Экзистенция

1. -Ты последуешь за мной? – мой вопрос растворился в холодной черноте, усеянной миллиардами светящихся далеких чужих звезд и  закручивающихся к собственному центру галактик. Сначала она будто не услышала, продолжая загипнотизировано рассматривать бескрайний горизонт вселенной, поглощенная собственными мыслями, но затем едва всколыхнулась и обернулась ко мне. Глаза ее были настолько же глубокими и ледяными, как темная ткань космоса. Я поежился от непонятного чувства. Благодаря этой женщине, я, невосприимчивый к температурным перепадам, познал, то, что смертные описывают как чувство холода. Я попытался зафиксировать получаемые ощущения. Тонкие иголочки впиваются где-то в груди, то усиливая нажим, то ослабляя, чтобы пронзить сердце с новой силой, по сосудам бежит изморозь, и я почти физически чувствую ее причудливые узоры, как иней на стекле.  -У меня есть выбор? – слышу ее редкое глубокое дыхание сквозь приоткрытые алые губы. -Нет, – коротко отвечаю ей. -Тогда к чему этот бесполезный вопрос? – не слышу в ее голосе ни раздражения, ни злости, ни отчаяния. -Я хотел бы знать, пошла бы ты со мной, будь у тебя выбор, –  всеми силами стараюсь уловить звук, издаваемый струнами ее души. Губы еле дрогнули в улыбке, способной заморозить жерло бушующего вулкана. -С каких пор ты начал задавать вопросы, ответы на которые знаешь сам?  Как же плохо ты знаешь меня, Кагуя. Очевидные в своих стремлениях, мы порой загадочны даже для самих себя. Неужели ты думаешь, что жизнь ради жизни чего-то стоит? Я подошел к ней и убрал прядь длинных волос с щеки, прикоснувшись к гладкой коже, и их шелк заструился по моим пальцам. Она оставалась неподвижна и беспристрастна. Я хотел знать, что же творится в ее чудесной голове. На что способна моя кроткая, послушная, но такая своевольная красавица Кагуя. Моя рука почему-то показалась грубой на ее нежной фарфоровой щеке, и я заострил внимание на пальцах с широкими фалангами, медленно движущихся вниз к острому подбородку и сжимающих его. Ладонь переходит в запястье, запястье – в предплечье. Это незначительное движение словно слило нас воедино, и я почувствовал свою суженую, как продолжение собственного тела. Чувствовала ли она то же, что и я? Субъективное восприятие собственного «я» относительно других объектов.  Чтобы посмотреть на ее реакцию, я наклонился почти вплотную. Наши глаза оказались напротив, губы почти соприкоснулись, и я замер в ожидании ответных действий, но их не последовало. Кагуя стояла, как прекрасное каменное изваяние, не отталкивая и не притягивая меня, лишь щекочущее дыхание выдавало то, что время не остановило свой ход, и мы продолжаем существовать параллельно в общей реальности. Медленно сделав шаг назад, я отпустил ее лицо. Осознание того, что я не могу прочитать ее мысли здесь и сейчас выбили меня из равновесия, растворяя представление о собственном всемогуществе. Оставив ей эту маленькую победу, я раскрыл портал: -Пошли, нас ждет саженец.   ***   Левитируя над десятихвостым, я, словно впервые, изучал мерзкую уродливую бестию. Чуя мой запах, он оживился в своих цепях, поднимая единственный гигантский глаз. Из клыкастой пасти разносилось утробное рычание, будто он готов сделать ко мне стремительный рывок в попытке проглотить. Дразня и подначивая, я подлетел к нему немного ближе, балансируя на опасной границе. Знает ли этот неразумный зверь, что значит жизнь и смерть? К чему его на самом деле влечет? За сотни тысяч лет культивируя Божественные деревья, мы так и не раскрыли до конца их природу и потенциал, используя с одной лишь единственной целью: продление собственных жизней и самосовершенствование. Но что чувствуют сами десятихвостые, когда наконец добираются до нас, пережевывая, проглатывая, растворяя в себе? Словно прочитав мои мысли, саженец зарычал и клацнул прямо передо мной клыками, но так и не дотянулся, хоть и был достаточно близко, чтобы у меня, против воли, екнуло в груди. Я ухмыльнулся. Смерть. Таким как мы позволена роскошь испытать на себе все аспекты жизни и смерти, стоит лишь установить карму на подходящий сосуд. Ощутить предсмертную агонию, испытать само умирание, отказ всех жизненных функций, прекращение собственного существования, увидеть собственными глазами как меркнет свет, а затем возродиться вновь с этим неповторимым опытом, чтобы, при необходимости, испытать его снова. Но даже зная о возможности воскрешения, не каждый из нас, подойдя к черте, готов ее переступить. Всегда есть страх, что твое существование в итоге прервется навсегда, и когда же наступит та самая точка невозврата. Лично мне еще не доводилось проходить через эти стадии благодаря положению. А вот малышке Кагуе повезло меньше. Или больше? Насколько мудрее она станет, когда предстанет предо мной уже воскрешенной и полноправной?  Вдруг, повинуясь внезапному порыву, я поранил собственную руку и наблюдал, как кровь тяжелыми красными каплями падает прямо в разверзнутую клыкастую пасть. В отличии от Момошики, я не способен предвидеть судьбу, да и насколько мне известно, собственную не может предугадать даже он, хоть и хорохорится, как напыщенный петух, уверенный в собственной непогрешимости.  -Нет, – в моей голове хаотично рождался безумный план, смысл которого я не мог постичь на тот момент, – ты пригодишься позже. Вместо тебя пойдет другой.  А пока...усни. И посмотри свои безумные, лишенные смысла сны. Под запечатывающим жестом пальцев, истекающая слюной от вкуса моей крови бестия слегка покачнулась, душераздирающе зевнула и свернулась в кольцо, покрываясь десятью хвостами словно покрывалом.    ***   Прибыв на планету, выбранную нами в качестве цели, мы расположились вдали от чужих глаз. Бродя по пшеничному полю и поглаживая шершавые золотые колоски, я с интересом наблюдал за реакцией моей спутницы.  -Здесь красиво, неправда ли? – задал я ей наводящий вопрос. Кагуя сорвала колос и мечтательно перебирала его в пальцах, затем подняла глаза на глубокое синее, еле покрытое белыми пушистыми облаками небо. -Как и везде, где есть жизнь, – ее голос стал непривычно мягок, что я воспринял как возможность для беседы. -Пошли, я кое-что покажу тебе, – я сделал приглашающий жест, и ее, почти всегда непроницаемое лицо, внезапно осветилось лучом интереса. Идти было недалеко, и на подходе я попросил ее закрыть глаза.  -Что за ребячество? – устало выдохнула она, но повиновалась. -Я думаю, тебе понравится, – мой шепот еле коснулся ее маленького аккуратного ушка, и она недоверчиво насторожилась. Поводырь ей не нужен был, даже с закрытыми глазами, но я не отказал себе в удовольствии взять изящную руку в свою и вести. -Можешь открывать. Перед нами раскинулся прекрасный виноградник, блестящий сочной свежей зеленью в лучах солнца. Спелые сочные гроздья, чем-то похожие на наши чакровые пилюли, свисали с тонких вьющихся стеблей, подвязанных к металлическим решеткам, на листьях маленькими стекляшками застыли капли, очевидно, после недавнего полива. В воздухе стоял аромат свежести, перемешивающийся с чем-то терпким и сладким. Недалеко располагалась винодельня.  Кагуя застыла, восхищенно осматривая открывшийся перед ней пейзаж. -Тебе нравится? – я первым нарушил молчание. Она слегка улыбнулась. -Аспект быта людей – земледелие, – она попыталась взять себя в руки, но теплая улыбка так и не сошла с фарфорового лица, – примитивно, но… мило. В этом и правда что-то есть.  -Как думаешь, это вкусно? – я подошел и сорвал темно-фиолетовую сочную ягоду. Она удивилась моим действиям. -Ты же знаешь, человеческая еда не подходит нам, – она вернула беспристрастную маску, – или ты рисуешься передо мной? Я повертел в пальцах виноградину, представляя себе, какой она может быть по текстуре и вкусу. -Мне просто интересно, – с этими словами я отправил таки ее в рот, сначала покатав на языке, ощущая первые неясные  нотки, и затем, раскусил. Сладкий, густой, терпковатый сок разлился по рецепторам на языке, заполняя собой пробелы вкусового восприятия. Расплата за знание будет позже весьма суровая, в виде острой режущей боли в животе, но оно было слишком дорого для меня. Почему? Я не мог ответить на этот вопрос. Подойдя к спутнице, я ласково прошелся пальцами по распущенным мягким волосам. -Я дарю этот мир тебе, – без тени иронии сказал ей. Она еще раз окинула взглядом виноградник, подняла глаза к небу, а затем, будто разочарованно, выдохнула: -Каков недолговечен твой дар. Десятихвостый иссушит эту планету до дна, не оставив даже травинки. И чтобы он это сделал, я должна буду скормить ему себя. Мои губы тронула снисхдительная улыбка: -Но пока у тебя есть время – я хочу чтобы ты насладилась им по полной.   *** Кажется, Кагуя восприняла мои слова о даре слишком буквально. Иначе, я не могу объяснить, как она решилась на такой отчаянный поступок: предала меня. Ударила в спину, пока я опрометчиво потерял бдительность, в попытках защитить то, что она решила, теперь по праву принадлежит ей. Резкая, непривычная боль пронзила тело, и я обнаружил себя, без нижней половины туловища, барахтающийся на земле, словно рыба, выброшенная на сушу. Ее жестокая улыбка, слова, которые мой, отчаянно борющийся с угасанием, разум отказывался воспринять. Само понятие времени вдруг изменило для меня свое значение. То, что раньше казалось, утекало сквозь пальцы незамеченным, сейчас то замедлялось и почти останавливалось, то, подгоняемое все еще теплящейся жизнью, летело с такой скоростью, что я не успевал за ним. Непостоянство формы, состояния и времени. Я ощущал его тем, что осталось от изувеченного тела, цепляясь за подтверждение собственного существования и отказываясь принимать то, что это – конец. Четкость зрения нарушалась, жизненные системы отказывали одна за другой, но я держался за мысль как за соломинку, даже чувствуя, что исчезаю – я все еще существую. Как бы продлить эту агонию? Возможно, выход найдется. Внезапно, угасающее зрение различило тень, склонившуюся надо мной. Что это? Собрав последние силы, я сфокусировался на человеке, кому эта тень принадлежала. Монах, на свою беду увидивший немыслимую картину распополамленного неведомого существа, так похожего в его понимании на человека. -Кто ты? – словно издали услышал я приятный мелодичный голос, который вполне мог мне подойти. В черных глазах – страх, интерес и сочувствие. Наверное, этот человек добр, и не будет против, если нуждающийся, чья драгоценная и куда более значимая, чем его жизнь висит на волоске, позаимствует его оболочку. Ему придется последовать за мной. Сил на карму нет, так что я собираю всю чакру, что не успела вытечь из разорванной системы в Сукунахикону, уменьшаясь в размерах и, через ухо, внедряясь прямо в центральную нервную систему ничего не успевшего понять монаха. Сердце возбужденно сжалось, когда его соки полились в меня, напитывая умирающие клетки и возрождая их. Внедряясь в его мозг, как паразит, я даже испытал на короткое время презрение к своему нынешнему положению, но пока выбирать не приходится, и я наслаждался тем, как теряющее контроль тело Джигена (как оказалось, звали моего любезного, пусть и подневольного спасителя) полностью переходит в мою власть. И тогда я  знал: это еще не конец. 2.   -Ты пойдешь за мной? – поигрывая бокалом в пальцах, которые больше не казались мне чужими, обратился я к золотоволосой девушке, медленно одевающейся после ночи страсти. Дельта хмуро глянула на меня исподлобья, сверкнув кибернетическими глазами.  -А я чем, по вашему, занимаюсь?  Дерзости, как и верности ей не занимать. Полуандройд, полуклон человека с множественными аугментациями и искусственной душой. Гармоничный союз органики и кибернетики, не принесший создателю желаемого результата, но, по моему мнению, являющийся венцом человеческого творения. Ее дерзкий нрав не действовал мне на нервы, отнюдь, я находил его очаровательным. Ее плавные, отточенные до механической точности движения, делали ее смертоносной в бою и умопомрачительной в занятии, которое люди называют «любовью». Порой меня даже пугало то, как чутко она воздействует на мои чувствительные зоны, делая меня в острый момент кульминации практически уязвимым. Безукоризненная красота ее тела, непокорный характер в купе с почти собачьей преданностью вызывали во мне практически благоговейный трепет, когда несовершенное человеческое тело Джигена заявляло о своих низменных потребностях, которые я с лихвой удовлетворял. Будучи подконтрольным самому себе, этот странный человек отказывался от слишком многих земных удовольствиях, что немало удивляло меня. Человеческая жизнь и так слишком хрупка и коротка, чтобы провести ее в аскетизме, которому предавался этот монах, так что в благодарность за предоставленную возможность быть моим носителем, я баловал его как мог дарами смертных. Я достаточно щедрый представитель своего вида.  Залпом допив рубиновое вино из бокала, я притянул к себе Дельту и припал к ее губам в поцелуе, вливая ей в рот остатки терпкого пьянящего напитка. Она проглотила его, немного сморщившись. -Не люблю алкоголь.  Я легко прошелся пальцами по ее щеке. -Оставь мысли о содержании спирта в виноградном соке и позволь ему поиграть на твоем языке, слегка пощипывая и переливаясь. Разве ты не чувствуешь? Разнообразие вкусовых оттенков. От сладости, приятной кислинки и томной горечи. -Да вы поэт, – она приподняла золотую бровь, – что не удивительно. Торчите здесь с этими книжонками и бутылками. Из ее уст это звучало, как комплимент, и я расплылся в довольной улыбке. Ее мягкие губки одинаково искуссно извергали колкости и поднимали меня на вершину блаженства. Как можно злиться на эту женщину?  -Как думаешь, Амадо взбесится, если узнает, что мы вместе проводим ночи? – спросил я ее как бы между делом. Она безразлично пожала плечами: -А его это должно волновать? Я вроде как не должна вести перед ним отчет о своих контактах, если это не касается дела. -И то верно, – согласился я, откидываясь на мягкие подушки.      *** -Ты пойдешь за мной? – спросил я его в нашу встречу. Он ответил утвердительно, но я отлично знал, почему. Столько, сколько я мог дать для его исследований, ему не дал бы ни один даже самый счастливый случай. Можно сказать, я был для него подарком судьбы. Как и он для меня. Все предельно просто: он ищет для меня идеальные будущие сосуды и дорабатывает их, а я предоставляю ему материал для работы.  О, я восхищался этим человеком. Мистическая таинственность и загадка моей возлюбленной предательницы легко объясняется нашей непостижимой природой, но как объяснить те же черты в смертном, я понять не мог. Немногословный, знающий цену словами, Амадо, никогда не врал, но вечно что-то недоговаривал. Его рассказы и объяснения всегда балансировали на какой-то полуправде, но и не верить ему мне просто не хотелось. Этот хитрый старый лис с пронзительными, печальными, вечно задумчивыми глазами вызывал у меня полное расположение и мне даже иногда хотелось потакать его желаниям.  Я любил смотреть за тем, как он работает. Не растрачивая попусту движения, он мерно ходил между столами с многочисленными пробирками, резервуарами с помещенными в них подопытными объектами, то подключал, то отключал от них провода, питательные трубки, протыкал их острыми тонкими иглами стеклянных шприцов с металлическими поршнями, придирчиво изучал состав жидкостей. Затем садился за стол и витиеватым, плохо разборчивым почерком делал записи в своих журналах. Я размещался напротив и пристально рассматривал его. Морщинки в уголках его глаз становились глубже от напряжения, сухие губы поджимались, пока он тщательно, стараясь не упустить ни единой детали, делал заметки на пожелтевшей бумаге. Стареющее лицо сохранило былую привлекательность и строгие правильные черты. Чертовски умен, хитер,  загадочен. Думаю, будь он Ооцуцуки, я вполне мог бы мечтать и надеяться, что именно он окажется моим отцом. Такое родство немало польстило бы мне, даря уверенность в своей наследственности. Увы, родителей представители нашей расы не знают. Нас изымают сразу после рождения, дабы в дальнейших отношениях между членами клана не было предвзятости, которая могла бы здорово помешать. Поэтому мне ничего не оставалось делать, как просто подключить воображение, представляя, что нас могли бы связывать родственные узы. Я представил Амадо в виде Ооцуцуки. Все до мельчайших деталей: какое додзюцу он бы имел, какие волосы, в какую сторону росли бы рога и в каком количестве, мысленно разглаживал успевшую потерять природный тургор кожу, и представленная картина мне определенно понравилась. Видимо, ему было несколько неуютно под таким настойчивым взглядом, но он практически не подавал виду. Мне было интересно, как бы он отреагировал на мой настоящий облик? Но я был уверен, что если все пойдет гладко, он рано или поздно все равно увидит меня.  Бывало, и он заигрывался. Два его творения заставили меня немало побеспокоиться. Молоденькая смазливая девчонка и ее младший братец на удивление приняли самые жуткие черты того, чьими клетками он распоряжался в своих опытах. Мне даже стало несколько жаль этих детей. Помимо того, что их сила была опасна и бесконтрольна, она не принесла бы счастья даже им самим. Человеческому разуму не под силу вынести такое могущество, к тому же эта парочка в теории могла бы стать проблемой даже для меня самого, поэтому я распорядился их уничтожить. Бедные дети. Для них самих это решение было вполне милосердно.    *** -Ты пойдешь за мной?  -Нет! Папа, не продавай меня, я обещаю, буду работать еще больше! Серые глаза  этого мальчишки были словно у волчонка. Хищные, недоверчивые, холодные и злые. Я выкупил его у биологического отца, не смотря на протесты. Было немного удивительно, что не смотря на скотское отношение, мальчонка так не хотел покидать горького пьяницу, являвшегося его отцом. Отцом, который не смотря на мольбы, продал незнакомцу собственного сына, нисколько не интересуясь его дальнейшей судьбой.  И тут у меня возникла идея: поиграться в отца. Помимо Каваки я располагал еще тринадцатью детишками, но они были менее интересны. В этом я видел настоящий потенциал. Потенциал чести стать сосудом для меня и послужить великой воле Ооцуцуки. И я хотел, чтобы он эту честь оценил по достоинству, и посему начал его дрессировать. Ведь именно этим занимаются родители, дабы взрастить из своего чада желаемый результат? Человеческое существование базируется на факторе выживаемости, а значит предыдущее поколение прививает следующему черты, которые по их мнению повышают вероятность этой самой выживаемости потомства, закладывая необходимые навыки и характерные особенности. Даже если обращаются с ними крайне жестоко. Экспериментальный метод, зависящий от среды обитания, материальных условий, наследственности и ряда других факторов. Холеный слабак в трущобах и нищите не выживет, равно как и маргинал в благополучном обществе, которое его просто не примет и, либо переделает под себя, переломив агрессивные черты характера (что люди называют «воспитанием»), либо просто изгонит. Люди –  стайные животные, зависящие от окружающей популяции, в то время как Ооцуцуки просто не выживут в большой группировке, вечно соперничая и доминируя друг над другом.  Мне хотелось ощутить себя отцом. Каково это чувство абсолютной власти и ответственности? У примитивных видов дети считаются залогом бессмертия. А поскольку этот мальчик – гарант моего личного бессмертия, почему бы не окрестить его своим ребенком? Слышал, у маленьких девочек в этом мире есть игра, закладывающая в них, как в будущих матерей базовые навыки заботы о семье и потомстве, «дочки-матери» вроде называется. Я же развлекался со своим выводком в «отцов-сыновей», с выделением любимчиков, по мере того, как некачественные бракованные сосуды отмирали, и карму принял лишь Каваки. Ну что же, заслуженный титул драгоценного сосуда и любимого сына я по праву отдал ему. 3. -Ты пойдешь за мной?  -Да, – наконец-то ответил он.   Такой простой, но емкий вопрос, описывающий весь смысл нашей жизни. И как много стоит ответ. Вся ирония заключается в том, что какой бы социальный строй у вида ни был, разумные существа – всегда стайные. В этом залог выживаемости как вида, так и индивидуума. Наши бессмертные жизни рушатся, словно карточный домик от легкого дуновения, если за ними не стоит последователей.  Я наблюдал за ними двумя. Или тремя? Или...сколько их вообще там было? Джинчуурики девятихвостого Узумаки Наруто. Его друг Учиха Саске. Неожиданно, сам девятихвостый. Им даже не стоило задавать этот вопрос друг другу, так как каждый заранее знал ответ. Им всем в сумме меньше лет чем мне. Меньше силы, меньше опыта. Я видел их горящие глаза, когда они сражались бок о бок, их нежелание оставлять друг друга даже в казалось бы момент неминуемого проигрыша. Будто у них напрочь отсутствовал страх смерти. Или...нет. Он как раз ими и двигал. Они верили в свою волю, словно в бессмертие. Иными словами, воля – и есть то самое бессмертие. Вечная жизнь мало чего стоит, если ее единственным мотиватором является страх смерти, и ты безустанно бежишь от нее, потребляя, поглощая, предавая, жертвуя, страшась, желая. Интересно, о чем думал Он, когда достиг вершины своего существования? И что явилось той самой вершиной? Что же увидели его глаза, перед тем, как обрести совершенную форму, к которой мы так стремимся, но не можем достичь, продолжая пожирать мир за миром, раздуваясь от чакры и беспрестанно мутируя? Непостоянство формы, содержания, нестабильность экзистенции, резонанс энергетических волн от смещения баланса сил во вселенной. Система, замкнутая сама на себе, стремится войти в положение равновесия. Извечная война за возможность управлять этой системой, сместить ее центр в свою сторону, получить влияние над тем, из чего ткется сама материя существования. А дальше? Что дальше? Конец? Если  это действительно так, что же тогда продолжение? А если все намного проще? И нет никакого центра петли бесконечности, вокруг которого все вращается, подобно галактикам, вращающимся вокруг черных дыр? И наше стремление к вечной жизни есть не более, чем пресловутый, абсолютно тривиальный и примитивный страх смерти, как исчезновения?  Я рассмеялся своим мыслям. Этой компании, развернувшей против меня все свои имеющиеся ресурсы, некогда задумываться об этом. Все, что они хотят – это убить меня. Как бы я сам хотел не задумываться над этими вопросами. Потому что мне страшно. По-настоящему страшно. Им тоже страшно, но их страх придает им силы, а меня же, наоборот, ослабляет. Я теряю мотивацию, я теряю стремление. Это конец? Мое время на исходе. Я почти физически ощущаю, как песчинки в часах, отмеряющих мою жизнь, безжалостно осыпаются вниз, придавливая меня своим весом. Тело Джигена не выдержало первым, и это запустило для меня обратный отсчет. Каваки. Где мой Каваки? Мой названный сын, моя надежда, мое бессмертие?! Приди сюда, неблагодарный сопляк и исполни свой долг, за всю заботу и драгоценное время, что я потратил на тебя и твою никчемную жизнь! ​Еще один удар в спину. От тех, кто говорил, что последует за мной. Каваки, сначала ты ответил мне на этот вопрос «нет», но затем безропотно согласился. Кагуя. Амадо. Дельта. Коджин. А теперь еще и ты. Сколько раз я задавал этот вопрос и в итоге добивался положительного ответа. И ни один из них не был правдивым. А он не задал ни разу, но за ним идут. Узумаки Наруто. Это…и правда конец? ​Мир начал меркнуть, теряя очертания и ощущение реальности, но умирающее сознание отчаянно за что-то цеплялось. Что-то я упустил. Внезапная мысль, как отрезвляющий разряд тока, вспыхнула прямо перед глазами, заставляя сконцентрировать в одну точку остатки всей чакры, не успевшей развеяться в холодном безмолвии смерти. Кажется, я наконец-то понял. Только бы успеть. ​Рыжий мальчишка, скучающий на посту стража десятихвостого. Того самого, которого я когда-то накормил своей кровью и припрятал себе на «черный день». Еще тогда, в Каре, этот неудавшийся, но выживший сосуд, который я забраковал, смотрел на меня такими глазами, которые я не видел еще ни у кого. Его умилительная преданность и горькое разочарование в собственной значимости, его соперничество с Каваки за мое внимание, его готовность на все ради меня. Как я этого не замечал? Теперь же мне остается лишь радоваться, что я не распорядился утилизировать его, как испорченную игрушку. И я вновь вижу этот взгляд, полный восхищения, преклонения, в который добавилось еще что-то. Боль утраты.  -Кодо, – зову его по имени. -Да, господин? – красивые большие глаза неотрывно смотрят на мой тускнеющий дух, руки сжаты в кулаки, ноги слегка подрагивают. -Ты пойдешь за мной?  Увлажнившиеся глаза лихорадочно заблестели. -Да! – отчаянный крик отразился гулким эхом от железных стен, и от которого поморщилось даже демоническое древо. Да, определенно, теперь я понял. Лишь на пороге смерти я открыл то самое истинное бессмертие. В том самом чудовище, вкусившем моей крови, поглотившем мою ДНК, в мыслях и воспоминаниях моих врагов, в историях моего рода, в моем имени, в исследованиях Амадо, в горящих глазах рыжего мальчишки: в этом всем – моя непоколебимая воля Ооцуцуки. Пока еще есть то, что несет в себе память о моем существовании, пока еще есть сердце, следующее за моими идеалами, пока существуют клетки с моим генетическим материалом, пока  моя воля горит не угасающим пламенем, я верю, я знаю: это еще не конец!