Не спасай меня

Тьма. Безмолвная пустота, в которой не было ничего, кроме времени, капризно искажающего свою скорость под волей неведомой, всемогущей сущности. Здесь, в центре этого бескрайнего «ничего», стоял Амон. Его пальцы лениво играли с золотыми часами, а правый глаз, как всегда, скрывался за блеском монокля, чья тонкая цепь терялась где-то на его шее. Он ждал. Бесконечное «сейчас» разливалось вокруг вязким ужасом тишины, пока из ниоткуда не возникла дверь. Она растворилась в пространстве так, будто всегда была его частью, и из неё бесшумно шагнул мужчина. Его длинные, прямые волосы серебристой рекой струились по плечам, а голубой сюртук с золотой отделкой отливал холодным светом. Каждый его шаг казался эхом в этом безвременье. Это был Бетель Авраам, чей образ всегда рождался внезапно, как тень, вспыхнувшая от чьего-то пламени. Как бы далеко Амон ни уходил, куда бы ни прятался, Бетель неизменно находил его. Он следовал за ним, словно судьба, которую невозможно сбросить. Пространство вокруг Бетеля будто дрожало от его присутствия, едва уловимого, но подавляющего. Амон улыбнулся, лишь слегка тронув уголки губ, но эта улыбка не касалась его сердца. Там, глубоко внутри, был холод, о котором он никогда не говорил. — Снова играешь с судьбой? — спросил Бетель, и его голос был мягким, но надломленным. Это была усталость веков, усталость, накопившаяся за бесчисленные пути, что он прошёл, пытаясь найти... что-то. — Я не играю, — ответил Амон, медленно поворачивая голову. — Я изучаю. Ты ведь знаешь, это не одно и то же. — Его пальцы поправили монокль, который на миг вспыхнул блеклым светом умирающей двери. Бетель усмехнулся, но его глаза, глубокие и голубые, были чужими этой улыбке. Они видели больше, чем могли вынести, и их холодная проницательность обжигала. Он знал, зачем Амон здесь. Он знал, что их встречи давно перестали быть просто словами. Каждый разговор был дуэлью метафор и намёков, из которых выплетались невидимые нити боли. Но за всеми этими словами скрывалось одно — одиночество. Амон, вор, привыкший красть всё, что могло принадлежать миру, чувствовал в Бетеле загадку, которой не было конца. Это вызывало в нём странную злость и... что-то ещё. Что-то, что он не осмеливался назвать. Он не хотел терять его. Никогда. За тысячу лет, наполненных хищением судеб и обманом времени, он нашёл друга. И теперь? Теперь он должен смотреть, как тот исчезает? Чушь. Амон сжал часы в руке так, что острый край едва не рассёк его ладонь. Ангел Времени может всё. Он может изменить судьбу, украсть её, сломать или повернуть вспять. Если потребуется, он заставит само время подчиниться. — Ты изменился, — однажды сказал он Бетелю, наблюдая за ним. — Твои глаза… Они стали грустнее. — Глаза отражают то, что мы не можем скрыть, — тихо произнёс Бетель. Его голос прозвучал мягко, но будто разрывал воздух своей откровенностью. — А ты? Ты можешь спрятать себя от всего мира, но не от меня. Почему тебя так беспокоят мои глаза? Амон не ответил. Его руки судорожно сжались в кулаки, и он отвёл взгляд, будто пытаясь скрыть себя от этого голоса, от этих слов. Когда он впервые услышал о пророчестве, сомнений не было. Оно звучало как неизбежность. Бетель Авраам, этот человек-загадка, был обречён. Судьба уже выбрала его, вплела его жизнь в паутину мира, где всё определено — кровь смертных, слёзы падших ангелов, жестокие прихоти богов. Но Амон не хотел с этим мириться. Впервые за долгие века в его холодной, вымершей душе шевельнулось нечто, что невозможно украсть. Желание. Желание изменить неизбежное. — Ты знаешь, что я могу это сделать, — сказал он, глядя в глаза Бетеля, такие ясные, такие хрупкие. — Я могу украсть твою судьбу. Изменить её. Спасти тебя. Бетель смотрел на него долго. Его лицо оставалось спокойным, лишь лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы. — А потом? — произнёс он, наконец. — Ты изменишь мою судьбу. Но кем я стану? Кто я буду без неё? Смогу ли я оставаться тем, кем был? — Ты останешься человеком, — резко бросил Амон. Он всегда знал, как лгать. Но сейчас ложь дрогнула в его горле, превращаясь в горькую правду. Конечно, Бетель не станет человеком. Ничто не сможет вернуть его туда, где когда-то была жизнь. Независимо от того, что ждет его впереди — смерть или бесконечное заключение — эта судьба была неизбежной. Но пророчеству было всё равно. Оно приближалось. Амон чувствовал его дыхание, чувствовал, как оно вытягивает Бетеля всё ближе к себе. Каждый раз, когда он пытался что-то сделать, Бетель отстранялся, как будто пытался уберечь Амона от самого себя. — Я не хочу, чтобы ты это делал, — его голос звучал твёрдо, но тихо, будто струна, что вот-вот лопнет. — Это не спасение. Это бегство. — Почему?! Почему я не могу тебе помочь?! — выкрикнул Амон, и его голос сорвался. Руки сжались до боли, до кровавых отметин на ладонях. — Почему ты не хочешь жить? Почему ты хочешь всё разрушить?! Бетель улыбнулся. Его улыбка была тиха, едва заметна, но в ней скрывалась такая боль, такая бесконечная усталость, что мир, казалось, замер. — Потому что жить — это не всегда значит спасаться, — прошептал он. — Иногда это значит принять то, что должно быть. — Он поднял на Амона глаза, в которых отражалась бесконечная глубина. — Пообещай, что не станешь спасать меня, хорошо? Амон молчал. Его губы были плотно сжаты, взгляд устремлён в сторону. Он не хотел смотреть в эти глаза, полные тоски. Бетель сделал шаг ближе. Его рука мягко легла на плечо Амона. Он улыбался — так нежно, так бесконечно грустно. — И не переставай улыбаться, пожалуйста, — добавил он тихо. — Это сохранит во мне жизнь. Сохранит тебя. Амон хотел ответить, хотел что-то сказать, но слова увязли в пустоте, в боли, что раздирала его душу. Он просто стоял, как вбитый в землю, а за его спиной мерно тикали часы, отсчитывая последнее время Бетеля.

***

Амон стоял в стороне, скрытый в тенях, которые теперь казались ему частью самого себя. Его взгляд приковала сцена, разыгрывающаяся перед ним. Свет, разрывающий мрак, охватывал фигуру Бетеля, вытягивая из него жизнь, душу, само существование. Это было не просто изгнание — это была последняя, бесповоротная точка. В его руках дрожали золотые часы. Он сжимал их так сильно, что острые края врезались в ладони, но боли он не чувствовал. Лишь одно движение, одно мгновение — и всё можно было изменить. Он мог бы украсть время, повернуть его вспять, сорвать цепи судьбы, которые обвивали Бетеля. Но голос в его голове твердил другое. «Иногда спасение — это принять свою судьбу. Пообещай, что не станешь спасать меня, хорошо?» Эти слова были как шипы, что вонзились в его сердце. Амон зажмурился, пытаясь прогнать их, но они разрастались в его сознании, заполняя всё, оставляя за собой лишь боль. Он стоял, не в силах пошевелиться. Его дыхание было рваным, но тихим. Он не издал ни звука, пока свет окончательно поглотил Бетеля. И он не смог. Всё закончилось. Тишина. Оглушающая, холодная пустота накрыла его, когда Бетеля больше не стало. Это была не просто потеря — это была зияющая дыра в самом мироздании, которая не могла быть заполнена ни временем, ни пространством, ни даже самим Амоном. Он смотрел на свои руки, на их опустевшие ладони. Те самые руки, что могли украсть всё, чего коснутся, теперь не могли даже удержать память. Но, словно в ответ на эту невыносимую боль, уголки его губ дрогнули. Появилась лёгкая, почти дерзкая улыбка — улыбка человека, который больше не знал, как плакать, но и не мог перестать страдать. «И не переставай улыбаться, пожалуйста,» — прошептал Бетель в его памяти. Эта просьба была последним, что оставил ему друг. Амон склонил голову, и тени, что обвивали его, казалось, стали глубже. Он улыбался, но эта улыбка была маской — болезненным отражением пустоты, что теперь навсегда поселилась внутри.