Я тебя поймаю.

— Руки так, чтобы я их видела, — и дуло направлено в спину. По кончику носа проходится холодок и следователь морщит его, на доли секунд прищуривая веки. — Руки.       Субтильная фигурка застывает, прокручивая окровавленный нож. А перед ней туловище. Отрубленная конечность, кажется, правой руки небрежно покоилась на столе, уродливым куском разрезанная надвое. Снятый слой кожи и мышц будоражил сознание, побуждая додумать как именно и чем было произведено это действие с подобным результатом. И она смеётся. Искренне и чисто.       А смех как цветущие лилии на тихом пруду. Как розовые жемчужины, падающие на морские валуны подле берега. Как небо, отражённое в волнах океана. Кровавого океана её собственных рук, игриво приподнятых вверх. — Простите, я кажется немного увлеклась, — хихикает Ялина, оборачиваясь в пол оборота. — Ульяна, ты припозднилась. Скоро ведь вернутся твои. — Яля, руки! — рыкает девушка, снимая пистолет с предохранителя. — Я больше не буду играть с тобой в эти игры!       И она замирает. Ялина застывает подобно восковой кукле, слыша щелчок огнестрельного оружия. Яша, её Яша, никогда бы не спустила с предохранителя. Это ведь её Яша? — Яша... — бормочет медик, выпуская лезвие из руки. Звонкий удар металла о бетон эхом разлетается по развалинам строящегося здания. Кажется, это новый бизнес центр. — Молчать! — следователь шипит, ноги подводят её ближе, остаётся метр между ними. Вытяни руку и мягкие локоны щекотливо скользнут меж пальцев, останутся на самых кончиках и эфемерно погрузят в иллюзию счастья.       Яля стоит и не двигается. Только каблук туфель хрустит попавшим камнем под платформу. Лаковые туфли испачканы, как и напрягшиеся тонкие ноги, изувеченные слабо заметными, но такими многочисленными шрамами. — Мы поедем в участок. — Отрезает Юшкевич, протягивая руку к металлическим наручникам. Они звенят удаляющейся свободой, стремительно скрывающейся от сознания Ялины. Она вздрагивает, сглатывает и уголки губ нервно дёргаются. — Зря, — тянет мелодичный голос извне, и следователь косит взгляд вправо. Красноволосая девушка, облачённая в такой же красный наряд, щурит миндалевидные глазки, сжимая пистолет в руках. — Советую отступить, следователь, — Настя косится на Ялю, оглядывая с ног до головы особу в чёрном облачении. И алый цвет изумительно обрамляет открытые участки кожи. — Я могу посчитать до трёх, если так будет угодно.       На горизонте слышится вой сирен, треск шин, крики милиции и ОМОН, в полном снаряжении ступающих по горячим следам преступников. Это ведь Ульяна дала координаты, это ведь именно она привела их сюда. К ним. — Нэст, не глупи, — быстро шепчет Ульяна, направляя оружие на девушку. — Это вышло за все рамки, — возмущённо выдаёт она, голос дрожит, а глаз нервно дёргается на каждый скрип ботинок, долетающий с нижних этажей. — Не переживай, — сладкий шёпот в самый затылок. Глаза следователя распахиваются в ужасе, и она предпринимает попытку обернуться.       Тупой удар в голову. Что-то твёрдое, холодное, отключающее и опьяняющее. «Яля!» вскрик и вслед, точно ясный знак препинания, глухой удар тела о бетон. Стоявшая сзади брюнетка подбирает пистолет, прячет в лаковую сумку и подмигивает : «Нужно бежать. Ира уже внизу»

***

— Ты как? Сильно тебя огрели, — мужчина пальцами проходится по повязке, вызывая недовольное бурчание обладательницы лёгкой травмы. — Неожиданно что их несколько. Трое? — Наверное. Да. Не помню, — помнит. Хорошо помнит и знает их. Играет с правосудием на коротком поводке, дразнит всё Министерство Юстиции и безнаказанно заметает все следы преступной группировки. Теперь они знают что это группировка. — Как они тебя вырубили? А главное кто? — Андрей опускается рядом на соседнее сидение в приёмном покое больницы, протягивает горячий чай в картонном стаканчике и улыбается, носом кивая на напиток. — Божественный автомат с кофе. Кофе точно вкусный.       Ульяна берёт стаканчик, делает осторожный глоток и морщит нос : слишком горячо. — Я не знаю. Помню только как... — запинается, не знает какую вещь стоит сказать, чтобы размыть дело. Она не хочет сдавать Ялю. Она не сдаст Ялю. — помню как упала и шаги приближались. — Значит, нашу группу помнишь, — Головач раздосадованно вздыхает, потягивая крепкий напиток. Даже с расстояния чувствовался кислый запах дешёвых кофейных зёрен. — Брат, они убрали депутата. — девушка замирает и осторожно мажет взглядом по регистратуре. Она пропускает мимо ушей все слова приятеля и её слух стократно вслушивается в голоса на коридоре. — София Андреевна! Пожалуйста, пройдите в блок-смотровую! — пищит молоденькая медсестра, семеня с мрачным лицом за врачом, размеренно ступающим по коридору. — Пару минут, Ника, — она улыбается, ищет на стойке карту и разворачивается на пятках. Кроксы скрипят от трения по холодному белому кафелю. — Юшкевич Ульяна Витальевна? Пожалуйста, следуйте за медсестрой. Я подойду через минуток пять. — девушка перед ней расплывается в лестной улыбочке, подхватывает следователя под локоть и тащит по коридору вглубь больницы. — А... София Андреевна? — мужчина поднимается резко, почти разливает кофе и мнётся на одном месте с минуты две. Он слышит дозволительное и протяжное «М?» и затем лениво улыбается, хлопая по карману кожаной куртки. — Я бы хотел... — Не стоит, — врач взмахивает кистью в воздухе, прижимает карту к груди и снисходительно улыбается, оглядывая работника Комитета. — Ступайте домой, ваша коллега останется в больнице под наблюдением на эту ночь. — Полагаюсь на вас, — Андрей сжимает в кармане ладонь, сокращает дистанцию до неприличия и в карту запихивает купюры резким и отточенным движением. — Это не взятка, это Ульяне в магазин.       Девушка провожает его взглядом и ловко прячет деньги в карман хирургической формы. — Дополнительная зарплата? — прямо в ухо льётся лисий голосок, и Яля вздыхает. — Нэст, иди работать, — вздыхает шатенка, придерживая документы второй рукой. — Я в смотровую. — Она выходит из-под твоего контроля, — одёргивает девушка, заставляя свою подругу застыть на месте. — Не говори что не замечаешь этого. — Нет. Всё в порядке, — голос ломается, хирург нервно оглядывается, слышится истерический смешок и удаляющиеся шаги. — Ёлка, тебе же будет хуже. — шепчет в след Нэст, прокручивая шариковую ручку в правой руке.

***

      Дверь скрипит. А затем по смотровой разносится щелчок замка. Тихий, протяжный, вселяющий ужас где-то в самом желудке, заставляя тот жалостно сократиться. — Яля... — шепчет Ульяна, покорно сидит на углу кушетки. Глазами провожает худую фигурку в полутьме кабинета. Только свет от фонаря протекает сквозь жалюзи и расползается по стенам и полу, погружая их в интимную обстановку. — Молчать, — игриво шепчет девушка, а сине-серые глаза блестят в темноте, нездоровыми искрами сияя подобно бенгальскому огоньку. Рука тянется в карман. — Как много ты им сказала? — Ничего. Только как упала и ударилась. И слышала сирены. — Врёшь. — Не вру! — возмущённо молвит следователь, вскакивая на ноги. И тут же падая назад от толчка в грудь. Локти саднит от внезапного падения. — Я не вру. Я ничего им более не рассказала, Яль. — Хм... Да? — Ялина лукаво улыбается, опускается ниже и замирает, ловя спокойствие и вместе с ним животный страх на дне чужих зрачков. Розовые губы растягиваются в ухмылке. Такой, которая не сулит ни одного хорошего следующего за ней действия.

      Боль. Вскрик. Дрожь.

      Ульяна опускает глаза и наблюдает как стекает тёмная в ночи жидкость по бедру. Холодная кожа опаляется кровью, рисующей новые узоры поверх выступающих вен. Стерильный скальпель сжимается тонкими пальцами, загоняется глубже, в самую плоть. Следователь беззвучно глотает ртом воздух, бледнеет и откидывает голову назад. Без слов, без единого звука. А следом горячим молоком с мёдом растекается чувство наслаждения : влажный поцелуй на открытом участке кожи. Смесь горячей боли и тепла влажных губ вызывает тихий стон : не то болезненный, не то наполненный больным удовольствием.       Ялина откидывает скальпель в лоток на манипуляционном столике. Треск металла о металл режет слух, отвлекает, дурманит, не даёт опустить взгляд вниз расточительным блеском. Но глаза скользят ниже.

«Чёрт...»

      Врач поднимает взгляд, и вид сверху вниз вызывает тугой спазм где-то внизу живота : растрёпанные волосы, туманная радужка, смазанный блеск и кровь на губах, блестящая нездоровой любовью.

«Здоровой...»

      Просто их отношения с самого начала не такие.       Ульяна хрипит. Тянет Ялю к себе, вжимает лопатками в кушетку и сдавливает шею. Руки скорее нервозно и так по собственному задирают рубашку синей формы, под которой не обнаруживается ничего. Девственная кожа, ничем не прикрытая. — Меня сегодня ждут сюрпризы? — следователь ухмыляется, кривится от боли, склоняет голову набок и кусает губы врача. Мешает свою и чужую кровь, порождает горячий коктейль безумства и правосудия.       Руки стаскивают форму. Ненужный элемент одежды покрывает белоснежный пол, устилает подобно ковру. — Стол, — одно слово. Один слог. Она толкает Ялю с кушетки, заставляет упасть на колени, прошептать оскорбления себе под нос. Ухмыляется, наблюдая за обнажённой фигуркой. Заостряет внимание на каждом шраме и ссадине на молоденьком теле.       Они нездоровы. У них не всё в порядке с головой.       Она сжимает бинт, наспех перематывает колотую рану, шипит, вздрагивает, но затягивает узел. Тугой, как вожделение на дне брюшины.       Рука подтягивает ногу к столешнице, сжимает икры и дёргает назад. Так, чтобы шатенка упала, так, чтобы руки ощутили боль. — Я напомню, — шепчет Яша, сжимает волосы на затылке и тянет назад, поднимая голову. До боли, до сжатой челюсти, до побелевших костяшек. До хруста больного позвоночника и тихого всхлипа.       Скальпель выпадает из крафтовой бумаги. На абсолютно точно нестерильный стол. Ялина косит взгляд, закатывает глаза от боли и вздрагивает. Колени болят от неустойчивости, грудь и живот с силой придавлены к холодной поверхности, голова задрана назад. По телу бегает холод помещения.       Болезненный стон тянется в след за алой полосой на задней стороне бедра. Ещё чуть выше тянется прозрачная нить, приковывая внимание зелёных глаз. Радужка мутнеет и губы растягиваются в азартной ухмылке. — Надо же, — Яля вздрагивает, когда ледяные пальцы проходятся по влагалищу, собирают смазку на кончики и оттягивают створки. — Как потекла, — довольно мурчит следователь, входя на одну фалангу большого пальца.       Ялина беззвучно открывает рот, закрывает веки, кусает окровавленные губы и звучно выдыхает. Выдох звучит точно стон в напряжённой тишине, обнимающей их обеих.       Яша облизывает уголки губ и тихо, чтобы не спугнуть жертву, наклонившись к самой спине, игриво растирая жёсткой кожей куртки, сковывает конечности подле радиатора наручниками. Один есть. Ялина под ней дёргается, вот-вот перевернётся, сменит такую беззащитную позу.

«Не посмеешь.»

      И ноги затягивают бинты. До боли, до покраснения, до жалостливых вздохов. До полной беспомощности. Это возбуждает.       Скальпель скользит по груди, тянет полосу близ соска, спускается ниже, рисует новый отрезок внизу живота, собирает алые бусины, и следующий порез уже под лопаткой. Каждый из них кровоточит, ручейками тянется по телу, нитями окончательно сковывает в чужих руках.

Яля вздыхает. Яля стонет. Яля дрожит.

      Дёргается, когда что-то холодное, ледяное оказывается прижато к преддверию влагалища. Вскрикивает, ощущая давление. Переходит на болезненный крик от резкого толчка, загнавшего предмет так глубоко, как только позволила анатомия её тела. Не позволила. Не так глубоко. — Не переживай, — тёплое дыхание в самый затылок. Мягкий поцелуй, а затем рывок головы назад, скрипящий звук волос меж вспотевших пальцев, — я сняла с предохранителя.       Глаза Ялины распахиваются, зрачок сужается и она стонет на каждый толчок. Боль разливается от центра к переферии тела. Она слабеет, растекается, падает, скользит, и чужая рука держит за волосы, не позволяя опустить бёдра каждым последующим рывком назад.       Смотровая наполнена неприличными хлюпаниями, тихими стонами и всхлипами, с редкими вскриками всего одного слова : «Яша!».       Она дрожит. Ноги сковывает судорогой и она плачет. Ноет от боли. Кожа расползается в местах порезов, саднит, кровоточит, гноится. Больно.

Больно.

И так хорошо вместе с болью.

      Её толкают вперёд. Тело по инерции падает, конечности хрустят от этого, ноют от скованности. Связана по рукам и ногам. Поймана.

Поймана…

      Сознание гаснет. Глухая боль растекается и сносит разум. Удар в голову, точный, прицеленный, неожиданный. Она вздыхает. Тихо дышит в копну собственных волос. — Я тебя люблю, Яль, — шепчет Яша, пряча в кобуру пистолет. Обнимает со спины, развязывает, тянет на себя. Так, чтобы тело упало в её объятия, голова оказалась у неё на плече. Едва тёплое дыхание на тонкой коже, выпавшая прядь на переносицу. Она накидывает на неё простыню, прижимает к себе, прячет в белой ткани и накидывает сверху куртку.       Капли крови сопровождают её незримые следы, тянутся дорогим бисером вслед. Ульяна улыбается, пальцами цепляется до лунок в чужое тело и вздыхает, поглубже втягивая ртом свежий ночной воздух. Бедро не подводит, лишь изредка стреляет колкой болью и тут же гаснет, как петарда, брошенная в костёр.       Она ведёт осторожно. Поглядывает в зеркало заднего вида на белый комок, ухмыляется, замечая мертвенно спокойное, бледное и такое родное личико. Поправляет резким движением куртку на туловище, натягивая выше, к шее. Вдавливает что есть силы педаль газа в пол и круто входит в поворот.       Звон. Треск. Сработавшая подушка безопасности. Идиллия крошится, счастье утекает, время жемчугом рассыпается в океане.       Машину отбрасывает. И снова глухой удар. По лицу стекает водой алая кровь, забивается в глаза, в нос, в рот. На кончике языка гаснет ярким кориандром и вновь возгорается запахом бензина.

Бензина…

«Яля!»

      Она тянется, сжимает простынь, тяжело дышит, кашляет, задыхается в боли. Тянет. Пустота. Глухая пустота. Глаза в панике ищут тело, бегают по салону. Она вываливается из автомобиля, рисует новую разметку алым подле себя, сжимает пистолет. — Не помнишь? — мужской голос над ухом. Взгляд плывёт. Её разум останавливается в точке невозврата прошлого. — Он ведь без пуль. Ты сама их достала. Яша. — Андрей? — хрипит девушка, сплёвывает кровь со слюной в сторону, щурится, пытается встать. И чувствует острую боль под ключицей. — Не беспокойся, Уля, ты отдохнёшь недельки две и снова будешь в строю, — он прокручивает нож под ключицей, вызывает гортанный писк и улыбается, держа шприц в руке. — Н-не надо… Н-нет-т… Яля… — неразборчивая речь гаснет вместе с оборванным доверием в ту же секунду, как поршень шприца одним движением вжимается в цилиндр. — Скорую вызвали? — Да, капитан. — По машинам. — люди разбегаются по автомобилям, заводят двигатели, расползаются подобно теням по трассе, окутанной мраком и одиночеством. — Потерпи, Уля. Скорая уже рядом, — мужчина смахивает прядь со лба и поднимается, комкая белую простынь из салона.

***

— Яля! — Ульяна вскакивает на постели и в ужасе осматривает палату. Взгляд сталкивается с неприветливой фигурой какого-то работника Комитета. Его выдала кобура поверх белой рубашки. — Где я? — Вы попали в аварию, Ульяна Витальевна. Ехали утром из больницы. По встречной двигался водитель в состоянии алкогольного опьянения. — констатировал парень, лениво оглядывая палату, залитую солнечным светом. Снег за окном отчего-то не радовал его. — Что? Какая к чёрту авария… — кряхтит девушка, поднимаясь с постели. — Не было там аварии. Кто-то въехал мне в бок! — Да, это было ДТП. Я же только что Вам объяснил это, — изогнув одну бровь он толкнул её назад на кровать. — Ваш лечащий врач сказал соблюдать постельный режим.       Ульяна щурится от солнечного света. В голове не укладываются обрывки воспоминаний. Удар видимо пришёлся слишком сильным. Или… Она сжимает повязку под ключицей. Глаза недоверчиво косятся на парня, имени которого она даже не удосужилась узнать.

«Если произошла авария, откуда колотое ранение в подключичной области? И…»

      Ульяна тянет одеяло и распахивает больничную сорочку : на бедре красуется повязка.

«Не сон.»

— А… Где Андрей? — непринуждённо бросает Юшкевич, склонив голову вбок. — Допрашивает водителя. Алкоголики всегда чудом целые, — пожимает плечом парень. Он кивает, как только в палату заходит врач. — Я, с Вашего дозволения, на коридоре буду.       Хлопок дверью и тишина душит следователя как никогда. — Где она? — Нэст, я не знаю. Мне сказали что я попала в ДТП… — извиняющимся тоном мямлит Ульяна, смотря на снегиря на подоконнике. «Яля любит зиму…» — Твою мать! Чёрт! — Нэст ругается, толкает стоящий рядом штатив с инфузионной системой и склоняется над работницей Комитета. — Где теперь её искать? Кто её утащил? — она сжимает нижнюю челюсть девушки до скрипа зубов, и косится на дверь. Если что, скажет что проводит осмотр. — Я тебе челюсть сверну если ты не ответишь! — врач шипит ей в самые губы, скалится как голодная гиена. — Я не знаю… — хрустальная радужка переливается на зимнем свету, и Нэст отталкивает от себя любовницу подруги. — Я правда… Я не знаю… — Чёрт возьми, — Нэст опускается на постель и потирает переносицу. В помещение проскальзывает низкая блондинка. Длинные прямые волосы как струи водопада опадают до самой поясницы. — Ну что? — заискивающе интересуется девушка, скрещивая руки на груди. — Где Ёлка? — Ира, я без понятия! — возмущённо полукричит-полушепчет Нэст. — Она, — пальцем указывая на определённую личность, — не знает! — М-да-а, — вздыхает Ирина, заглядываясь на снегиря на окне.       И снова хлопок дверью. — Я знаю, — брюнетка. Та самая брюнетка, огревшая Яшу по затылку на стройке. — Ты хочешь выдержать кинематографичную паузу? — изогнув бровь тянет Настя, склонив голову влево. — Не томи. — Склад в Дроздово. Птичка напела мне, что Комитет вашего правосудия, — с особым акцентом на Ульяне, — имеет к этому прямое отношение. — девушка медленно приблизилась к следователю, поправляя инъекционную иглу под пластырем. — Узнаю что это твоих рук дело, и первым пунктом ты лишишься именно рук. — цедит Ксения, надавливая на руку до болезненной бледности.

***

      Металл впивается в запястья. Грязная ржавчина уродует мягкую кожу новыми ссадинами, иной грязью, выплёвывает отравительный оранжевый цвет на бледную кожу.

Холодно.

      Она едва одета. Только накинутая рубашка на плечи и синие шорты в мелкую пайетку. — Дочери не жалко было, — мужской хриплый голос как липкое болото течёт по полу, достигает её тела и крадётся по кровавым нитям к самыми ушам.       Звон в голове не унимается. Тихо пищит на фоне, гасит дальние звуки с горизонта. — Такой хороший хирург, пусть и не оперирующий. Жаль терять такие ценные кадры, — старый человек, изрядно выбеленный сединой, махает рукой, и тут же звенит выстрел в ушах.       Яля кричит, её сгибает пополам. Простреленная насквозь нога уже и так не шевелится. Слишком больно. Слишком быстро боль теряется, гаснет. Ещё чуть-чуть и конечность будет годна лишь на ампутацию. — Мы растянем наше удовольствие, Ялина, — мужчина смеётся, его смех отражается от старой арматуры и стрелами пронзает тело врача. Преступницы. И что же из этого приоритет?       Глубокие резвые вздохи хрипят где-то в трахее, в глотке першит и она кашляет, облизывает высохшие на губах кровавые корочки и закидывает голову назад. Отхаркивает кровь и вглядывается в мокроту, смешанную с опасно красным цветом.

«Что?…»

      Гремит взрыв. Люди хватают пистолеты. Её руки больно дёргают, сдирают кожу до мяса, Яля кричит. Они тащат её по земле, волокут как нечто неживое, за открытый кусок плоти, мяса. Кровь размывается в грязи за ней, оставляет тропинку, путь, ведающий к самой звезде. Подобно упавшей, загадай желание и всё закончится.       Они толкают тело вниз, обмякшее, окровавленное, слабое, израненное. Хруст. Крик. Больно. Металл пронзает предплечье и она плачет. Насквозь. Так, что сосуды натягиваются и лопаются.       Кровь. Так её много. Она течёт по решётке и падает вниз, куда-то в сточные воды, что прямо под ней.

Взрыв. Мужские возгласы.

      Её кто-то тащит. Снова. За волосы. Кидают в угол. Снова хруст. Предплечье освобождено, но это делает лишь хуже. Кровь хлещет буйным штормовым океаном.

Взрыв.

— Яля! — её оттягивают, бережно, тепло, так, как только возможно мягко, трепетно, заботливо. — Яля… — Яша кидает пистолет подле своей ноги. — Сейчас, сейчас… Потерпи чуть-чуть. — Хэй, принцессы, — знакомый голос доносится из-за конвейера. — Боюсь одна из вас чудовище. — Андрей, — рычит Яша, подбирает женское тело ближе к себе, боязливо сжимает, только бы не причинить боль. — Подпольная ты крыса. Совесть не гложет. — Отойди по-хорошему, — дуло направлено ровно на девушку в её руках. — Давай не будем доводить дело до Леты, м? — Заткнись, — рявкает следователь, хватая пистолет. — Убери оружие! — Оу, — мужчина легкомысленно поднимает руки вверх, машет орудием на кончике указательного пальца и ухмыляется. — Я бы на твоём месте ещё чуть-чуть отклонился в сторону.

Выстрел.

      Ульяна замирает. Глаза в ужасе смотрят на мужчину и она оборачивается. Руки пробивает дрожью.

Ялина…

      Четверть живота превратилась в кровавое месиво. Органы повреждены, открылись кровотечения, рана открытая.

«Нет…»

— Нет, блять! — она стреляет. Метко. С прицелом. И мужчина падает вниз. Падает и за ним оглушает свой вердикт взрыв. — Твою мать… — руки дрожат, глаза устилает пелена слёз и пота. Она не знает что ей делать дальше. — Это… К-какая последняя м-моя стат-тья? — её голос дрожит. Срывается на шёпот. Меркнет, как догорающий бенгальский огонёк. — Что? — Яша застывает. Ищет в посеревшем взгляде зрачков остатки жизни, те, за которые она ухватится.

Она боится прикасаться к ней.

      Простреленные ноги. По несколько пуль в каждой точно. Содранная кожа с запястий. Пробитое насквозь предплечье. Ожоги на спине и плечах.

«Кислота…?»

      Её глаза. Пурга селится в чёрных зрачках, её устилают хрустальное покрывало из слёз.

«Что они сделали с твоими глазами…?»

Ульяна плачет.

Плачет.

      Она не знает что ей делать. Как облегчить что-то, что уже схватило Ялю целиком? Поглотило? — Пожалуйста… — шепчет Яша. Тянется к лицу, пальцами гладит грязную кожу. Вытирает солёные дорожки, целует в нос звонко, нежно, вкладывая столько чувств, сколько способна в этот жест. — Простишь мне эту статью? — хриплый шёпот растворяется во внешней оболочке хаоса. Тихий и блеклый, затухающий подобно тлеющей церковной свече. — Боюсь, приговора суда не случится. — и она улыбается : светлые, тёплые глаза, мягкий, затуманенный болью взгляд и притуплённый разум.       Руки дрожат. Следователь рвёт подол чужой рубахи, обматывает ранение и прижимает как можно сильнее, причиняя ту боль, которая должна принести спасение. Пиджак брошен на землю поодаль, испачкан в крови и непонятной чёрной субстанции, которая, наверное, никогда не отстирается более. — Хэй… — бледная рука тянется к израненой щеке, кончики пальцев бережно убирают длинную прядь за покрасневшее от температуры ухо. — Ну же… — указательный палец проходится по носу, собирая алые бусинки вперемешку с солёными ручейками. — Не смей. Слышишь? Даже не смей отключаться сейчас! — истошный крик в лицо. А пальцы дрожат. Пальцы утопают в озере из крови. И запах выбивает остатки здравого смысла с подкорки сознания. — Да плевала я на эту статью! — Яш… — она не слышит. В ушах селится писк после очередного взрыва. И чужие, такие тёплые объятия, попытка спрятать где-то в плече, не спасают её. — Яша… — она не слышит её речь, не слышит крик и зрение расплывается, картинка расползается как текучая ртуть. — Яш… — тонкая рука сжимает окровавленную щёку.       Она улыбается. Измученно больно, но слишком счастливо и тепло. Как если бы она была рядом всегда. — Яш… Я люблю тебя…

Взрыв.

Её оттащили.

Где она?

      Писк в ушах гаснет, она кашляет от поднявшейся пыли.

«Где она?»

      Тело не слушается. Конечности слабеют.

— Где она?…

Она.

      Тело обмякает в производственном конвейере. Разорванное мясо. Кровавая смесь. Красно-чёрная, непонятная, неживая.       Грудь не вздымается. Шея скручена, позвоночник размяк.       Яша не хочет опускать глаза ниже.       Конечности раздроблены, порваны, без остатка. Только нити расползаются по металлу. Точно сотканную из пряжи игрушку распускает судьба. — Яля… — Яша оседает на колени. — Яля! — срывается с места.

— Яля!

      Истошно кричит, бежит, спотыкается, встаёт.

— Яля!

      Последний рывок, прыжок, скрежет металла. Она касается её пальцев… — Яля!       Яша тяжело дышит. Сидит на кровати и кончиками фаланг стирает влагу со щёк. Она оборачивается на соседнее место на кровати и панически скользит взглядом.

Вздох.

Она тянется к родному телу.

Обнимает.

      Зарывается носом в волосы, пахнущие луговой антоновкой. — Яля… — Яша улыбается прохладе в комнате. — Я люблю тебя, Яль, — она целует мочку уха и прижимает девушку ближе.       Завтра ведь в университет её отвезти. Как раз машину из ремонта забрала : как всегда слетел датчик топлива. А потом сразу в Следственный Комитет. — Люблю тебя, — нежный поцелуй в висок и тихая улыбка, потерянная в шелковистых прядях.       И кровавый ручей, застывший на пути своего побега из белоснежной постели на узорах ковра, купленного ими вместе…