. Его глаза, переливающиеся золотым сиянием, смотрели прямо на Феликса, а уголки губ тронула лёгкая, добрая улыбка. Но Феликс не мог сразу позволить себе расслабиться. Его тело оставалось напряжённым, взгляд — настороженным. Он отпрянул, взлетев чуть выше, чтобы не терять контроль над ситуацией. Однако стоило ему ощутить знакомую энергию, мягкую, светлую и тёплую, как напряжение постепенно отпустило его. Эта сила... Он уже чувствовал её прежде, словно отголосок в сердцах тех, кого он охранял.       — Ты... — выдохнул Феликс, его голос прозвучал осторожно, почти шёпотом, он медленно опустился обратно на крышу, внимательно смотря на незнакомца.       Незнакомый ангел остался сидеть на месте, его поза излучала спокойствие. Улыбка стала шире, но в ней не было ни малейшего намёка на угрозу. Скорее, это была улыбка близкого друга, который давно ждал встречи.       — Полагаю, наши люди сильно любят друг друга, — сказал он, его голос звучал мелодично и обволакивающе, словно тёплый ветерок, ласкающий кожу. — Я Хёнджин.       Феликс моргнул, его крылья медленно сложились за спиной, когда он понял, что перед ним хранитель Минхо. Их энергии были связаны, как и их люди, их сердца теперь бились в одном ритме. Он ощутил лёгкое смущение из-за своей излишней настороженности, но всё же не смог скрыть едва заметной улыбки, которая тронула его губы.       — Феликс, — коротко представился он, чувствуя, как двойной ритм сердец продолжает пульсировать в его груди.       Хёнджин кивнул, с лёгкой грацией сложив свои крылья. Он смотрел на Феликса с нескрываемым интересом, но в его взгляде не было ни высокомерия, ни напряжения. Лишь тихое, осмысленное принятие.       — Я всегда знал, что Минхо особенный, — задумчиво произнёс он, подняв взгляд к небу, где снежинки плавно кружились в своём танце. — Но теперь, видя, как он связан с твоим человеком, я понимаю, что их связь больше, чем просто любовь. Это... единство, которое встречается раз в вечность.       Феликс не ответил сразу. Он перевёл взгляд на снежинки, которые медленно опускались вокруг них, словно признавая важность этой встречи. Их танец вдруг показался ему чем-то большим, чем просто природным явлением. Они казались посланниками мира, нежными свидетелями того, как два ангела обрели нечто новое и невероятно важное.       — Значит, судьба, — наконец проговорил Феликс, его голос звучал мягко, почти мечтательно.       Хёнджин снова посмотрел на него, его улыбка теперь была тёплой, как солнечный свет.       — Да, — тихо ответил он. — Судьба.       И в этот момент Феликс почувствовал, как их связь, светлая и непрерываемая, становится ещё глубже. Они больше не были просто ангелами-хранителями. Теперь они были частью одного целого, связанного вечным светом любви их людей.

***

      С тех пор как судьбы Джисона и Минхо переплелись, всё изменилось — и для людей, и для их ангелов. Это было не просто чудо, это было откровение, что даже во тьме можно найти свет, если сердца готовы открыть дорогу друг к другу. Феликс чувствовал это всем своим существом. Второе сердце, пульсирующее в его груди, стало для него путеводной звездой. Оно било в унисон с его собственным сердцем и заставляло тьму, в которой он долгое время блуждал, отступать, как рассвет вытесняет ночные тени.       Дни всё сильнее наполнялись красками, теплом и тихим счастьем. Хёнджин... Этот ангел, яркий, хаотичный и искренний, был, словно отголосок своего человека — светлый, но при этом непредсказуемый, как искра, вспыхивающая в темноте. Феликс часто ловил себя на мысли, что эти моменты с Хёнджином — те самые минуты, о которых мечтают ангелы, когда находят настоящую гармонию.       Они следовали за Джисоном и Минхо, которые были чуть впереди в полной безопасности. Минхо настоял на том, чтобы нести Джисона на спине после того, как тот немного оступился. Джисон пытался отшутиться, мол, это пустяк, но в голосе Минхо звучала та тихая, неколебимая забота, которая оставляла Джисону лишь одно: сдаться и принять эту любовь. Минхо даже не дал ему шанса спорить, просто развернулся, сказав: «Запрыгивай, или я сам тебя подниму». И вот, Джисон, несмотря на свои протесты, всё же позволил себе обхватить шею Минхо руками, уткнувшись носом в его плечо. Это был тихий, но тёплый момент, полный чего-то искреннего, что ангел раньше редко видел в своём человеке.       Феликс шёл чуть позади, его взгляд время от времени скользил по двоим людям впереди, но затем возвращался к Хёнджину, который, как всегда, был в своей стихии. Тот что-то рассказывал с неподдельным энтузиазмом, жестикулируя так, что его крылья задевали ветви деревьев.       — В детстве Минхо был немного другим, — начал Хёнджин с лёгким смехом. — Энергичным, хаотичным, как торнадо. Ты бы видел его! Однажды он решил спасти котёнка с дерева, подражая героям из фильмов. Знаешь, что случилось? Котёнок спрыгнул сам, а вот Минхо застрял. — Хёнджин рассмеялся, едва успевая вдохнуть между словами. — Его отец до сих пор напоминает ему об этом при любом удобном случае.       Феликс невольно улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается внутри. Он не мог не засмеяться, представляя себе эту сцену. Хёнджин рассказывал так красочно, что казалось, будто он сам был там, стоял под деревом и держался за живот от смеха.       — Ты бы видел его лицо, когда отец снял его с дерева, — продолжил Хёнджин, не унимаясь. — Такой обиженный, словно это дерево его предало.       Феликс тихо рассмеялся, покачав головой. Хёнджин всегда находил способ заставить его улыбнуться. Это было удивительно — не просто чувствовать чью-то радость, но и самому впитывать её, как губка.       Они продолжили идти, Феликс крепко держал Хёнджина за руку. Их пальцы переплелись, как судьбы их людей, и в этом прикосновении было что-то большее, чем просто жест. Это была связь, настоящая и нерушимая, подтверждение того, что они теперь никогда не будут одни. Феликс опустил взгляд на свои и Хёнджина пальцы. Его сердце билось ровно и уверенно, а второе сердце, словно эхо, повторяло этот ритм. Ему больше не приходилось мучиться от беспомощности, от того, что он не может помочь Джисону, когда тот уходит в себя, в свою тёмную пустоту. Теперь он знал, что у Джисона есть Минхо, человек, который вытаскивал всегда его из этой тьмы. И у самого Феликса теперь был Хёнджин — яркий, как утреннее солнце, всегда готовый развеять любые сомнения и страхи.       Смотря на то, как Минхо, несмотря на снег и холод, несёт Джисона, Феликс вдруг понял одну простую истину. Его человек счастлив. Джисон больше не чувствует себя одиноким. А значит, и Феликс теперь может позволить себе быть счастливым. Он посмотрел на Хёнджина, который продолжал рассказывать, искренне смеясь над собственными воспоминаниями, и сжал его руку чуть сильнее.       — Спасибо, что ты есть, — тихо сказал он, почти не осознавая, что произнёс это вслух.       Хёнджин замолчал и обернулся к нему, удивлённо подняв брови. Затем его лицо озарила самая тёплая улыбка, какую только могло создать существо света.       — Спасибо, что позволил быть рядом, — ответил он с мягкостью, от которой у Феликса снова дрогнуло сердце.

***

      Минхо пригласил Джисона на новогодние праздники в дом своей семьи, и это приглашение сбивало с ног своей неожиданностью. Для Джисона это было что-то неведомое — настоящая теплота, доброта, семья, где люди собираются вместе не потому, что должны, а потому, что хотят быть рядом. Это пугало и притягивало одновременно. Он понимал, насколько важен этот жест для Минхо, но всё же, привычно прячась за стенами собственного одиночества, попытался отказаться. Однако его сестра, человек, который умел видеть Джисона насквозь, не позволила ему ускользнуть. Она смотрела на брата так, будто готова разбудить в нём всё, что он так долго пытался в себе похоронить.       — Ты поедешь. Ты поедешь с ним, познакомишься с его семьёй, — твёрдо произнесла она. — Ты заслужил это, Джисон. Заслужил праздник, радость, людей, которые заботятся о тебе. Минхо заботится, а ты всё пытаешься сбежать. Пожалуйста, просто попробуй. Ты даже не представляешь, сколько ты потеряешь, если опять скроешься.       Её слова были строгими, но в них звучало что-то большее — любовь, которая не просит и не требует, а просто есть. Джисон отвёл взгляд. Она была права, и он это знал. Однако что-то внутри всё равно шептало, что он не такой, что он не принадлежит этому миру света и тепла. Но в этот раз шёпот не победил.       Через несколько дней они с Минхо оказались в приюте. Минхо сдержал обещание привезти котёнка своим родителям. Для его семьи это было больше, чем просто заведение очередного домашнего питомца. Это было ожидание новой жизни в доме, что-то настоящее, что приносит радость. Джисон, всё ещё не привыкший к идее, что он здесь, стоял рядом, наблюдая за хаотичной, но чарующей суетой вокруг. Комната наполнялась мелодией мохнатых лапок и мягкого мурлыканья. Котята играли, неуклюже гоняясь друг за другом, словно маленькие пушистые вихри. Минхо улыбался, будто сам стал ребёнком, опускаясь на колени, чтобы погладить крохотные спинки. Джисон, сначала сдержанный, не удержался и тоже присел рядом, осторожно протягивая руку. Каждый мягкий, едва ощутимый прикосновение к шерстке заставлял его чувствовать что-то новое — странное тепло, незнакомую лёгкость.       Но внезапно всё вокруг остановилось. Его взгляд застыл на одном котёнке. Белоснежный, пушистый комочек сидел в углу комнаты, с большими изумрудными глазами, которые словно смотрели прямо в его душу. Эти глаза были такими спокойными и доверчивыми, что Джисон не смог отвести взгляд. Он почувствовал, как что-то внутри него мягко сдвинулось, как будто этот малыш держал ключ к тому, что Джисон так долго прятал от мира.       Минхо, заметив выражение на лице Джисона, тихо произнёс, не прерывая момента:       — Это он, да? — голос его звучал почти шёпотом, будто он боялся разрушить что-то хрупкое. — Тогда мы берём этого малыша.       Джисон кивнул. Сначала нерешительно, затем увереннее, чувствуя, как лёгкое тепло разливается в груди. Ему даже показалось, что этот момент — больше, чем просто выбор питомца. Он был о чём-то важном, глубинном, но ещё не до конца понятном.       Когда они вернулись в квартиру Минхо, тот внёс котёнка в дом с таким видом, будто держал в руках сокровище. Белоснежный пушистик оглядывался, изумрудные глаза блестели от интереса, а коготки уже пытались цепляться за рубашку Минхо. Джисон стоял немного в стороне, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся чуть быстрее, чем должно.       — Как ты думаешь, как его назвать? — вдруг спросил Минхо, глядя на Джисона с мягкой улыбкой.       Джисон замер. Его глаза немного расширились от удивления, словно он не ожидал, что этот вопрос будет задан именно ему. Он несколько секунд просто смотрел на Минхо, затем перевёл взгляд на котёнка, сидящего на руках парня. На мгновение он задумался, а затем тихо произнёс:       — Феликс... Я думаю, — слова вышли сами собой, словно кто-то подсказал их из глубин его подсознания.       Феликс, стоявший позади, замер. Ангел почувствовал, как что-то в его сердце сжалось до боли. Он посмотрел на Хёнджина, который стоял возле Минхо, такой же озадаченный, но молчаливый. А Джисон, не видя всего этого, продолжил, его голос становился тише, но в нём звучала нежность:       — Во времена старшей школы, когда мне казалось, что выхода нет, мне вдруг приснился сон, — тихо начал Джисон, опуская взгляд, словно боялся разрушить хрупкую нить воспоминаний. — Там был кто-то... кто-то невероятно тёплый. Он лежал рядом, и его тепло словно вытесняло из меня весь страх, всю тьму. Это был какой-то парень. У него были светлые волосы, веснушки и... глаза. Такие изумрудные, такие отчаянные.       Джисон замолчал на миг, а затем продолжил, голос его дрожал, но в нём звучала искренность, которую трудно было игнорировать.       — Он накрывал меня своим крылом, — эти слова сорвались с его губ едва слышно, будто он боялся признаться даже самому себе. — Я не знаю, почему, но я чувствовал себя в полной безопасности. Будто все мои страхи исчезли. Почему-то я знал его, знал его лицо и что его зовут Феликс. Он спас меня от ночного кошмара. Наверное, это была моя самая спокойная ночь за всё то время. И этот котёнок... он вдруг мне напомнил о том сне.       Феликс почувствовал, как его сердце сжалось так, будто кто-то с силой сдавил его изнутри. Эти слова... эти образы, о которых говорил Джисон, были не просто случайностью. Это была правда, его правда. Он помнил ту ночь, как будто это было вчера. Помнил, как его крыло укрывало Джисона, как он вслушивался в его неровное дыхание, наполняя каждый вздох своей любовью и теплом. Помнил, как всё его существо болело за этого мальчика, которого он любил всей своей сущностью.       И теперь Джисон произнёс его имя, описал тот сон, который никогда не был сном. Феликс почувствовал, как его ноги ослабели, а в груди поднялась волна эмоций, слишком мощная, чтобы её сдержать. Слёзы начали струиться по его щекам — тёплые, солёные, искренние. Он стоял неподвижно, наблюдая за Джисоном, который даже не догадывался, насколько сильно его слова разрывают ангела. Феликс хотел что-то сказать, хотел подойти к нему, но не мог. Его горло было перехвачено эмоциями, голос просто не слушался. Он хотел рассказать Джисону, что тот был для него всем — смыслом его существования, светом в его вечности. Но как можно объяснить словами ту любовь, которая была больше, чем само время, больше, чем этот мир?       И в этот момент он почувствовал чьи-то руки на своих плечах. Это был Хёнджин. Он смотрел на Феликса с пониманием, с той глубокой теплотой, которую только он мог подарить.       — Ты спас его, Феликс, — прошептал Хёнджин, нежно стирая слёзы с его лица. — И ты продолжаешь это делать. Ты такой молодец.       Феликс зарыдал ещё сильнее, его плечи содрогались от тихих всхлипов. Он чувствовал поддержку Хёнджина, но его душа разрывалась от любви к Джисону. Он хотел прикоснуться к своему человеку, обнять его, сказать ему, что тот никогда не будет одинок. Но всё, что он мог сделать сейчас, — это стоять здесь, навсегда скрытый от глаз Джисона, и любить его так сильно, как только может ангел. В этот момент Феликс понял, что его существование никогда не было напрасным. Каждый его шаг, каждый взмах крыла, каждая разбитая слеза — всё это вело их к этому моменту. Даже если Джисон никогда не узнает правды, даже если его слова останутся всего лишь воспоминанием для ангела, Феликс будет продолжать любить его.       И, возможно, однажды, в каком-то другом времени или месте, Джисон почувствует это. Почувствует крыло, которое вновь укроет его от всех кошмаров.

***

      Феликс наблюдал за всем происходящим словно через завесу, которая была одновременно прозрачной и непроницаемой. Он стоял в углу комнаты, невидимый для всех, кроме Хёнджина, тот сразу ушёл к котам, и смотрел на Джисона, которого впервые окружала такая любовь, такая простая, но от этого ещё более мощная.       Его сердце сжималось от чувств, которые невозможно было выразить словами. Это была гордость, радость и теплота. Феликс счастливо смотрел, как Минхо, улыбаясь, обнял Джисона за плечи, представляя своим родителям, и с гордостью сказал, что это его парень, человек, которого он очень любит. Феликс почувствовал, как его дыхание перехватило. Эти слова звучали так естественно, так свободно, как если бы весь мир уже знал, что Джисон достоин всей любви.       Мама Минхо сразу же обняла Джисона, благодаря его за то, что её сын в свои двадцать два становился более зрелым, более ответственным. Это был не просто приятный жест. Феликс видел, как глаза Джисона, привыкшего к отвержению и холодности, заполнились удивлением и лёгкой растерянностью. Это было как солнечный свет, внезапно прорвавшийся сквозь густые облака. Его губы дрожали от волнения, а потом он рассмеялся. Чисто, искренне, так, как Феликс не слышал его смеющимся уже давно.       Ангел не мог отвести глаз, наблюдая за Джисоном, который, немного позже, смеялся над историей, рассказанной отцом Минхо, как маленький Минхо пытался спасти котёнка с дерева, но сам застрял там, пока котёнок спокойно слез вниз. Джисон смеялся до слёз, а Минхо, нахмурившись, сидел в другом конце комнаты, пытаясь подружить нового котёнка с уже взрослыми пушистыми обитателями дома, в чём Хёнджин активно ему помогал, прося не обижать Феликса, вот только имел он ввиду котёнка или ангела — не понятно.       Это был момент абсолютного счастья для Джисона, и для Феликса он был почти мучительно сладким. Всё, чего он хотел, было здесь, перед ним. Всё, о чём он мечтал для Джисона, — любовь, принятие, дом — теперь было реальным. Феликс чувствовал, как его грудь сжимается от радости за Джисона и от лёгкой боли за самого себя. Минхо дал Джисону то, чего сам Феликс никогда бы не смог. Минхо стал для него опорой, светом, надеждой, в то время как Феликс был лишь ангелом-хранителем, тенью, существующей на границе между миром и вечностью.       Но всё же Феликс не мог сдержать слёз счастья. Они стекали по его щекам, и он позволил себе чувствовать всю полноту своих эмоций, зная, что никто этого не увидит. Он был счастлив, что Джисон нашёл своё место. Он был счастлив, что его усилия, его любовь, его защита не пропали даром. Ангел подошёл ближе, он с любовью наблюдал, как Джисон смеётся, как его глаза сияют. И всё, что Феликс мог сделать, — это протянуть руку и совсем неощутимо коснуться плеча Джисона. Это было так тонко, так незаметно, но Феликс вложил в этот жест всю свою любовь, всю свою благодарность.       — Ты счастлив, — прошептал он, зная, что его слова растворятся в воздухе. — И это всё, о чём я когда-либо мечтал.

***

      Тишина была невыносимой, раздирающей, словно осколки стекла врезались в сам воздух. Джисон сидел на краю кровати, телефон в его руке безжизненно потух, но пальцы продолжали сжимать его так крепко, что кожа побелела. Летнее солнце, такое яркое, беззаботное, нахально пробивалось сквозь тонкие занавески, но для Джисона в этом утре не осталось ни тепла, ни света. Счастье вдруг закончилось. Слова врача всё ещё гулко отдавались в его голове: «Сожалеем сообщить, но вашей сестры больше нет...»       Мир, который он так старательно пытался построить, рухнул в одно мгновение. Треск его жизни, разлетевшейся на куски, был оглушительным, и внутри осталась только пустота. Всё, что он успел обрести с Минхо, всё, что наконец начало чувствоваться стабильным, безопасным, — превратилось в прах. Он снова оказался тем растерянным мальчишкой, который смотрел на кровь на разбитом стекле машины и понимал, что его жизнь больше никогда не будет прежней. Снова был тем подростком, чья искалеченная нога напоминала ему о том, что он никогда не станет «нормальным». Тем юношей, чьё сердце разрывали издевательства и ненависть, направленные на него за то, кем он был, за то, кем он никогда не выбирал быть.       Феликс чувствовал это. Нет, он жил этим. Боль Джисона стала его болью, его тяжестью, его вечной тенью. Его крылья, некогда лёгкие, словно дуновение ветра, вдруг обрели невыносимую тяжесть, как будто горе Джисона просочилось в самые их корни. Он вздрогнул, когда несколько перьев — мягких, белоснежных, символов его сущности — сорвались и медленно опустились на пол. Для ангела это была утрата почти непереносимая. Каждое упавшее перо отзывался в нём пульсирующим эхом, как звёзды, гаснущие в холодной пустоте. Феликс знал, что бессилен. Что он ничего не может сделать, чтобы забрать эту боль у Джисона, чтобы вернуть сестру, чтобы вернуть надежду. Он чувствовал себя растерзанным, раздавленным, бесполезным. Но он должен был что-то сделать. Хотя бы создать иллюзию утешения, хотя бы стать мягкой преградой между Джисоном и этим безжалостным миром. Его крылья развернулись и мягко обвили Джисона, словно пытаясь закрыть его от всей этой боли, от жестокого света нового дня, от мыслей, которые он не мог остановить. Феликс создал вокруг него защитный кокон, тёплый, нежный, но такой крепкий, какой только мог. Его голос дрожал, слова утешения срывались с губ, полные отчаяния:       — Ты не один. Ты не один... Я с тобой. Всегда с тобой... — голос его становился всё тише, пока не превратился в шёпот, утонувший в звуке тяжёлого дыхания Джисона.       Каждый момент напоминал ангелу, что этот человек, его драгоценный Джисон, с каждой секундой всё больше ускользает из его рук.       — «Я не могу потерять тебя», — эти слова сжигали его горло, но он не мог произнести их вслух. Вместо этого он крепче прижался к Джисону своими крыльями, словно стараясь передать ему всё тепло, всю силу, которая у него осталась. Но тяжесть не спадала. И Феликс чувствовал отчаяние.       Минхо взял на себя всё. Его руки, всегда такие уверенные и сильные, теперь дрожали, но он продолжал держать на себе вес мира, который рушился вокруг Джисона. Он звонил врачам, заполнял бесконечные документы, разговаривал с агентством похоронных услуг, отвечал на звонки, которые Джисон не мог даже слышать. Каждый его шаг, каждое действие были наполнены любовью и отчаянием — отчаянием спасти того, кто, казалось, медленно ускользал.       Каждый день он приносил еду и ставил её на прикроватную тумбу, даже если знал, что Джисон не притронется. Он ставил стакан воды рядом с кроватью и сидел рядом, наблюдая, как его любимый человек растворяется в собственной боли. Иногда Минхо молча сидел на полу, облокотившись на кровать, просто чтобы быть рядом. Иногда осторожно гладил Джисона по волосам, мягкими движениями, как будто боялся ранить его даже случайным прикосновением. Он не говорил громких слов, не требовал ответа. Он был там. Каждый день. Но Джисон будто выстроил вокруг себя высокую, неприступную стену. Его глаза, ещё недавно такие живые и полные света, стали пустыми, отражая лишь темноту внутри. Он не смотрел на Минхо, не отвечал на его вопросы, а слова утешения, которыми Минхо так старался его достичь, разбивались о холодную тишину. Его тело казалось сдавленным под невидимой тяжестью, слишком большой для одного человека, и Минхо чувствовал, как эта тяжесть перекладывается и на его плечи.       Вечерами, когда дом погружался в тишину, Минхо ложился рядом с Джисоном. Он осторожно обнимал его, проводя ладонью по его спине, и шептал что-то мягкое, как будто боялся разбудить его призрачную боль.       — Сонни, я здесь, — говорил он тихо, сжимая его ладонь. Голос его дрожал, но он продолжал. — Ты можешь сказать мне всё, что угодно. Или не говорить ничего. Просто... Я не уйду. Не оставлю тебя. Никогда.       Но в ответ он слышал лишь глухую, раздирающую тишину. Это молчание разрывало сердце Минхо на части. Он чувствовал, как пропасть между ними растёт, как Джисон погружается всё глубже, и сколько бы он ни пытался протянуть руку, она оставалась непринятой. Минхо не сдавался, но внутри него что-то трещало по швам. Каждый раз, когда он возвращался к себе, он позволял себе несколько секунд слабости — его плечи опускались, а голова склонялась, как будто вся тяжесть мира давила на него. Но ради Джисона он снова поднимался. Ради него он не мог позволить себе сломаться. Феликс видел, как Минхо из последних сил держится за его человека, который, казалось, отказывался быть спасённым. Он видел, как Джисон погружался в бездну горя, которая вытягивала из него всё, что у него было. И Феликс чувствовал, как его собственные крылья становились всё тяжелее, хоть и перья выпадали из них каждый день, оставляя за собой тонкую, едва заметную линию утраты.       Феликс знал, что не может ничего изменить. Это было худшее наказание для ангела — быть свидетелем разрушения, но быть не в силах его остановить. Он чувствовал боль Минхо, отчаяние Джисона, как если бы они проживали это через него. Каждый день Феликс отдавал свои силы, чтобы незримо поддерживать Минхо, оберегать его от собственных страхов, от его тени бессилия. Но внутри Феликса рос страх. Он больше не видел Хёнджина. Тот исчез, словно растворился, и Феликс не знал, что это значит. Сердца всё ещё бились в груди ангела, они бились в одном ритме, а значит, любовь между их людьми всё ещё существовала.       Однажды вечером, когда летний закат окрасил комнату тёплым золотом, Феликс посмотрел на Джисона, лежащего без движения. Его голос дрожал, но в нём была вся любовь и вся боль, которую ангел мог вложить в слова:       — Ты должен вернуться, Джисон, — прошептал он. — Ради него. Ради себя. Я знаю, как тебе больно. Я знаю, как это грызёт тебя изнутри. Но я прошу тебя... борись. Ради того, кто любит тебя. Ради тех, кто любил тебя. Ради нас.       Феликс наклонился ближе, его крылья дрогнули, и он едва ощутимо коснулся плеча Джисона, пытаясь передать ему всё тепло, что у него ещё осталось. Это было его клятвой, его обещанием — он не позволит Джисону исчезнуть в этом отчаянии. Даже если ему придётся отдать свои крылья, своё светлое предназначение, даже если ради этого он сгорит дотла.

***

      Феликс чувствовал, как воздух в комнате стал густым, словно его можно было резать ножом, пропитанным болью и отчаянием. Он стоял в углу, дрожа, его крылья, когда-то белоснежные и ослепительные, медленно опускались вниз, словно сломанные. Их некогда яркий блеск теперь напоминал мутный туман, а перья выпадали одно за другим, кружась в воздухе, прежде чем упасть на пол, беззвучно, словно умирающий шёпот. Обнажённая кожа крыльев алела от открывшихся ран, пульсирующая болью, словно каждый вздох — это ещё один удар по сердцу. Но настоящая боль исходила изнутри — из сердца, что разрывалось от собственного бессилия. Он был здесь, он видел их, он чувствовал каждую частицу их боли, но сделать ничего не мог.       Минхо сидел напротив Джисона. Его руки, которые всегда были источником тепла и поддержки, теперь сжаты в кулаки, так сильно, что костяшки побелели. Его голос, прежде тихий и мягкий, теперь звенел ледяной яростью. В этих словах плескалась боль, спрятанная за маской гнева. Гнев, который разрывал его самого, но, словно лавина, обрушивался на Джисона.       — Ты ведь снова это сделал, да? — голос Минхо сорвался, когда он заметил свежие пятна крови на рукаве Джисона. Его руки дрожали, но он пытался сдерживать себя. Эта дрожь не была слабостью, это была ярость, смешанная с отчаянием. — Чёрт возьми, Джисон! Сколько ещё это будет продолжаться? Ты вообще понимаешь, что ты делаешь с собой? Что ты делаешь с нами?!       Джисон сидел молча. Его глаза, когда-то горящие светом жизни, теперь были затянуты серой дымкой пустоты. Он смотрел в пол, будто глухой к словам, которые сыпались на него, но внутри него всё ломалось. Каждое слово Минхо было, как нож, вонзающийся всё глубже, но Джисон не сопротивлялся. Он только принимал это молча, позволяя себе быть уничтоженным.       Минхо больше не мог выдержать этой тишины. Она звенела в его ушах громче крика, оглушая его. Его собственная боль, его страх, что он теряет Джисона, вырвались наружу в виде слов, от которых он ненавидел себя.       — Ты даже не пытаешься! — почти закричал он, его голос дрожал на грани истерики. — Ты просто сидишь здесь, утопая в своей боли, будто это всё, что у тебя осталось! Но знаешь что? Я устал, Джисон! Я устал пытаться вытянуть тебя, когда ты даже не хочешь бороться! Если тебе плевать на себя, то хотя бы подумай обо мне! Подумай о нас!       Феликс едва сдержал вскрик. Он видел, как с каждым словом Минхо ранит Джисона всё сильнее, как всё внутри его человека рушится, превращается в бесчисленные осколки, которые он сам никогда не сможет собрать. Ангел чувствовал, как холод наполняет комнату, проникая в кости. Грустная энергия Хёнджина, неподвижного свидетеля, окутала пространство словно туман. Наверное, Хёнджин стоял в стороне и его взгляд был полон немого упрёка, но он молчал. Это был его крест — видеть, как его человек разрывает другого, и не иметь силы вмешаться. Наверное, он пытался дотянуться до Минхо, просить его остановиться, но слова ангела не могли достичь тех, кто был поглощён своими демонами.       Минхо резко поднялся. Стул скрипнул под ним, звук отразился эхом по комнате, разрывая тишину. Он отвернулся от Джисона, который всё так же сидел, словно окаменевший, не поднимая глаз.       — Делай что хочешь, Джисон, — холодно бросил Минхо, шагнув к двери. Его голос теперь звучал приглушённо, словно сам он выдохся. — Я так больше не могу.       Дверь захлопнулась, и в этот момент Феликс почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Ещё несколько перьев сорвались с крыльев, бесшумно упав на пол, словно пепел сгоревшей свечи. Ангел смотрел на Джисона, который остался совсем один. Его спина казалась такой хрупкой, его фигура — сломанной.       Джисон поднял голову, но его взгляд остался пустым. Феликс почувствовал его мысли — холодные, болезненные, как осколки льда, впивающиеся в его сердце.       — «Я жалею, что я есть в этом мире, — раздалось в сознании ангела. Эти слова были как удар. — Мне жаль, что я родился. Всё было бы проще, если бы меня не было. Даже Минхо больше не хочет видеть меня. Я просто лишний. Ненужный. Смысла больше нет. Был ли он?»       Феликс захрипел, его собственная боль смешалась с болью Джисона. Он сжал свои обнажённые, окровавленные крылья, пытаясь хоть как-то остановить эту волну отчаяния, которая затапливала его. Но ничего не помогало. Он упал на колени, его руки дрожали. Его дыхание стало прерывистым, словно само существование стало для него непосильным грузом. Он хотел закричать, но вместо этого из его глаз потекли слёзы, оставляя на полу светящиеся дорожки.       — Нет... пожалуйста, нет, Джисон, — прошептал Феликс, срываясь. Его голос был слабым, надломленным. — Ты не можешь так думать... ты не можешь уходить...       Он поднялся, дрожа, и сделал шаг вперёд, его крылья бессильно тянулись за ним. Он дотянулся до Джисона, осторожно положив руку на его плечо. Его пальцы светились тускло, как последние искры угасающего пламени.       — Ты не один, — прошептал Феликс. Его голос дрожал, но в нём звучала решимость. — Я здесь. Даже если ты не видишь меня. Даже если ты думаешь, что никому не нужен. Ты нужен мне. И я не позволю тебе уйти...

***

      А через неделю Феликс стоял на крыше, едва держа себя в руках. Рядом — Джисон, безмолвный и неподвижный, словно высеченный из мрамора. Лицо его было бледным, губы обветрились, а плечи и волосы покрылись тонким слоем снега. Морозный ветер со свистом прорывался между разрушенными кирпичами, ледяными иглами впиваясь в кожу. Феликс чувствовал, как холод выедал всё тепло, но это не имело значения. Ничто не имело значения.       Он понимал, что это конец.       Каждое движение Джисона, каждое его молчание в последние дни кричали о неминуемом. А теперь, когда они стояли здесь, на краю мира, ангел просто не мог поверить, что всё действительно подходит к финалу. Он пытался говорить, пытался найти хоть что-то, что могло бы остановить его человека, но слова застревали в горле. Слова казались бесполезными.       — Джисон, — прошептал он, но тот не реагировал.       Джисон смотрел вниз, на светящиеся огни города, которые казались ему далекими, как звёзды. Его лицо оставалось пустым, а глаза — безжизненными. Он дрожал, но не от холода. Он дрожал от той тьмы, что уже разъела его изнутри. Морозный ветер вдруг усилился, завывая с новой силой. Феликс почувствовал, как ледяной воздух будто рвёт его изнутри. Но настоящий холод пришёл, когда Джисон сделал шаг вперёд.       — Джисон! — закричал Феликс, его голос разорвал ночную тишину.       Но Джисон уже падал.       Время замерло.       Феликс бросился за ним, его крылья расправились, хоть и давно потеряли былую силу. Он бросился вперёд, его руки протянулись, пытаясь ухватиться за Джисона, за его плечо, за его руку, за хоть что-нибудь. Но они прошли сквозь него. Тело Джисона казалось неосязаемым, как дым, словно самого Джисона больше не существовало.       — Нет... нет, нет, нет! — отчаянно выкрикнул Феликс, его голос сломался, превращаясь в хриплый шёпот.       Он продолжал тянуться к своему человеку, но каждое движение приносило только больше отчаяния. Он не мог спасти его. Не мог удержать.       И тогда — удар.       Земля встретила их, как зверь, жадно разрывая всё, что падало с высоты. Звук столкновения был глухим и оглушающим, словно мир треснул пополам. Феликс почувствовал, как его собственное тело врезалось в землю. Асфальт оказался беспощадным. Его крылья, распахнутые в отчаянной попытке спасти Джисона, переломались. Перья вылетали с треском, как искры, некоторые из них слетели с плеч и легли на снег вокруг, словно разбитые звёзды. Боль разорвала его. Каждая кость будто взорвалась изнутри. Грудь сдавило, воздух вырвался из лёгких с болезненным хрипом. Крылья, некогда мощные и гордые, теперь лежали обескровленные, искалеченные, изломанные. Феликс попытался пошевелиться, но тело отказалось подчиняться.       Ангел лежал на холодном асфальте, чувствуя, как кровь пропитывает снег вокруг него. Мир вдруг стал невероятно тихим. Феликс не сразу осознал, что держит глаза закрытыми. Он боялся. Боялся увидеть то, что знал и так.       — Нет... прошу... — прошептал он, голос сорвался, превращаясь в нечто большее, чем просто мольбу. — Пожалуйста... не это, только не это.       Когда он наконец решился открыть глаза, первое, что он увидел, — это перья. Его собственные белоснежные перья, некогда олицетворение чистоты и света, теперь превратились в свидетельство трагедии. Они лежали разбросанными на снегу, их края были пропитаны алой кровью, которая всё ещё стекала, оставляя тёмные следы на белоснежной поверхности. Кровь. Её было слишком много. Снежный покров вокруг превратился в поле боли, где каждый оттенок алого кричал об утрате.       И потом он увидел его.       Феликс замер. Время перестало существовать. Его взгляд застыл на теле Джисона, который лежал перед ним, будто уснувший, с закрытыми глазами и лицом, что обрело странное, ледяное спокойствие. Но это не был сон. Это был конец. Феликс почувствовал, как внутри что-то сломалось. Сердце. То, что было связано с Джисоном. Оно больше не билось. Он вдруг понял, что эта связь, эта нить, связывающая их, исчезла. Оборвалась. Джисон ушёл. Навсегда.       — Нет... Джисон... — его голос прозвучал хрипло, дрожа. Эти слова разорвали тишину, но тишина не ответила. Она осталась холодной, равнодушной, как сама смерть.       Руки ангела дрожали, когда он попытался прикоснуться к Джисону, к его лицу, к его волосам, но снова наткнулся на ту же невыносимую преграду. Его пальцы прошли сквозь.       — Нет... пожалуйста... только не это... — шептал он, голос срывался, превращаясь в хрип.       Он попробовал снова, протянул руку, но ничего не изменилось. Ничего, кроме нарастающего чувства пустоты. Эта пустота росла внутри, вытесняя всё остальное, забирая последние остатки надежды.       — Джисон... — выдохнул он, и его голос оборвался.       Феликс зашёлся в беззвучном рыдании. Его тело содрогалось, крылья вдруг полностью осыпались — перо за пером, словно последние обломки его самого. Каждое упавшее перо горело ярче, чем холодный снег вокруг, но этот свет не приносил ни тепла, ни утешения.       Он был один.       — Это не должно было случиться, — прошептал он, его слова смешались с холодным ветром. Феликс склонился над Джисоном, его пальцы отчаянно скользили по воздуху, пытаясь найти хоть что-то, хоть малейшую частицу, к которой можно было бы прикоснуться. Но там не было ничего. Только пустота. Он хотел закричать, но из горла вырывались только слабые, сорванные звуки. Он хотел плакать, но не чувствовал ничего, кроме чудовищного холода, разъедающего его изнутри.       — Ты не должен был уходить, — снова произнёс он, но его голос стал шёпотом. — Почему ты оставил меня? Почему ты не дал нам шанс?       Снежинки продолжали кружиться, опускаясь на тело Джисона, застывшее в вечном покое, и на крылья Феликса, чья красота теперь была испорчена. Мороз впивался в кожу ангела, но он не чувствовал этого. Единственное, что он чувствовал, — это опустошение. Он опустил взгляд на снег перед собой, где лежали его окровавленные перья. Они были ярким напоминанием о том, что он не смог, что он опоздал, что он потерял. Феликс дрожащей рукой собрал несколько из них вместе со снегом, сжал в ладони, их острые кончики впились в кожу, но боль была слабой по сравнению с тем, что он чувствовал внутри.       — Прости меня... — прошептал он, и его голос растворился в ветре.       Он закрыл глаза, крепко прижимая перья к своей груди, словно они могли хоть немного согреть его разрывающуюся душу. Но они не могли. Ничто уже не могло.       — Прости... Прости меня... Пожалуйста... — голос Феликса дрожал, как хрупкая нить, готовая порваться под тяжестью его вины. Он чувствовал, как каждое слово эхом отдается в пустоте, где некогда билось сердце Джисона.       Руки дрожали, безнадёжно тянулись к снегу, теперь пропитанному кровью. Алые пятна на белоснежной поверхности напоминали разбросанные лепестки цветов — таких красивых и в то же время трагичных. Эти лепестки словно насмехались над ним, каждое пятно было обвинением, каждым своим существованием они кричали о его ошибке. Феликс опустился ниже, почти припадая к земле, и пальцы начали судорожно хвататься за этот снег, пытаясь собрать его, уничтожить, стереть хоть один жалкий след своей вины. Его руки, лишённые вствительности от ледяного холода, вжимались в снег, сминая его в комки, но тот рассыпался, предательски ускользая сквозь пальцы. Ему не спрятать это. Не исправить. Не стереть.       — Прости меня... — повторял он, сломленным голосом, снова и снова, как заклинание, как молитву, обращенную в пустоту. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий, и каждое новое извинение звучало тише, чем предыдущее, будто сама сила покидала ангела.       И вдруг он почувствовал энергию. Она была как слабая вспышка света в холодной темноте, почти незаметная, но ощутимая. Хёнджин. Он знал эту энергию, узнавал её из тысячи. Она была такой яркой, такой уверенной — но сейчас в ней сквозила паника. Хёнджин почувствовал, что сердце Джисона больше не бьётся. Феликс замер, всхлипы оборвались на полуслове. Энергия приближалась. Хёнджин оставил своего человека. Без сомнений, без раздумий, он бросил всё и полетел сюда. Феликс мог представить его — растрёпанные крылья, обжигающее чувство вины и отчаяния, врывающееся в его разум, которое гнало его вперёд. Но едва он почувствовал эту близость, едва ощутил, что Хёнджин рядом, его энергия исчезла. Оборвалась так внезапно, что Феликс вздрогнул. Хёнджин, вероятно, понял, что оставил своего человека, Минхо, одного. Он развернулся и улетел обратно.       И вновь — пустота.       Феликс, осознав, что остался один, снова припал к земле. Его пальцы царапали снег, оставляя неровные полосы. Он смотрел на кровь Джисона — эти лепестки, разбросанные по снегу, — и не мог удержаться от мыслей, что всё это должно было быть по-другому. Эти пятна, они должны были быть частью чего-то живого, красивого. Но теперь это было лишь трагедией.       — Прости... прости меня... — его голос стал шёпотом, он опустил голову, прижимая ладони к алому снегу. — Я подвёл тебя. Я должен был защитить тебя. Но я... я не смог.       Он снова потянулся к Джисону, но его руки снова прошли сквозь. И эта беспомощность, эта невозможность почувствовать, прикоснуться, удержать — она уничтожала Феликса медленно, но верно.       — Если бы я мог... вернуть всё назад... если бы я мог отдать всё, чтобы спасти тебя... — голос ангела сорвался на хрип.       Дыхание Феликса рвано вырывалось из груди, а руки с дрожью вжимались в снег, как будто он пытался ухватиться за что-то, чего больше не существовало. Он прижался щекой к холодному снегу, ощущая, как ледяные кристаллы впиваются в его кожу, но эта боль была ничтожной по сравнению с той, что раздирала его изнутри. Он хотел почувствовать Джисона. Хотя бы тень его тепла, хотя бы слабый отголосок его присутствия. Но снег был холодным. Лёд был безжизненным. И мир стал пустым.       — «Это моя вина...»       Феликс слабо взмахнул крыльями, отчаянно надеясь взлететь, сбежать, исчезнуть. Его душа кричала, требовала забвения, умоляла покинуть это проклятое место, где кровь его человека пропитала снег, как рассыпанные лепестки алых цветов. Но тело не подчинялось. Взмахи крыльев были бесполезны, словно что-то тяжёлое и невидимое приковало его к земле.       Он обернулся, чтобы увидеть причину своего бессилия, и мир застыл.       Те самые крылья, что когда-то были его гордостью, сияли белоснежным светом, что освещал даже самую глубокую тьму, теперь были уродливыми обрубками. Все перья исчезли. Не осталось ничего, кроме оголённых, израненных остатков, которые больше походили на обугленные ветви мёртвого дерева.       Феликс охнул, его горло перехватило от осознания.       — «Нет... Это не может быть правдой... Это невозможно...»       Но правда была перед ним. Крылья, его дар, его сущность — исчезли. Они превратились в бессмысленные обломки, которые больше не могли поднять его в небеса. Слёзы отчаяния, горячие и солёные, покатились по его лицу, сжигая кожу. Он закрыл глаза, его руки машинально потянулись к сломанным крыльям, как будто он мог что-то исправить. Но всё, что он ощутил — это боль. И это не была только физическая боль. Это было что-то большее, что-то разрывающее его сердце на части.       Он не мог улететь. Он не мог вернуться домой. Он не мог спасти Джисона.       — Душа...       Эта мысль ударила его, как молния. Если он не может забрать душу Джисона в небеса, тогда бездна заберёт его. Бездна, пожирающая души, уносящая их в вечное страдание, оставляющая их в кромешной тьме.       — Нет! — голос Феликса дрожал, срывался. — Нет, я не позволю... Я не позволю...       Его руки сжались в кулаки, ногти вонзились в ладони, пока он отчаянно боролся с собственным бессилием. Он смотрел на свои крылья, и мысль, ужасная и болезненная, пронзила его. Если он не может вернуть свои крылья, тогда он должен вырастить новые. А для этого...       Феликс замер, его ладони дрожали, когда он дотянулся до основания крыла. Кожа там была горячей, словно обожжённой изнутри, пульсирующая боль отдавала в каждую клетку его тела. Пальцы сомкнулись вокруг крепления перьев, холодные, липкие от пота и страха. Он чувствовал каждую жилу, каждую связку, которая соединяла крыло с его телом. Это была не просто часть его существа — это было всё, что внешне делало его ангелом.       Он сжал зубы и резко потянул.       Острая, разрывающая боль пронзила его, будто тысячи ножей одновременно вонзились в плоть. Мир перед глазами взорвался красными вспышками, дыхание перехватило, и крик вырвался из его груди — первобытный, нечеловеческий, как вопль существа, брошенного в Ад. Он полностью рухнул на снег, хватаясь за крыло, которое не поддавалось, не отрывалось. Боль расползалась по его телу, охватывая каждый нерв, каждую мышцу, превращая его в судорожно дрожащее существо. Слёзы заливали лицо, их горький вкус смешивался с кровью, которая начала капать с пальцев. Но он не мог остановиться. Как только он поднялся на колени, ангел снова схватился за основание крыла, его дыхание стало рваным, будто воздух больше не хотел проникать в лёгкие.       Он дёрнул сильнее.       Хруст. Звук, от которого его желудок сжался, а разум едва не помутился. Крыло поддалось, но только частично, словно напоминая, что этот процесс не будет ни быстрым, ни лёгким. Феликс почувствовал, как жилы внутри него буквально рвутся, как кости трескаются под натиском его усилий. Каждое движение было пыткой. Кровь хлынула сильнее, густыми, горячими потоками заливая его руки и плечи. Снег под ним пропитывался, смешиваясь с кровью Джисона, алый цвет растекался, контрастируя с белизной вокруг. Он дёргал снова и снова, истерично, в отчаянии, не чувствуя уже ничего, кроме боли.       Крыло было словно живым, словно цеплялось за его тело, не желая уходить. Сухой, раздирающий хруст эхом раздался в его сознании, когда он потянул с новой силой. В этот момент он почувствовал, как что-то внутри него окончательно ломается. Не просто крыло, а какая-то важная, фундаментальная часть его сущности. Боль стала оглушающей. Его тело билось в конвульсиях, руки больше не слушались. Но он продолжал. Он не мог остановиться.       Когда, наконец, крыло сорвалось, всё его тело охватило дикое жжение. Он рухнул лицом в снег, не в силах дышать, кровь залила всё вокруг. Но, несмотря на ужасное облегчение, внутри него не было ни радости, ни удовлетворения. Только пустота. Он снова приподнялся на коленях, его лицо перекосилось от боли, и его окровавленные пальцы потянулись ко второму крылу. Он не знал, сможет ли его тело выдержать ещё одну агонию, но он не остановился. Он больше не чувствовал себя живым, не чувствовал себя ангелом.       Когда он схватился за второе крыло, боль от первого рванула новой волной, заставляя его скрежетать зубами. Дрожащими пальцами он схватил основание, чувствуя, как мышцы поддаются под его натиском. Он потянул снова, с ещё большим отчаянием. Крик вырвался из его груди, эхом разлетаясь по пустоте. Крыло не отрывалось, словно насмехаясь над его попытками, словно напоминая, что он не сможет сделать это до конца. Феликс закрыл глаза, собрав все остатки сил, и дёрнул с новой яростью. Хруст был громче. Громче, чем в первый раз. Второе крыло отрывалось медленнее, мучительнее. Каждая связка рвалась с хриплым треском, наполняя сознание невыносимой пыткой.       Ангел больше не кричал — он просто захлёбывался собственными рыданиями, чувствуя, как его жизнь утекает вместе с кровью.       Когда второе крыло наконец оторвалось, Феликс рухнул на землю, лишённый сил, словно пустая оболочка. Холодный снег жадно впитывал горячую кровь, превращая его в багровое полотно, а ледяной воздух обжигал кожу, смешиваясь с горячими, хриплыми вдохами. Его тело дрожало, каждый мускул кричал от боли, но он уже не мог ни двигаться, ни кричать. Всё внутри него выгорело.       С трудом, сжав зубы от невыносимой боли, он перекатился на спину. Холодный снег мгновенно обжёг окровавленные раны на спине, проникая в открытые жилы и мышцы. Феликс закрыл глаза, издав болезненный стон, но не двинулся. Этот обжигающий холод был единственным, что могло хоть на миг притупить пульсирующую боль. Он лежал, раскинув руки, не чувствуя больше ничего, кроме того, как его кровь медленно стекает в снег, оставляя за собой тёмные алые потёки. По обе стороны от него, словно тени прошлого величия, покоились его оторванные крылья. Лишь глубокие рваные раны и алые следы на снегу напоминали, что они больше не его часть.       Он повернул голову, глядя на эти крылья. На мгновение в его сознании мелькнула мысль, что ничего не изменилось. Что он всё ещё нормальный ангел. Что он всё ещё способен летать. Но это была ложь. Глядя на крылья, он видел только то, что отдал. Всё, чем он был, всё, кем мог быть. И всё это ради одной единственной цели. Феликс прикрыл глаза, его губы шевельнулись, выдыхая слова, едва слышные в мёртвой тишине: «Джисон... Я обязательно спасу твою душу».       Снег продолжал падать, укрывая его раны и крылья, как саван, скрывающий боль, страдание и жертву. Он закрыл глаза, чувствуя, как мир погружается в тишину. Боль осталась, но вместе с ней пришла пустота. Но Феликс знал, что, если ему придётся сжечь всё вокруг, если придётся разорвать небо и землю — он сделает это. Ради него.       Ради своего человека.       Ради своего Джисона.

***

      Феликс бесшумно следовал за Минхо, словно забытая тень, вечно привязанная к человеку, который уже даже не замечал её. Каждый шаг Минхо отзывался гулким эхом в ангельском сознании, словно раскат грома в пустоте. Его плечи были тяжёлыми, они казались каменными, будто вся тяжесть мира лежала на них, давила, ломала. Взгляд был прикован к земле, а она, казалось, дрожала под его ногами, покрытая тонкой пеленой снега, с которой смешивались грязь и остатки жизни. Феликс смотрел на его осунувшееся лицо, на измождённую фигуру и чувствовал это слабое, едва ощутимое биение сердца в своей груди — призрачный остаток их связанной энергии. Это биение, которое раньше приносило утешение, теперь стало болезненным напоминанием. Он слышал его не как ритм жизни, а как удар колокола. Только одно сердце. Только одно, хотя когда-то их было два. А теперь... Теперь Феликс ощущал лишь зияющую пустоту там, где должен был быть ещё один свет.       Ангел всё пытался почувствовать Хёнджина, хотя бы слабый отблеск другого ангела, который всегда был неподалёку от своего человека. Но даже это оказалось невозможно. Хёнджин будто исчез. Или просто стал недосягаемым, отрезанным от него так же, как и Минхо от Джисона. Связь между ними была разорвана, и эта пустота угрожала поглотить всё, что осталось внутри Феликса.       Минхо двигался, как марионетка, чей кукловод давно покинул сцену. Его движения были резкими, механическими, без тени жизни. Всё, что он делал, казалось обречённым на разрушение, но он продолжал, потому что, возможно, это было единственное, что ещё держало его здесь. Его руки работали, его тело двигалось, но в его взгляде была лишь бесконечная пропасть. Феликс смотрел, как он берёт деревянные панели для урны, как с болью и осторожностью оборачивает её белоснежной тканью, будто это не прах, а тело, которое он боялся повредить. Словно Джисон всё ещё был здесь, живой, спящий, хрупкий. Ангел видел, как трясутся руки Минхо, но он продолжал, упрямо, без остановки, потому что остановка означала бы разрушение.       Феликс хотел заговорить. Хотел хотя бы попытаться коснуться его, успокоить, прошептать, что он спасёт душу Джисона. Но даже если бы слова нашлись, они застряли бы в его горле. Он был мёртв в этом мире, так же, как был мёртв Джисон. Всё, что вырывалось из его сущности, — это тишина.       Минхо вдруг замер. Его взгляд упал на фотографии. На одной из них Джисон сиял своей неподдельной улыбкой, обнимая всех котов в доме Ли и смеясь так, будто ничего в этом мире не могло его сломить. Это была его искра, его жизнь, то, что делало Джисона Джисоном. И теперь это исчезло. Минхо провёл дрожащим пальцем по стеклу рамки, его глаза наполнились слезами, но он отчаянно пытался сдержать их. Он стиснул зубы, почти до боли, и выдавил из себя слова, каждое из которых казалось ножом, режущим воздух:       — Ты бы хотел, чтобы это было красиво, да? — его голос был хриплым, надломленным. — Я сделаю так, чтобы всё прошло идеально. Чтобы ты был там, где хотел быть. Вместе с твоей семьёй, Сонни…       Последнее слово сорвалось почти шёпотом, как мольба, как крик, который не смог вырваться наружу. Феликс чувствовал, как что-то в нём ломается, трещит, словно его сущность не выдерживает этой сцены. Это было хуже любого наказания, которое он мог бы понести. Смотреть, как Минхо пытается быть сильным, когда его душа уже разорвана в клочья.       Когда урна была готова, Минхо взял её в руки, прижал к груди так, будто это была последняя часть Джисона, которая осталась у него. Его плечи дрогнули, но он продолжал стоять, не позволяя себе ослабеть. Его губы дрожали, но он всё ещё не произносил ни звука. Он повернулся и направился к двери. Феликс следовал за ним, чувствуя, как каждый шаг истощает остатки света в нём самом. Казалось, что Минхо медленно умирает.       Тишина давила, как груз, который невозможно сбросить. Она наполнила каждый уголок этого мгновения, врезаясь в их сердца и оставляя раны, которые никогда не заживут. Казалось, даже сама природа притихла, будто боялась потревожить это горе. Феликс шёл рядом с Минхо, но чувствовал себя бесполезным. Его присутствие было ничем. Человек вдруг остановился. Его взгляд, усталый и потухший, поднялся к небу. Звёзды мерцали слабо, их свет был далёким и холодным, как воспоминание, к которому больше невозможно прикоснуться. Он медленно выдохнул, словно собираясь с духом, и прошептал: «Прости меня».       Этот шёпот пронзил Феликса сильнее любого крика. Он чувствовал, как эти слова эхом отдаются внутри него, разрывая на части. Внутри всё трещало и ломалось, словно его собственная сущность была крепко связана с болью Минхо. Он сжал руки в кулаки, почувствовал, как пальцы дрожат от ярости и отчаяния. Он хотел закричать. Хотел вытянуть Минхо из этого болота горя, встряхнуть его, заставить почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Но все слова оставались несказанными. Голос ангела, некогда такой уверенный и сильный, был бы бесполезным. Всё, что он мог сейчас, — это смотреть, как человек перед ним медленно ломается.       Минхо стоял, не двигаясь, его плечи слегка подрагивали. Он не плакал. Слёзы словно иссякли давно, оставив за собой лишь пустоту, которая разъедала его изнутри. Его губы едва заметно шевелились, без конца повторяя извинения. Феликс хотел протянуть руку, хотя знал, что это ничего не изменит. Он хотел коснуться Минхо, хотя понимал, что тот не почувствует этого. Всё вдруг стало таким хрупким. Надежда, которая раньше так ярко светилась, теперь была всего лишь слабым отблеском на горизонте. И всё, что оставалось Феликсу, — это надеяться, что однажды, когда этот кошмар закончится, когда боль утихнет, Минхо снова сможет почувствовать себя живым. Больше всего ангел не хотел, чтобы этот человек страдал, а вместе с ним и его ангел-хранитель, Феликс знал как это больно.       Как вдруг ангел почувствовал слабый импульс в его спине, почти незаметный, как лёгкий укол иглы, заставил его на мгновение задержать дыхание. Он хотел было проигнорировать его, подумав, что это просто ощущение от ещё свежих ран, но в следующую секунду что-то словно взорвалось внутри него. Мощная волна боли накрыла его с головой, лишив способности дышать, двигаться, думать. Колени разбились об асфальт, когда его ноги подкосились, и Феликс рухнул, не в силах больше сопротивляться. Весь мир вокруг него словно исчез, остались только боль и тьма. Она пробежала по каждому нерву, вспыхивая яркими огнями агонии, но её эпицентром была спина. Именно там, между лопатками, всё пульсировало, горело, словно его тело разрывали изнутри.       Он сдавленно вскрикнул, звук был хриплым, почти нечеловеческим. Его пальцы царапались об асфальт, ногти срывались в кровь, но ничто не помогало отвлечься от боли. Горячий пот покрывал его лицо, сползая каплями на холодный камень. Он с трудом поднял голову, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но лёгкие будто отказались работать — каждый вздох был болезненным, словно его грудь сжимали железные тиски. Потом боль сосредоточилась. Она будто собралась в одну точку между лопатками, и Феликс почувствовал, как что-то начало вырываться из его тела. Сначала это было похоже на маленькие иглы, медленно пробивающие его кожу, но вскоре иглы превратились в огромные шипы, которые протыкали его насквозь, выворачивая всё изнутри. Он зажмурился, а слёзы, вырывавшиеся сами по себе, стекали по его щекам.       Казалось, это длилось вечность. Кости в его спине трещали, будто их ломали, затем вновь собирали и снова ломали. Кровь сочилась из порванной кожи, горячая, обжигающая. Каждая клетка его тела горела, сопротивляясь этому процессу, но не имея сил остановить его. Феликс согнулся, опустившись грудью на землю, пока новый прилив боли не заставил его выгнуться дугой. Его губы сжались, и он прикусил их до крови, лишь бы не закричать снова, но крик всё равно сорвался, разрывая ночь своим отчаянием.       Он почувствовал, как что-то наконец прорвалось наружу. Острый, холодный воздух обдал свежую рану, и боль вспыхнула с новой силой. Кровь текла по его спине, горячими каплями стекая на одежду, пропитывая её насквозь. Первое перо появилось медленно, как нож, протискивающийся через рану. За ним последовало второе, третье... Крылья разрастались, каждое новое движение заставляло Феликса корчиться от боли, будто кто-то насильно вытаскивал их из его тела. Ему даже на секунду показалось, что вырывать крылья тогда, в ту ночь, было и в половину не так мучительно, как выращивать новые. Разрушение всегда легче, чем создание. Его дыхание стало рваным, хриплым. Лицо было перекошено в гримасе боли, а глаза затуманены слезами. Казалось, тело вот-вот сдастся, рухнет, не выдержит этой муки, но процесс продолжался. Крылья медленно пробивались наружу, как тяжёлый груз, который не мог быть остановлен.       Когда последний шип боли пронзил его спину, и крылья полностью раскрылись, мир словно застыл на мгновение. Прекрасные белые крылья, испачканные каплями крови, вдруг засветились ярким золотым светом, озаряя ночное небо. Их сияние напоминало рассвет, прорывающийся сквозь густую темноту. Каждое перо переливалось, будто соткано из света и небесной чистоты. Глаза Феликса, до этого тусклые и потухшие, вспыхнули ярким изумрудным светом. Этот свет был глубоким и всепроникающим, словно мог заглянуть в самую суть вселенной. Он осветил влажный асфальт вокруг, отражаясь в лужах дождевой воды и создавая ощущение, будто сама земля дрожит от величия момента.       Однако вместе с этим невероятным проявлением силы пришла полная беспомощность. Измотанный до предела, Феликс рухнул на землю, его тело с глухим звуком ударилось об асфальт, а затем он опустился лицом вниз. Влажный и холодный асфальт принял его истощённое тело, впитывая в себя капли крови, что продолжали стекать с новой плоти его крыльев. Ангел лежал, полностью опустошённый, неспособный даже пошевелиться. Ещё несколько секунд его сознание фиксировало только тяжёлое дыхание и слабое, но отчаянное биение сердца, это было его собственное, что чаще всего молчало. Каждое сокращение давалось с трудом, будто тело сопротивлялось, не понимая, как продолжать жить после такой боли.       Пылающий золотой свет его крыльев начал постепенно угасать, сменяясь слабым, едва заметным мерцанием. Но даже это мерцание казалось чем-то непостижимым, почти божественным. Жжение в спине всё ещё не покидало его, но острая боль наконец отступила, оставив за собой лишь горькое послевкусие пережитого. Феликс не знал, как долго он пролежал там, глядя в звёздное небо, которое теперь казалось ещё дальше, чем прежде. Светлые звёзды мерцали высоко, холодные и бесстрастные, словно наблюдали за его агонией, не вмешиваясь. Он пытался понять, должно ли это принести облегчение или окончательно уничтожить его. Крылья, эти величественные и ослепительные символы небесной силы, теперь были с ним вновь, но их тяжесть ощущалась не только на спине. Это была тяжесть ответственности, воспоминаний и боли, которую он носил внутри.       Ангел закрыл глаза, позволяя себе на мгновение забыть обо всём. Земля под ним была холодной, а он сам – обессиленным, но внутри, где-то глубоко, теплился крохотный огонёк надежды.

***

      Минхо стоял перед стеной, на которой уже покоились три урны. Их холодный мрамор блестел в тусклом свете, словно насмехаясь над его болью. Его руки дрожали, когда он медленно поднял четвёртую урну. Она казалась тёплой на ощупь, как будто всё ещё хранила остаток тепла человека, которому принадлежала. Джисон. Минхо закрыл глаза, позволив себе один последний момент сдержанного дыхания. Затем он поднёс урну к губам, его прикосновение было мягким, почти невесомым, словно он целовал самого Джисона, прощаясь в последний раз.       — Прости меня, — прошептал он еле слышно, слова едва слетели с его губ, растворившись в гнетущей тишине.       Он аккуратно поставил урну рядом с другими, на заранее приготовленное место. Минхо выпрямился, но его взгляд остался прикован к этой части его души, теперь навечно заключённой в холодный камень. Он будто застыл, лишённый сил, лишь облокотился о стену, стараясь не позволить себе окончательно упасть. Позади него Феликс медленно опустился на пол. Его тело было слишком измождённым, крылья раскрыты, тяжело опущены к земле. Они всё ещё болели, но сложить их было невозможно — слабость пробивала каждую клетку его существа. Он молча наблюдал за Минхо, чувствуя его боль почти так же остро, как свою собственную. Это была не та боль, что разрывает тело, а та, что разрушает душу.       Прошли часы. Тишина заполнила комнату, смешиваясь с дыханием Феликса и напряжённым молчанием Минхо. Внезапно, словно вспышка молнии, что-то странное ударило ангела. Его глаза широко раскрылись, а перед взором замелькали образы.       Минхо сидел в баре, одинокий, окружённый незнакомыми лицами. Его взгляд был пустым, а бокал в руке наполовину пуст. Затем сцена изменилась. Минхо за рулём, темнота ночи окружает его, фары автомобиля едва освещают дорогу. И вот — удар. Громкий, резкий, непримиримый. Машина врезалась в дерево с такой силой, что Феликс инстинктивно вскрикнул, его сердце словно оборвалось. Видение исчезло так же быстро, как появилось, оставив после себя тяжёлую пустоту.       Феликс снова взглянул на Минхо, которого покинет жизнь уже этой ночью. Его глаза наполнились глубокой болью, искажённой отчаянием. Он почувствовал, как его душа разрывается, глядя на этого человека, который, несмотря на всю свою любовь, теперь был готов разрушить себя.       С трудом поднявшись на ноги, Феликс сделал несколько шагов вперёд. Его тело дрожало, каждое движение давалось с трудом, но он не мог позволить себе остановиться. Он подошёл к Минхо и обвил его руками, крепко прижимая к себе. Его руки, как и ожидалось, прошли сквозь, не встречая сопротивления. Но Феликс не обращал на это внимания. Он просто держал его, будто пытался согреть, защитить, спасти от самого себя.       — Спасибо, — прошептал он, и его голос был полон любви и печали. — Спасибо за то, что ты был с Джисоном, за то, что вырвал его из одиночества. Ты подарил ему то, что никто другой не мог дать. Настоящую любовь.       Его слова растворились в воздухе, но отчего-то Феликс знал, что Минхо их услышит, хоть и не осознает этого. Он закрыл глаза, чувствуя, как горячие слёзы скатываются по его щекам, и продолжал держать его, несмотря ни на что. Ведь это была единственная возможность сказать человеку всё то, за что он был так благодарен.

***

      Феликс остался в одиночестве на холодном полу перед колумбарием. Его крылья, раскинувшиеся вокруг, казались почти осязаемыми в тишине, как будто они сами пытались обнять эту невыносимую пустоту. Его взгляд был прикован к урне с прахом Джисона — человека, который был для него всем. Время потеряло своё значение, словно застыло вместе с ним в этом месте, полном чужого горя и его собственного отчаяния. Но вдруг Феликс ощутил что-то странное. Лёгкий, почти неуловимый порыв коснулся его сущности. Шаги. Они эхом отдавались в его душе, пробивая её, словно молнии в безлунной ночи. Эти шаги были другими. Важными. Невероятно важными. Его сердце сжалось, когда он резко обернулся, словно боялся, что это окажется лишь иллюзией.       И он замер.       К нему шёл Джисон. Вернее, его душа. Она светилась мягким, тёплым сиянием, которое казалось слишком нереальным в этом мире, полном боли и утрат. Джисон выглядел так же, как и в свой двадцать один год, но что-то изменилось — в его глазах больше не было страха. Это был человек, нашедший покой, избавленный от тягот, которые так долго держали его в плену.       Феликс моргнул, не веря своим глазам. Его дыхание сбилось, и он почувствовал, как его ноги стали ватными. Он поднялся на дрожащих ногах, сделал один шаг, затем ещё один. Неуверенность наполнила его движения, но это длилось лишь мгновение.       Его шаги перешли в бег.       Ангел стремительно сократил расстояние между ними, его крылья полностью расправились в порыве, как будто готовились взлететь. Когда он достиг Джисона, его руки сомкнулись вокруг него, и в этот момент Феликс замер. Его руки не прошли сквозь. Он действительно мог держать его. Это было не видение, не иллюзия, не отчаянная мечта. Он чувствовал его. Тепло, которое исходило от души Джисона, было настоящим, осязаемым, заполняющим каждый уголок его израненного сердца. Джисон ответил на его объятие. Его руки коснулись Феликса, словно он тоже боялся, что тот исчезнет. Они стояли так, не в силах произнести ни слова.       Джисон слегка улыбнулся, его душа, казалось, светилась ещё ярче.       — Я нашёл тебя, Феликс, — тихо произнёс он, его голос был таким знакомым, таким любимым.       Когда Джисон произнёс его имя, Феликс замер. Это простое слово — его имя — прозвучало так нежно, так искренне, что все звуки мира будто исчезли. В тот момент его сущность затрепетала, как слабый свет свечи в ветре, только свет этот был не из-за страха, а от чего-то гораздо глубже. Имя, произнесённое Джисоном, звучало как возвращение к жизни, как обещание, что всё не было напрасно. Феликс ощутил, как его сердце, которое так долго было холодным, словно камень, начало медленно согреваться. Его душа отзывалась на каждую интонацию голоса Джисона, как будто вспоминая, что значит быть жиживым Собственное имя, которое он слышал бесчисленное множество раз, теперь звучало иначе. Оно было пропитано теплом, которое Феликс уже давно считал утраченным.       Тяжесть его крыльев, боли, что терзали его сущность будто веками, вдруг отступили, растворяясь в этом одном мгновении. Он почувствовал, как что-то внутри него, что было сломано, начало срастаться. Джисон назвал его по имени, и в этом звуке не было ни боли, ни упрёка, ни печали — только свет и любовь. Слёзы текли по щекам Феликса, но он не пытался их остановить. Это были слёзы не отчаяния, а чего-то, что он почти забыл. Счастья. Тихого, почти болезненного, но такого настоящего счастья. Его крылья дрогнули и опустились, словно смирились перед этой новой реальностью, где он снова может чувствовать. Всё внутри него звенело от переполнявших эмоций, и Феликс только крепче обнял Джисона, будто боялся, что тот снова исчезнет.       Это было как рассвет после долгой ночи — первый луч света, разрывающий бесконечную тьму. Имя, произнесённое голосом, который он думал, что больше никогда не услышит, стало для него музыкой жизни. И в этом звуке было обещание, что теперь всё будет иначе. Даже если они находятся на границе миров, даже если это лишь душа Джисона, для Феликса это был новый шанс — шанс снова побыть немного рядом.       Затем Феликс почувствовал лёгкую дрожь в своих крыльях, едва заметное подрагивание, которое вскоре стало сильнее. Это был знак, который он не мог игнорировать: небеса звали их, словно ждали слишком долго, чтобы наконец принять их обоих. Его сердце ёкнуло, разрываясь между желанием остаться в этом моменте навсегда и осознанием, что их путь лежит выше, туда, где их уже заждались.       Он медленно поднял взгляд на Джисона, его голос звучал тихо, но уверенно: «Нам нужно улетать».       Джисон смотрел на него с мягкой улыбкой, в его глазах светились тепло и покой. Он не произнёс ни слова, но его кивок был настолько красноречив, что не оставлял сомнений. Он обнял Феликса крепче, словно чувствуя, что это мгновение станет их первым шагом в новую вечность. Феликс сжал его в ответ, прижимая ближе, словно боялся, что если ослабит объятия хоть на миг, то потеряет Джисона снова. Его крылья, словно откликаясь на зов небес, начали раскрываться полностью, их белоснежные перья искрились, отражая свет. Он сделал пробный взмах, чувствуя, как воздух мгновенно подхватил их. Это было почти неожиданно — новые крылья, которые ещё недавно приносили только боль, теперь казались частью него, словно всегда принадлежали его телу. Боли больше не было, только лёгкость, только сила.       Феликс взглянул на Джисона ещё раз, чтобы убедиться, что он готов. Но Джисон смотрел только на него, в его глазах не было ни капли страха, ни капли сомнений. Только доверие. Только любовь. Ангел сделал ещё один взмах, и земля начала отдаляться. Сначала медленно, осторожно, как будто он вновь учился летать, но с каждым взмахом крыльев всё становилось увереннее. Воздух обнимал их обоих, проникая в каждую частичку их сущности, очищая, наполняя светом. Феликс чувствовал, как его сердце, некогда разбитое на миллионы осколков, теперь было целым. Джисон был здесь, с ним, и ничего другого больше не имело значения. Впервые за долгие века он чувствовал свободу. Свободу быть собой, свободу лететь, свободу любить.       Они поднимались всё выше, оставляя мир позади. Ветер ласково трепал их волосы, а свет вокруг становился всё ярче. Феликс чувствовал, как небеса раскрываются перед ними, как ждут их возвращения. Когда они наконец прорвались через облака, Феликс почувствовал, как его душа наполнилась покоем. Это был не просто полёт. Это был новый путь, новый дом, где они оба, наконец, найдут своё место. Он сжал Джисона ещё крепче, и крылья, казалось, светились ярче, как отражение их любви и силы, которая связала их навсегда.       Феликс не успел даже толком осознать, как всё происходящее вдруг стало меняться. Он почувствовал, как цепляющаяся за него душа Джисона ускользает, оставляя за собой лёгкое тепло и свет, словно прощальное прикосновение. Феликс знал, что его человек отправился на своё место в небесах, туда, где ему было уготовано быть. Он хотел радоваться за него, хотел улыбнуться, но внутри вдруг разлилось странное, колкое чувство пустоты, как будто что-то важное вновь было вырвано из его сущности. Но прежде чем он успел разобраться в своих эмоциях, ангела охватило другое. Словно невидимая рука позвала его вверх, и это было так внезапно, что Феликс замер. Он почувствовал Зов. Зов Творца. Это было так неожиданно, что его крылья невольно затрепетали, словно от страха или предчувствия.       Феликс поднялся на облако, которое мерцало мягким светом, и как только он ступил на него, перед его глазами развернулось видение. Он видел Джисона и Минхо. Они выглядели старше, мудрее, слишком взрослыми, чтобы это была реальность. Они сидели на скамейке в каком-то дворе, а вокруг них суетились коты. Минхо смеялся, протягивая кусочек еды неуклюжему рыжему котёнку, а Джисон, улыбаясь, гладил серого кота. Их лица светились счастьем, простым и искренним, будто они нашли покой и радость в обычных вещах. Феликс замер, ощутив как тепло видения на секунду разлилось в его груди, но затем оно внезапно рассеялось, исчезло, как хрупкий сон. И вместе с этим тёплым чувством внезапно на его плечи рухнула тяжесть. Тяжесть вины.       Он почувствовал, как нечто обвивает его ноги, холодное и тяжёлое. Он резко опустил взгляд и понял, что это цепи. Они сковывали его ноги, словно хотели полностью подавить его, лишить свободы. Паника захлестнула Феликса, но прежде чем он успел что-либо предпринять, раздался Голос. Феликс не видел Творца, но слышал Его голос в своей голове. Голос был не гневным, но тяжёлым, проникающим прямо в душу.       — Ты подвёл своего человека, Феликс. Джисон должен был жить. Его смерть была написана судьбой иначе. Но ты, ангел, не спас его, когда он больше всего нуждался в тебе. Ты нарушил своё предназначение.       Слова врезались в его сущность, оставляя внутри холодную, раздирающую пустоту. Феликс открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что он сделал всё, что мог, но слова застряли в горле. Потому что он знал — Творец был прав. Ангел делал недостаточно. Из-за его ошибки умер Джисон, умрёт Минхо, загубится Хёнджин.       Ноги сковали ещё сильнее, и Феликс ощутил, как его тянет вниз. Облака под его ногами начали рассеиваться, и он внезапно понял: небеса больше не хотят его. Творец больше не хочет видеть своего ангела.       — Нет... — прошептал он, но было уже поздно.       Феликс падал. Его расправленные крылья, сияющие в ослепительном золотом свете, тщетно искали воздух, стремясь поймать поток ветра, который мог бы его поднять. Но это было бесполезно. Небеса отвергли его, и теперь его ноги, опутанные тяжёлыми цепями, тянули его вниз, всё дальше от того света, который когда-то был его домом. Ветер резал лицо, его холод проникал в самую душу, пока перед глазами стремительно менялись серые тучи, постепенно уступая место густой, непроглядной тьме. Свет небес становился всё дальше и дальше, пока не исчез совсем, оставляя ангела в полной безысходности.       Он врезался в воду с глухим всплеском, словно разбив зеркало, за которым скрывалась ледяная бездна. Холод обрушился на него мгновенно, как тысячи ледяных игл, пронзая его тело. Феликс рефлекторно распахнул глаза, но всё, что он видел, — это бездонная глубина вокруг, тёмная, чужая, будто сама вода стремилась поглотить его навсегда. Он пытался шевельнуться, но цепи на ногах тянули его вниз. Они звенели приглушённо, сталкиваясь друг с другом, каждый звук эхом раздавался в его сознании. Феликс чувствовал, как тяжесть металла впивается в кожу, как будто цепи ожили, становясь частью его сущности, частью его вины. Его крылья всё ещё светились. Даже под водой, в мраке, они излучали мягкий, золотистый свет, который отражался на колеблющейся поверхности воды над ним. Это было единственное, что оставалось от его былой сущности, единственное, что напоминало ему о том, кем он был. Но теперь этот свет казался чуждым, ненужным, словно издевательством.       Вода была холодной и плотной. Феликс чувствовал, как она обвивает его тело, заполняя всё пространство вокруг, проникая в лёгкие, затрудняя дыхание. Он попытался взмахнуть крыльями, подняться, вырваться из этой бесконечной глубины, но цепи на ногах не давали ему возможности. Он боролся, хотя силы стремительно покидали его.       Свет от его крыльев постепенно начал меркнуть. Казалось, сама вода поглощала его, гасила остатки света, который когда-то озарял небеса. Феликс закрыл глаза. Он больше не сопротивлялся. Всё, что он чувствовал, — это боль, не физическую, но душевную, раздирающую его изнутри. Боль от осознания, что он подвёл Джисона, подвёл Минхо, подвёл Хёнджина, подвёл Творца, подвёл самого себя.       Он падал, всё глубже и глубже, пока дно, казалось, не стало приближаться. В один момент он ощутил тишину в своей груди — сердце Минхо перестало биться. Темнота окружала его, обнимала, обещая конец, освобождение. Но Феликс знал, что это не будет освобождением. Это будет вечным падением, вечным заключением в собственной вине и утрате. Его крылья, едва светящиеся, слабо дрогнули в последний раз, прежде чем замереть. Он открыл глаза в глубинах тёмной воды, ощущая, как тяжесть цепей продолжает тянуть его вниз. Казалось, спасения не было, и всё, что оставалось, — это исчезнуть в вечной бездне. Но вдруг, сквозь толщу воды, он заметил нечто странное. Лестница. Простая, железная, с проржавевшими ступенями, тянулась вверх, исчезая в темноте. Она выглядела чужеродной, как нечто, что не должно быть здесь, но в то же время она излучала слабый свет, словно давала надежду.       Феликс потянулся к первой ступени, его пальцы дрожали от холода и усталости, но он сжал её, почувствовав металлический холод под ладонями. Руки скользнули, но он снова ухватился за неё, изо всех сил цепляясь за этот шанс. Подъём был медленным. Каждое движение давалось с трудом, как будто вода становилась всё плотнее, а цепи на ногах тянули вниз сильнее. Он поднял одну руку, затем другую, подтянулся на несколько ступеней вверх, но его сила угасала. Цепи на ногах глухо звенели, их тяжесть словно становилась его частью, неотделимой и вечной. Однажды, не удержавшись, он сорвался, и его тело вновь погрузилось в бездну. Вода ударила в лицо, дыхание сбилось, но он, скрежеща зубами, снова схватился за лестницу.       Каждый шаг вверх казался вечностью. Руки кровоточили от разорванной кожи, ступни сводило судорогой, а лёгкие жгло от напряжения. Но Феликс не останавливался. В голове звучал голос, его собственный, но тихий и упрямый: «Вперёд. Только вперёд». Он снова упал, ударившись боком о ступень, но даже тогда его пальцы не разжались. Он рывком поднялся чуть выше. Иногда казалось, что лестница бесконечна, что вершины не существует, и всё это лишь иллюзия. Но он продолжал. С каждым шагом вверх вода становилась чуть теплее, чуть светлее, а тяжесть цепей начинала ослабевать.       Наконец, Феликс вытянул руки и почувствовал воздух. Холодный ветер пронёсся по его коже, подгоняя его последние усилия. Сжав зубы, он подтянулся ещё раз, затем ещё, и вдруг оказался на твёрдой земле. Он рухнул на колени, а затем полностью лег, распластавшись на суше. Его крылья медленно раскрылись, освещая тёмное небо слабым золотистым светом. Тело дрожало от усталости, лёгкие наполнялись таким привычным и забытым воздухом, а сердце стучало в рваном ритме. Феликс лежал, глядя в пустоту, пока над ним дни сменяли ночи. Солнце вставало, затем исчезало за горизонтом, уступая место звёздам и луне. Он не двигался, не говорил, просто смотрел, как мир продолжает идти вперёд, несмотря на его боль. Ветер играл с перьями его крыльев, напоминая о том, что жизнь всё ещё жива в нём, что его свет, хоть и тусклый, но всё же не погас.

***

      Туман обволакивал лес, густой и серый, он казался живым, словно пытался остановить Феликса, замедлить его шаги. Ноги ангела, обременённые звенящими цепями, с трудом поднимались по тропе. Капюшон его мантии был натянут так низко, что скрывал лицо, а под тяжёлой тканью спрятались крылья, которые больше не могли поднять его в воздух. Крылья, которые некогда сияли светом небес, теперь казались бесполезным грузом, опущенным и обессиленным. Каждый шаг отзывался болью в израненном теле, и даже тишина леса давила на него, словно напоминая о пустоте внутри. Ангел шёл, никуда не спеша, лишь вперёд, как будто знал, что должен добраться до конца этого пути, даже если его собственное сердце разорвётся по дороге.       Он внезапно остановился. Перед ним, среди серой земли и мёртвых веток, что-то выделялось. Одинокий цветок, красный, как кровь, рос посреди этого безмолвного леса. Яркий и живой, он казался чем-то чуждым и одновременно болезненно знакомым. Феликс долго смотрел на него, будто не веря своим глазам, а затем медленно снял капюшон. Ветер пробежался по его лицу, открывая черты, покрытые тенью страдания. Глаза ангела устремились на цветок, и, словно молния, его накрыла мысль. Красный, столь яркий и упрямый среди мрака, он напоминал Джисона. Его Джисона. Феликс сделал неуверенный шаг вперёд, потом ещё один, но его колени подкосились, и он упал на землю перед цветком.       Он подогнул одно колено и его щека прикоснулась к холодной земле. Земля была влажной, как будто сама природа разделяла его боль, принимая его в свои объятия. Феликс дышал тяжело, его расправленные крылья дрожали, поражённо опустившись. Эта мысль о Джисоне, об утраченной жизни, об утраченной любви, пронзила его насквозь.       Тёплая слеза скатилась по его щеке и впиталась в землю. Его пальцы медленно потянулись к цветку, но остановились на полпути. Он не мог прикоснуться. Этот цветок был слишком прекрасен, слишком похож на него, на того, кого он потерял. В этот момент мантия, что защищала ангела от сил тьмы, начала рассеиваться. Она исчезла, словно испарилась в воздухе, оставив Феликса незащищённым перед всей своей болью, перед всеми своими потерями. Его руки безвольно упали на землю, цепи на ногах тяжело звенели, но он даже не замечал их больше.       — Джисон... — тихо прошептал он, едва слышно, словно этот звук был для него запретным. Его голос дрожал, ломался под тяжестью эмоций, которые он так долго пытался сдерживать.       Феликс остался лежать, прижавшись щекой к земле, напротив этого красного цветка, его крылья бессильно распростёрлись по холодной земле. Он не знал, сколько времени прошло — мгновения или вечность. Только боль была его спутником, только память о том, кого он потерял, и этот одинокий цветок, который смотрел на него так же упрямо, как Джисон когда-то смотрел на этот мир.       Ангел знал, что смерть уже рядом. Она медленно и безжалостно забирала его, как туман поглощает свет, стирая всё вокруг себя. Его крылья, когда-то светившиеся силой и жизнью, рассыпались в пустоту. Феликс ощущал, как его сущность ускользает, как теряется в этом мире, оставаясь лишь слабым отражением того, кем он когда-то был. Перед ним остался только одинокий красный цветок, а его тело, без крыльев, без силы, было лишь скелетом, беспомощно лежащим на холодной земле. Жизнь была несправедливой.