Абсолютная связка

I — Флоренс

      — Ты действительно хочешь остаться со мной? — шепчет Флоренс ему в плечо, когда взъерошенный чемпион мира прижимает ее к себе, стоя на пороге их гостиничного номера. Ее лицо мокрое от бесконечных слез, безразмерный пиджак смялся, а на пальцах маленькие ожоги от сигарет — последние дни измотали мисс Васси до предела. Хочется тишины. Хочется пустоты.       Хочется, чтобы он улетел — или улетела она, и все это закончилось.       Лампа в коридоре надоедливо мигает, и у Флоренс в глазах рябит — и она прячет лицо у него на груди. От него пахнет дурацким советским одеколоном и табаком.       — Если ты позволишь остаться, — тихо, но уверенно отвечает Анатолий, почти не путаясь в английских словах и артиклях. — Я не могу вечно играть по их правилам. Мое дело — играть в шахматы. Это я смогу гораздо лучше делать, когда я с тобой и свободен.       — Но что будет с твоим сыном? Со Светланой? Она неплохая женщина, — Флоренс выпрямляется, упрямо отстраняется, стараясь не выглядеть слабой.       — Я не знаю, — честно отвечает Анатолий, — но Светлана подаст на развод, мое присутствие необязательно. Пожалуйста, дай мне шанс все исправить… Я люблю тебя.       Эти слова ранят. Теперь-то она знает истину.       — Ты любишь не меня, а свою мечту о свободе, — горько отвечает Флоренс, — зайдем же, нам ни к чему стоять здесь на пороге. Зачем все эти громкие слова, товарищ Сергиевский? Я всегда сознавала свою роль в твоей судьбе. Мог бы просто попросить. Уолтер устроил бы все лучшим образом.       Он не отвечает, лишь послушно следует за ней с видом побитой собаки. Флоренс сочится ядом: ядом ревности, бессонных ночей, потерянных надежд. В номере — одежда на полу, бесконечные пустые чашки из-под кофе, наполненные пеплом. Она слишком много курит и слишком много нервничает. Без него… нет, без него она не становится счастливее, но и с ним — счастье как будто недоступно.       — Как жаль, что мы напрасно потратили время друг друга, — печально говорит она, садясь на кровать и машинально разглаживая простыни, — нет, ты не можешь остаться со мной. Нет никаких нас — ты сам выбрал остаться одиноким королем на бесконечной шахматной доске. Я слишком много из-за тебя плакала.       В мертвой тишине гостиничного номера им кажется, что время остановилось: за панорамным окном мигает всеми огнями Бангкок, а они — две крохотные фигурки на огромной карте мира. Восковые куколки, застывшие в нелепых позах.       Прежде чем Флоренс успевает ответить, в дверь раздается тихий стук, всего два едва слышных удара, но этого достаточно, чтобы они оба подскочили.       — Ты кого-то ждешь? — Анатолий весь напрягается, сжимает в левой руке лежащий на столе нож для фруктов.       — Может, просто обслуживание номеров? — с надеждой спрашивает Флоренс. — Сюда не должны пропускать журналистов… посмотри в глазок.       Она не хочет думать о том, почему Анатолий хватает нож. Она знает, что если бы пришли за ними, то дверь бы уже вынесли — и еще вернее знает, что за ними не придут, потому что все уже сыграно, а их убийство — если кто-то на него осмелится — тут же окажется в новостях.       Анатолий тем временем судорожно отпирает все замки, и руки его дрожат: Флоренс впервые видит партнера таким.       — Саша! — раздается почти отчаянное, и она видит, выглянув из-за угла, как Анатолий практически втаскивает бывшего главу советской делегации в номер.       Пиджак Молокова насквозь пропитан кровью, но он умудряется все еще как-то стоять на ногах.       — Мисс Васси, — шепчет он одними губами по-английски, — кажется, я снова окажусь в вашей постели. Простите, не знал, куда еще пойти…       И с этими словами Молоков оседает на постель и совершенно отчетливо теряет сознание.       Анатолий стоит у постели и смотрит на Флоренс безумными глазами, и его ладони и рубашка в крови. Молоков лежит без движения, и кровь, кажется, все продолжает сочиться.       Флоренс снова десять, на ее глазах расцветают красные розы у отца на плече, и мужчина в чужой форме оттаскивает его от ошарашенной девочки, а девочка кричит — и никто не слышит.       По улице катится танк, и под его гусеницами трещит брусчатка — и это единственное, что слышит Флоренс сейчас.       — Флоренс, — звучит через шуршание гусениц. — Мне нужна твоя помощь.       Флоренс снова двадцать, она спешит встретиться с друзьями, чтобы посмотреть незнакомый чешский город, но молодой студент факультета международных отношений Варшавского университета держит в руках большой букет белых роз, преграждая путь, и она невольно останавливается прямо на выходе из общежития.       — Меня зовут Александр, — представляется он неловко по-английски, — я видел вашу игру на межуниверситетском чемпионате вчера. Поздравляю шахматную королеву.       — Вы тоже неплохо сыграли, полагаю, — она хитро щурится, — не вы ли стали третьим среди юношей?       — В конечном счете, значение имеет лишь то, кто становится первым.       У него открытое лицо и добрые глаза. Он смотрит на нее, как будто она — самая красивая женщина в мире, а она его никогда больше не увидит после отъезда обратно в Великобританию, так что Флоренс нечего терять.       Он говорит с ней об искусстве и современной музыке. Он курит крепкие сигареты. Он обещает писать письма.       В тот вечер Флоренс впервые целуется: в тени деревьев у маленькой реки, где так шумит вода меж камней.       Он пишет ей письма полгода. Обещает приехать.       А потом юноша навсегда исчезает.       — Флоренс, — Анатолий уже трясет ее за плечи, — Флоренс, что с тобой?       Она зачем-то закрывала глаза. Зачем?       Становится снова тяжело дышать. Глава советской делегации, Александр Молоков, лежит на кровати, и лицо его белее простыней. Рубашка у него уже разрезана, и на его плече круглая рана, из которой продолжает сочиться кровь.       — Ничего, — шепчет Флоренс.       Ничего — ведь он не узнал ее в Мерано. Ничего — ведь они все равно переспали, потому что ей было больно, потому что она была разбита, а он был рядом — надменный, самовлюбленный, совсем забывший случайную встречу и письма с любовными клятвами в юности. Ничего…       — Нужно ему помочь, — говорит Анатолий, и его голос кажется Флоренс совершенно чужим, — это пулевое, в него стреляли, но пуля прошла навылет. Возможно, его пытались отравить: обморок одно такое легкое ранение не должно вызывать… скорее всего, поняли, что яд не подействовал и попытались застрелить, но он увернулся.       Анатолий держит Молокова за запястье, считая пульс. Тот чуть хрипит, и к своему ужасу Флоренс слышит почти нежное “Толя”.       — Ну что ты так смотришь, Флоренс… — наконец говорит Анатолий с непонятной горечью, — сейчас я схожу вниз, в круглосуточную аптеку, раздобуду для перевязки... Заодно попробую посмотреть, залил ли он все вокруг кровью. Ты останешься здесь. Дверь никому не открывай. Если его будет тошнить, дай вот эту корзину для бумаг…       — Ты оставишь меня с ним одну? В таком состоянии? А если…       Она не знает, куда деть себя. Флоренс не знакома с этим Анатолием: его закалили серп и молот, и она запоздало думает, что ничего не знает о его молодости. Кем он был, прежде чем стал шахматистом? Эти уверенные руки, этот спокойный взгляд…       — Сиди, — повторяет он, и Флоренс подчиняется, — не вздумайте оба не дождаться меня.       Он уходит, а Флоренс остается возле Молокова. Анатолий переложил его на бок, и девушка видит перед собой белое, почти посеревшее лицо — но не мужчины, а юноши, в которого она влюбилась много лет назад.       Он тяжело, прерывисто дышит. Каждый вдох — пытка для него и для Флоренс. Пульс учащается, и девушка ощущает под пальцами, как болезненным огнем разгорается под кожей жар.       — Толя… — снова зовет он хриплым полушепотом. — Толя…       — Только я, — шепчет Флоренс по-английски и зачем-то добавляет, — пожалуйста, не умирай.       Молокова выворачивает, и больные глаза смотрят на нее без малейшего узнавания. Он все еще хрипит, цепляется за ее руку, и Флоренс поневоле начинает задаваться вопросом, где же Анатолий.       Тот возвращается, когда Молоков вновь зовет его, и открывающаяся дверь скрадывает имя.       — Я все принес, как он? — Флоренс поднимает голову, и ей вдруг все становится кристально ясно.       Не Светлану Анатолий оставлял в СССР. Не о ней думал, когда случайно говорил “мы”.       — Не очень хорошо, — отвечает Флоренс. — Его действительно тошнит и теперь, кажется, начинается жар. И кровь не останавливается, похоже…       — Ничего, — спокойно отвечает Анатолий, и Флоренс поражается спокойствию и размеренности этого голоса, — он переживал вещи и похуже.       А затем он что-то говорит по-русски, и Флоренс оттуда разбирает только “сукин сын”.       — Откуда ты знаешь, что нужно делать? — почти со всхлипом спрашивает она. Флоренс страшно, до безумия страшно.       — Я учился на врача. На хирурга, — он чуть улыбается, и Флоренс задается вопросом, чего ему это стоит, — но быть шахматистом у меня получилось лучше.       Дальнейшее она помнит плохо: Анатолий обрабатывает края раны, колет обезболивающее и антибиотик, накладывает повязку, а Флоренс тихо сидит и смотрит на то, как работают его руки.       Она совсем его не знала.       — Толя, — тихо говорит она, когда он садится рядом с ней на пол, — прости, что я говорила… что ты не способен на любовь… и все…       Он стирает пот со лба, и на лбу остается кровавая полоса.       — Ничего, — заключает Анатолий, — что было, то прошло. Теперь нам обоим придется остаться с тобой на эту ночь. Пойду помою руки.       Флоренс продолжает сидеть на полу: за шумом воды почти не слышно хриплого дыхания Молокова. Она невольно смотрит на его лицо — в этом человеке совсем ничего не осталось от того мальчика с розами, и между ними нет совсем ничего общего — но эти воспоминания не отпускают.       — Флоренс, — рука Анатолия ложится ей на плечо, — тебе надо отдохнуть. Ты вся дрожишь.       — Я просто… — она не находит слов на английском. На ум идет только венгерский — как и всегда, когда она напугана. Руки Анатолия на плечах становятся чуть тяжелее.       Он садится на корточки и заглядывает ей в лицо. Осторожно, немного медля, касается ее лба губами. Еще раз и еще. В щеки и в закрытые веки.       Это не страсть — это скорбь. По несбывшемуся. По той любви, которая рассыпалась осколками несбыточного на ступенях тайских храмов.       — Я не позволю никому навредить тебе, — наконец говорит Анатолий.       — Ты любишь его? — невпопад спрашивает Флоренс и смотрит ему прямо в глаза, — умоляю, скажи мне…       Анатолий аж отшатывается.       — Не знаю, — наконец говорит он, и в его глазах уже знакомая Флоренс горечь, — мы были близки до Мерано, но я думаю, что наши взгляды никогда не совпадали. Трудно быть с человеком, который перестал тебя понимать.       — Я тоже не смогла тебя понять? — виновато говорит она. — Наверное, никто в целом мире не может…       Анатолий чуть смеется. И как ни странно, сейчас Флоренс совсем спокойна.       — Твой Трампер понимает. Но я не виню ни тебя, ни его. Ты… — он подносит ее пальцы к губам и снова целует, — ты совершенство.       — Мне надо тебе кое-что рассказать, — глубоко вдохнув произносит она, — я спала с ним. С Молоковым. В Мерано.       Анатолий кивает. По свойственной ему привычке — не задает вопросов.       — А я женат. Был и остаюсь. Но это ты и так знаешь.       Флоренс отчего-то смеется.       — Мир гораздо проще, когда все говорят правду.       — Несомненно, — хрипит голос с постели, и они оба оборачиваются.

II — Анатолий

      Часы показывают ровно семь минут третьего. Флоренс наконец-то спит: пришлось пить снотворное, так она была взбудоражена. Бедная девочка… он задолжал ей миллион извинений, но что толку: в ее номере на соседней кровати лежит полураздетый глава советской делегации и тихо бредит. Жаропонижающие помогают плохо: интоксикация организма слишком высока.       На его месте могла быть Флоренс.       Желудок Анатолия сворачивается от ощутимого страха. Теперь он может посмотреть в лицо своей победе: разбитая нелюбовью Флоренс и едва ли не умирающий Молоков.       Анатолий не знает, что делать.       Было бы проще, если бы рядом был кто-то один. В своих мыслях он продумал возвращение Молокова со Светланой в Союз, их долгожданное сближение… Возможно, брак для отвода глаз — и для Ваниного благополучия. Анатолий был уверен, что план сработает.       Но выстрел в Молокова все перечеркнул. Кто именно поднял руку? Американцы? Свои же?       Свои — более вероятно, иначе бы его уже обыскались, и к ним пришли бы первым делом. Утром надо увести отсюда Флоренс — в идеале, посадить на самолет и пусть летит в Штаты, туда сложнее добраться железному кулаку советского правительства.       Анатолий принимается ходить по комнате.       Что делать с Молоковым, решительно неясно. Брать с собой? Рискованно, этот человек может притвориться, что он их стороне, а сам готовить какую-нибудь советскую диверсию. Оставлять в Бангкоке? Тоже не выход, он уже ранен, если русские его найдут, то прикончат.       Молоков приходил в себя на пару минут — достаточно, чтобы включиться на пару минут в диалог, но недостаточно, чтобы остаться в сознании на более долгий период. Обвел взглядом его, Флоренс и отель — и выключился.       Анатолий не знает, что делать. Ехать в госпиталь с пулевым — слишком много вопросов и велика опасность повторного покушения. Оставлять здесь — рисковать его здоровьем.       Он должен принимать решения за троих — и как никогда прежде, ему хочется сбежать. Внутри поднимается негодование.       Молоков пришел к Флоренс, потому что не мог даже представить, чтобы Анатолий его спас. Неужели их годы недо-дружбы — полная ерунда? И он предпочел прийти к женщине, с которой спал пару раз в жизни? Да, конечно, уже в Мерано Молоков знал о Флоренс абсолютно все, но то была его работа.       Но то, как она на него смотрела… Анатолий не был знатоком человеческих чувств, но он был готов поставить добрую сотню долларов на то, что Флоренс знала о нем гораздо больше, чем показывала.       Она, как и прежде, не была с ним предельно откровенна. Вечная история с этой женщиной. Бесконечные секреты, полутона, интриги… он не силен в психологии, он не любит человеческие игры — расчетам здесь не место.       Анатолий ловит себя на том, что уже двадцать две минуты перекатывает в пальцах ручку.       Плохой знак. Ему нужна трезвая голова.       Молоков всегда говорил, что Анатолий — непробиваемая скала, но мысли о нем, особенно сейчас, совершенно неуместны.       Молоков — это блестящий голубой москвич, это дача и сбор грибов, это его руки и губы в пятнах черники. Молоков — прокуренные комнаты отелей черноморского побережья, абрикосы на железнодорожных полустанках, шум моря и сардины из банки — почему-то вперемешку с песком. Молоков — это пиво втайне от жены, это отполированная доска, это шахматные журналы из-за границы…       Анатолий морщится. Эти воспоминания — то, чем он может поделиться с Флоренс. Но есть и другие: кожаный ремень на спинке стула. Теснота туалета в поезде. Продавленный диван в московской квартире Молокова. Сигаретный дым в форточке.       За окнами той квартиры как будто бы всегда был снег, думает Анатолий. Во дворе играли беззаботные дети, а мы занимались любовью.       Он не помнит, когда все это началось — но знает, как все закончилось.       В Мерано Анатолий устал от лжи. Устал лгать Светлане. Устал лгать Молокову — Саше. Захотел все бросить — и начать сначала. В мире, где его спрашивали, хочет ли он, прежде чем вжимать в постель, торопливо растягивая пальцами. В мире, где его не ждала располневшая жена в отвратительной хлопковой комбинации с рюшами — в безумной надежде, что сегодня он снова захочет возобновить то, что уже давно завершилось.       Во Флоренс Анатолий увидел глоток свежего воздуха: и потому теперь было так тяжело смотреть истине в глаза.       Между ними не могло было быть ничего общего. Он никогда не любил ее, и сколько бы раз он не говорил этого ей, правдой слова не становились. Сегодня и она это поняла.       Единственное, что их связывало, были шахматы — и теперь он ощущал ответственность ее защитить.       Молоков зашевелился, и Анатолий садится рядом с ним, снова трогает лоб — все такой же горячий.       — Толя, — тихий хрип, но вполне осознанный взгляд, — где мы?       — На тебе может быть прослушка, — мягко напоминает Анатолий. — Я не могу сказать.       Молоков морщится.       — Яблочко от яблони… — его перекашивает от тошноты, и Анатолий едва успевает предложить корзину для бумаг.       Молоков весь белый — и Анатолий обтирает его лицо наволочкой с одной из множества подушек.       — Саша, — со вздохом говорит он, — ты меня до смерти напугал. Кто стрелял?       — Я не видел, — и Анатолий уверен, что это ложь, — вам надо убираться отсюда. Я сейчас самый неудачный гость.       Его глаза все такие же больные, и внутри Анатолия что-то сжимается.       Как будто бы все эти годы что-то значили для обоих.       — Как думаешь, чем тебя отравили?       — Тем же, чем я люблю угощать моих друзей, — он криво, безумно смеется, — судя по симптомам и привкусу. Кому-то показалось, что моя карьера недостаточно похоронена, и они решили взамен похоронить меня.       Анатолий качает головой. Молоков скашивает взгляд на Флоренс.       — Спит?       — Думаю, да. Она сильно испугалась. Кровь… сказала, вы когда-то встречались.       К его удивлению, губы мужчины трогает почти нежная улыбка. Анатолий вообще не думал, что Молоков на такое способен.       — Мы писали друг другу письма… она невероятная собеседница, — Молоков сжимает его руку в своей, — береги ее. У нее очень доброе сердце… ты не представляешь, сколько в нем нежности.       Эти слова звучат так чужеродно из его уст. Анатолий вспоминает слухи — говорили, что Молоков в юности очень сильно любил, но потом ему разбили сердце, и он никогда больше не женился.       — В другом мире я бы женился на ней, — его голос слабеет, — если бы я мог выбрать другой путь, Толя, я бы женился на ней. Но я должен был ее защитить…       Горячечные пальцы в руке Анатолия чуть слабеют: новая доза обезболивающего погружает Молокова в сон.

III — Молоков

      Молоков приходит в себя, и первое, что он видит, это рыжие волосы на подушке рядом.       — Флоренс, — шепчет он, — доброе утро.       Она совсем близко: он может рассмотреть ее веснушки. У нее совсем светлые ресницы.       Ни в одной из реальностей он еще не просыпался с ней в одной постели. Это невероятная роскошь и щедрость от судьбы напоследок.       — Александр, — она называет его полным именем, — как вы?       Молоков не знает, что ответить. Жара нет, но плечо ужасно болит, и желудок жжет будто огнем. Но хуже всего мысль, что он подверг их обоих опасности.       — Все хорошо, — отвечает он, — вам надо сегодня же улетать из Бангкока и никогда больше не афишировать наше знакомство.       — Не думаю, что секс два раза с венгерской шлю..., — начинает было она, но Молоков напористо целует ее.       Молоков хочет запомнить Флоренс до последнего мгновения своей жизни: нежную, сонную… его первый поцелуй был с ней. Его последний поцелуй должен быть с ней.       Если не открывать глаза, Молоков останется на берегу реки в маленьком чешском городке.       Флоренс невесомо гладит его по щеке. Как тогда…       — Я не мог продолжить писать тебе, — это не извинение, но это правда. Сегодня он говорит ей правду. — Но, конечно, я тебя узнал в Мерано.       У нее в глазах стоят слезы. Почему она плачет? Он не должен был ничего для нее значить.       Молокова снова обжигает изнутри, но дело не в яде.       — Не плачь, сейчас не время. Где Анатолий?       — Поехал за билетами на самолет.       Флоренс смотрит на него. Измученная тревогами последних дней, для него она все так же прекрасна.       — Я спущусь на ресепшн — телефон почему-то не работает уже второй день, предупрежу, что у нас поздний выезд, — Флоренс накидывает на себя халатик, и Молокову отчаянно хочется схватить ее за тонкие пальцы, упросить не оставлять его, потому что ему впервые в жизни страшно.       Флоренс выходит. Он выжидает, пока за ней закроется дверь на этаже и уедет лифт. Молоков с трудом встает на ноги. Его качает.       Он изучил схему этого отеля в деталях и знает, где находятся эвакуационные балконы. Все будет очень быстро и очень просто.       Пути назад у него нет — вся жизнь и карьера в Советах рассыпались со вторым провалом. Он не сказал Анатолию ночью, но для него было бы счастьем, если бы яд подействовал — потому что он сам его выпил.       А вот пуля от любящих коллег в планы не входила — и что-то в этой пуле смешало все карты в голове, и он побрел туда, где была она. Глупая ностальгия.       Глупая насмешка судьбы — провести последние минуты жизни с двумя людьми, которые были ему самыми близкими.       Пути вперед тоже нет — бывших агентов не бывает. Он слишком много знает для гражданского.       Двери поддаются с трудом.       С высоты последнего этажа Таиланд кажется почти игрушечным. Где-то взлетает самолет — Молоков машинально прослеживает взглядом. Внизу суетятся люди — его еще не заметили.       Александру Молокову нужно просто разжать подрагивающие руки, и все будет кончено.       Ему никогда так сильно не хочется жить, как в это мгновение. Сбежать с Флоренс и Анатолием. Поселиться на ферме в глубинке. Возделывать сад.       Но выбора — совершенно нет.       Он разжимает руки и делает шаг вниз.