Eyes of china blue.

Итак. Возможно, это была плохая идея — выбрать Сатору в качестве модели для этого проекта. Возможно когда профессор назначил ему изобразить лицо в анфас, Сугуру должен был подумать, что ему, вероятно, следует найти другую модель, например, Шоко или кого-то еще. Он должен был понять, что, возможно, ему не стоит выбирать своего лучшего друга, по которому он тосковал годами и в которого тайно влюблен. Рисовать руки Сатору для этюда в прошлом месяце было достаточно сложной задачей. Он не мог не заметить, какие у него длинные и тонкие пальцы, как синие вены едва заметны под бледной кожей и как его сухожилия непроизвольно подергиваются от желания пошевелиться, поскольку Сатору с трудом может долго сидеть на месте, особенно когда ему говорят это сделать. Вы можете подумать, о, но это всего лишь руки... Нет, это не просто руки. Это руки Сатору, и Сугуру любит каждый дюйм Сатору. Он любит каждый сантиметр волос на ноге Сатору больше, чем вы могли бы любить что-либо, так что заткнитесь.(почему он так злится на фальшивый аргумент, который он придумал в своей голове?) У Сугуру глаза художника, поэтому он ценит мелкие детали, различные способы, которыми тень и свет прорезают углы и изгибы черт лица Сатору, как разные оттенки дополняют цвет его лица (теория цвета рулит). Его мать думает, что это благословение, Сугуру уверен, что это проклятие. Он провел часы, мучаясь над едва заметной россыпью волос на руках Сатору — их не могло быть даже больше десяти в целом, и то, как белые волосы выделяются на фоне светлой кожи, нелегко передать в живописи, позвольте ему рассказать вам. И в конце концов, Сугуру очень не хотел показывать Сатору готовый результат. Не потому, что он был плох, а потому, что он боялся, что каким-то образом это выдаст его истинные чувства. Было бы ложью сказать, что он не вкладывал невероятной заботы, больше, чем обычно, в каждый мазок кисти, когда рисовал своего лучшего друга. Секретный ингредиент, который делает его работы такими хорошими, — это любовь. Он почти уверен, что все в его классе знают, по крайней мере, но, слава богу, Сатору не замечает, когда дело касается романтики. Так кто-нибудь объясните, почему он думал, что это как либо будет отличаться? Сегодня Сатору сидит на высоком табурете, без рубашки, достаточно близко к Сугуру, чтобы коснуться его бедра коленом, если бы Сугуру не удерживал это от этого, слегка отодвигая ноги. Сейчас разгар зимы, и обогреватель в квартире-студии Сугуру, к сожалению (к счастью?), не работает, поэтому, хотя Сугуру и в серой толстовке с капюшоном, которую он всегда надевает, когда рисует (она вся в пятнах пастельных тонов), голая часть тела Сатору покрыта мурашками, а его нос и скулы слегка розовые. Это, вероятно, самая забавная часть для рисунка, хотя и не помогает тяжелому положению Сугуру. На бумаге, иметь возможность насмотреться на Сатору сколько пожелаешь звучит прекрасно. На практике же не очень. Это были мучительные несколько часов сильного желания поцеловать его, в губы и каждый открытый участок кожи, стараясь не смотреть ниже ключиц, потому что это самое нижнее, что есть на картине, и для него нет никаких причин смотреть на его грудь или слегка подтянутые руки, или его пресс, или выступы бедренных костей, которые выглядывают из-под края его спортивных штанов. Абсолютно никаких причин. И благослови сердце Сатору — хотя он и ненавидит сидеть неподвижно, особенно полураздетым на жестком стуле в холодной комнате часами, он был только в восторге, когда Сугуру предложил это. Конечно, он жаловался (Сугуру, тут так холодно, и, Почему у тебя нет более удобных стульев, Сугуру?), но он весело болтал с Сугуру, внимательно наблюдая и задавая вопросы. Аудитория была одновременно приятной и нервной, что в принципе обычное дело в наше время. Это всего лишь один день из беспокойной жизни Гето Сугуру. Он любит Сатору слишком сильно, чтобы пытаться держаться от него подальше, поэтому он ежедневно терпит это и продолжает бороться, едва избегая смерти всякий раз, когда Сатору делает что-либо из миллиона тех вещей, которые он обожает (он обожает все, что он делает). Пытается пережить бурю. Это, конечно, отняло у него годы жизни, но он смирился с этой судьбой. В целом. Но это уже финальная стадия. У него почти все сделано, от опаловых волос, до румяной кожи, до кадыка, до очень привлекательных острых ключиц. Острый нос, мягкие розовые губы, которые… О боже, я хочу его поцеловать. Соберись, чувак. В любом случае, за исключением нескольких дополнительных деталей в виде теней и освещения, все, что осталось, это... — Теперь мне нужно заняться твоими глазами, — говорит Сугуру, мысленно готовясь к разочарованию от поиска точных оттенков, необходимых для передачи этой синевы. — Куда мне смотреть? — спрашивает Сатору. — Куда хочешь, просто убедись, что ты сможешь продержаться так некоторое время. — Хорошо. Когда Сугуру отрывает взгляд от своих красок (недовольный вариантами, потому что в мире просто недостаточно синего), Сатору смотрит прямо на него. И когда он не отводит взгляд, Сугуру понимает, что, ах, вот как все будет, вселенная просто хочет наказать его за все грехи, которые он совершил в прошлой жизни. Для картины прямой зрительный контакт — действительно лучшее решение. Глаза Сатору естественным образом привлекают внимание, Сугуру должен воспользоваться этим и выставить их напоказ. Его работа будет еще более поразительной от этого. Но даже в хороший день трудно поддерживать с ним постоянный зрительный контакт.  — У тебя проблемы со взглядом, — бормочет Сугуру. Его глаза опускаются на мгновение, чтобы отвлечься от его обжигающего взгляда, но тут же видят лишь голую кожу и тут же снова поднимаются. Сатору улыбается. — Так легче запомнить, на что я смотрю. Сугуру вздыхает, окуная кисть в кремовый цвет, который он выбрал для белков. С глазами Сатору у Сугуру отношения любви и ненависти. Например, их сложно нарисовать и они очень яркие и пронзительные. Даже не глядя на него, его взгляд на Сугуру почти заставляет вспотеть. Сатору смотрит на вещи, как на рождественские подарки, угадывая, что внутри, и у него действительно проблема со зрением. Но они большие и красивые, поэтому Сугуру нужно, чтобы они были как можно ближе к идеалу. Ему нужно снять каждую отдельную белую ресничку, даже если это убьет его. Они сидят в комфортной (настолько комфортной, насколько это может быть удобно Сугуру) тишине, за исключением музыки в стиле lo-fi, играющей тихо из динамика Сугуру на полу и влажный шум кисти по обрисованному холсту. Каждый раз, когда он поднимает глаза, глаза Сатору встречаются с ним, сверля его душу и, вероятно, читая все его секреты, как книгу. Слабая улыбка тянет уголки рта Сатору, та, что он иногда носит, когда у него что-то на уме. Это заставляет губы Сугуру немного кривиться, и в конце концов он спрашивает: — О чем ты думаешь, Сатору? — Мне просто нравится смотреть, как ты рисуешь, — говорит он. — Ты выглядишь сосредоточенным и вдумчивым. — Я? — Да, мне нравится смотреть на мир твоими глазами, — пауза. Затем, тише. — Мне нравится смотреть на себя твоими глазами. Помните этот иррациональный страх, что Сатору каким-то образом может увидеть, как сильно Сугуру любит его в своих картинах? Ага. Что ж, эта тревога расцветает снова. Сугуру снова смотрит на картину, беспокоясь, что он сделал губы слишком привлекательными для поцелуя или каким-то образом нарисовал засос на шее в момент задумчивости. Отталкивая бессмысленное желание сбежать через окно, Сугуру вздыхает и заставляет себя ответить искренне. — Живопись может передать лишь ограниченную часть реальной жизни. Даже если бы я потратил на нее годы, я бы никогда не смог сделать ее на сто процентов правильной... Я бы просто продолжал рисовать тебя бесконечно.  — Я не хочу сидеть здесь вечно, Сугуру. Сугуру усмехается. — Не волнуйся, она просто останется навсегда незавершенной.  — Хм, — хмыкает Сатору. — Не знаю, мне оно кажется достаточно красивым.  Ох, черт, почему он сказал это так искренне? Почему он говорит так сладко? — Ладно, ты эгоист, — говорит Сугуру, пристально глядя на картину, вместо того чтобы снова встретиться взглядом с Сатору, и его сердце колотится в грудной клетке. Сатору некоторое время ничего не говорит. Сугуру позволяет себе немного расслабиться, постепенно успокаивая нервы. Когда он начинает с радужки, он входит во что-то очень близкое к состоянию эйфории, фактически забывая о своей смущенности, поскольку он сосредотачивается на бесконечной синеве, на том, как от нее отражается теплый свет квартиры. У него оттенков синего больше, чем любого другого цвета, для этой конкретной цели, так что это кропотливый процесс, но, о, такой важный. Если он не воздаст хоть немного справедливости глазам Сатору, он может сменить специальность и найти новый жизненный путь. Внимательно изучать чьи-то глаза, особенно Сатору — не просто устанавливающий контакт, а действительно смотрящий, отслеживающий каждую мысль и сложность, как будто пишешь и думаешь о слове так много, что оно начинает казаться странным и фальшивым, и ты удивляешься, как это слово вообще могло стать таким — это очень сюрреалистический опыт. Не говоря уже об интимности.  На самом деле он настолько увлечён, потерян (как обычно) в чёрных дырах зрачков Сатору, окружённых галактиками, что даже не замечает, как неосознанно наклоняется к его лицу, пытаясь разглядеть каждую цветную точку в глубине. Затем он осознает, моргает и отстраняется. Сатору просто смотрит на него. Его глаза немного округлились, зрачки расширились, а румянец распространился на уши. Сугуру может это сказать, потому что он часами смотрел на его лицо, замечая любые изменения глазами художника, и его художественная часть мозга думает: Мне теперь нужно это изменить в картине? Однако остальная часть его мозга ненадолго отключается, а затем перезагружается, и из него вырастает совершенно другая нить мыслей. Он был настолько погружен в свои мысли, что даже не рассматривал такую ​​возможность, но сейчас эта идея внезапно расцветает у него в голове, хотя ей следовало появиться раньше. А что если—А что если Сатору хочет, чтобы его поцеловали? А что если Сатору захочет поцеловать его? Мол, почему бы и нет? Ошеломленный, Сугуру рассеянно, возможно, на автомате, возвращается к картине. Он думает, что закончил с глазами, насколько это вообще возможно, лениво подправляя тени под ресницами. Странно, но чувство тревоги угасает, а не нарастает, чем больше он позволяет себе думать об этом. Может быть, проблема была в том, что он, отталкивая его, не мог увидеть, что там было на самом деле. Почему он вообще боялся Сатору? Он роняет кисть, которой пользовался, в чашку рядом с мольбертом, оценивает картину. Он смотрит в глаза. Они действительно никогда не могли бы соответствовать цвету, но, возможно, он уловил эмоцию просто отлично...Его взгляд поменялся. Он наклоняет голову. Да, в этих мягких глазах, в очень-очень слабой веселой складке вокруг них, в расслабленных бровях есть нежность. В этом нет никаких сомнений. По крайней мере, Сугуру знает, что он нарисовал. Возможно, любовь. Идиот. — Ты закончил? — голос Сатору вырывает его из мыслей. — Нет, мне кажется... чего-то все же не хватает…хм... Он снова смотрит на Сатору, тянется вперед и нежно держит его подбородок между большим и указательным пальцами. Он наблюдает: уши Сатору снова краснеют, губы слегка приоткрываются, но в остальном он послушно позволяет Сугуру наклонять себя так и этак, как куклу, не отводя взгляда, и он дрожит под пристальным взглядом Сугуру. Рука Сугуру скользит вверх, чтобы обхватить его щеку, и глаза Сатору немного округляются, но он автоматически наклоняется к прикосновению, зрачки расширяются. Сугуру видит это. О, чувак. Сатору буквально пластилин в его руках, не так ли? Он смотрит на Сугуру так, будто пойдет за ним на край света, и, возможно, Сугуру действительно бредит, но он в это верит. Сугуру, конечно, пойдет за ним. Все встает на свои места. Это то, как Сатору всегда смотрит на него. Это то, как он всегда краснеет от его прикосновений.  Он должен одернуть себя. Сатору — его лучший друг, они знают друг друга с первого года старшей школы, и Сугуру знает его почти лучше, чем он знает себя. Как он мог позволить чему-то столь важному остаться незамеченным? Ослепленный собственным самоанализом, как всегда. Знаете что? Плевать. Он больше не будет тратить время на жалость к себе, он делает это уже полдесятилетия, сейчас он хочет только поцеловать Сатору. Все, что ему нужно сделать, это позволить. Что он и делает. Он медленно наклоняется, и Сатору требуется секунда, когда их губы находятся в дюймах друг от друга, чтобы понять, что происходит. Он задыхается, затем вздыхает, когда Сугуру нежно целует его. Они оба тают, годы тоски смываются, как излишки краски. Губы Сатору немного сухие от холодного воздуха, но они такие же мягкие, как Сугуру всегда представлял, смотря и рисуя их. Сугуру отстраняется, тихо дыша ему в лицо. Сатору смотрит, затем хмурится, хватается за дно своего табурета и подбирается ближе с громким волочащимся звуком ножек стула по деревянному полу. Сугуру смеется, когда Сатору наклоняется вперед и снова и снова прижимает их губы друг к другу, на этот раз ближе телом, держась за плечи Сугуру. — Сугу—ты—Ммн—, — Сатору пытается что-то говорить, но, по-видимому, не желает прекращать целоваться. Сугуру фыркает и обхватывает затылок Сатору, поддерживая его для более долгого, глубокого поцелуя. Другая его рука лежит на тонкой талии Сатору, холодная кожа нагревается под его ладонью, и таким образом мгновения сливаются в минуты медленных, теплых поцелуев. (сгибание пальцев Сатору говорит о том, что он хочет двигаться быстрее, но Сугуру не любит торопиться) Кажется, прошла целая вечность, но этого оказалось недостаточно, прежде чем они разорвали поцелуй и стали смотреть друг на друга, тяжело дыша. Он просто поцеловал Сатору. Они целовались. Сугуру думал, что он взбесится, если-или-когда это наконец произойдет, но в его груди нет ничего, кроме распустившихся цветов. Он чувствует себя спокойно и правильно. Как будто это просто еще больше дополняет его. И действительно, почему он должен чувствовать что-то еще? Может быть, это просто эффект, который Сатору оказывает на него. Сатору медленно моргает, лицо полностью покраснело, взгляд затуманен. — Я сплю? Ущипни меня, — выдыхает он. Сугуру его щипает. — Оу, — Сатору смотрит так, словно он этого не просил, а затем его выражение сменяется восторженной улыбкой, от которой сердце Сугуру подпрыгивает, как камешек по озеру. — Это то, что ты искал?  Сугуру не особо воспринимает слова, слишком ослеплен. Иногда Сатору прыгает между настроениями, словно играет в салочки, и даже сейчас это застает Сугуру врасплох. Он думает, что мог бы нарисовать миллион портретов, увековечив каждое микровыражение и макровыражение Сатору. — М? — Ты сказал, что чего-то не хватает. В картине? — Эм, — Сугуру берет себя в руки. Его глаза художника вновь открываются. — Да, это то. Вообще, продолжай сидеть спокойно.  Он игнорирует нытье Сатору, когда возвращается к картине, почти забыв, что она вообще была там, и слегка пугаясь художественной копии Сатору прямо перед своим лицом. Он хватает другую кисть и окунает ее в красную краску. Затем он осторожно растушевывает ее на губах картины, поглядывая на Сатору рядом с собой, пока они не выглядят так же тщательно зацелованными. Сугуру садится и оценивает портрет. Он все еще несовершенен. Но он смиряется с тем, что он никогда не будет идеален, и, честно говоря, он действительно устал смотреть на это, поэтому он переводит взгляд на настоящую версию. — Что думаешь? Глаза Сатору наконец-то отрываются от глаз Сугуру, чтобы окинуть взглядом готовый результат. — Я думаю…Если я скажу, что это выглядит красиво, ты снова назовешь меня эгоистом. — Если обувь подходит, — пожимает плечами Сугуру. — Придурок, — бормочет Сатору, выглядя очень обиженным. Затем он говорит. — Знаешь, что я пытался сказать тебе, что ты красив, когда говорил это ранее? У Сугуру отвисает челюсть, жар поднимается по его шее. — Ох. Сатору усмехается над его реакцией. — Большой забывчивый болван, я думал, что ты никогда не поймешь.  Он щелкает Сатору по лбу. — Извини, я не думал, что ты когда-нибудь скажешь что-то столь пошлое.  — Это была не пошлость, это была романтика. — А, если подумать, я совсем не удивлен, ты отстойно флиртуешь. Сатору усмехается, надувает губы. Сугуру испытывает желание поцеловать его и с удовольствием вспоминает, что о черт, я могу сделать это прямо сейчас. И он делает это снова, он целует Сатору в губы и собирается еще раз поцеловать его, когда руки, лежащие на его груди, останавливают его. — Погоди, — говорит Сатору. — Можем ли мы, пожалуйста, пойти куда-нибудь покомфортнее? Я ненавижу этот стул, у меня болит задница, и здесь очень холодно.  Посмеиваясь, Сугуру встает и берет Сатору за руку, чтобы отвести его в спальню, провожая его в свою очень мягкую и теплую постель. Он выключает свет, когда они выходят из студии, оставляя портрет сохнуть в темноте на ночь. Сугуру уверен, что мог бы потратить на это больше времени. Это хорошая картина и все такое, но ничто в ней даже близко не сравнится с совершенством Сатору. Он хочет вложить всю свою любовь к нему в свои работы, но они не могут охватить голос Сатору, то, как он двигается, как быстро меняется его тон, насколько нежна его кожа, насколько он умен, насколько он глуп. К сожалению, Сугуру не может сжать безграничного Сатору до ограниченной визуальной среды. Его картины могут только намекать на то, насколько он красив и великолепен. Он не может заставить себя беспокоиться — он мог бы полностью провалить этот предмет и никогда больше не брать в руки кисть, и он все равно бы победил. Конечно, они потратили свое драгоценное время, чтобы добраться сюда, но все дороги ведут домой. Как он может быть расстроен или недоволен, когда он может сказать Сатору словами, может показать ему действиями, поцелуями и прикосновениями, что именно он для него значит. Губы, руки и зубы прикасаются к коже, как кисть к полотну, проводя по его телу намереваясь полностью окрасить его в любовь и страсть, и все те прекрасные цвета, которые Сугуру никогда не удавалось воссоздать раньше, теперь у него под рук. Сатору становится лучшим холстом в мире. Так что, возможно, это не такая уж и плохая идея.