Snowboard hater

Домик встретил их теплом и тихими голосами. В гостиной горел только торшер. В огромных панорамных окнах мелькали блики уличных гирлянд и серебро медленно падающих снежинок. Чан и Чанбин сидели на необъятном диване, утонув в пледах, и, судя по внушительной куче мандариновых корок на кофейном столике, весь день посвятили важному соревнованию — кто первым заработает аллергию на цитрусы и новогоднее отвращение к жизни. Ровно так, как Сынмин и ожидал: они никуда не выходили. Он был уверен, что под забавными пледами в красно-зеленую новогоднюю клеточку даже пижам нет. Повезет, если хватило совести ходить по дому не нагишом, а в трусах. Сынмин, пропуская Хенджина, закрыл дверь, отрезая холод и запах снега. Хёнджин занимал собой весь коврик в прихожей, а уважение к чистому полу не давало Сынмину сойти в грязных ботинках — вот и пришлось ютится на маленьком островке ворса. Хенджин свои выводы сделал — моментально приобнял Сынмина. Чан первым отреагировал на их явление: — О, Сынмин! Ты живой! — его взгляд тут же перепрыгнул на Хёнджина и зацепился. На лице появилось любопытство… — А это … человек, которого ты покалечил на склоне и теперь обязан предоставить моральную компенсацию? — Мне приятно, что ты переживаешь, не пострадал ли я, — фыркает Сынмин, стягивая ботинки, чувствуя как его услужливо придерживают за зад. — Это Хёнджин. — Привет, — говорит Хёнджин раньше, чем Сынмин успевает договорить, и вежливо кивает. — Извините за вторжение. Он снимает перчатки, аккуратно складывает их на тумбу. Как у себя дома. Сынмин тайком от чужих глаз пытается отцепить от себя руки Хенджина. Это оказывается не так уж и просто. — Хенджин… — Сынмин делает паузу, проклиная себя за то, что вообще начал говорить. — Он потерял ключи от своего коттеджа. Поэтому переночует у нас. В моей комнате. На диване. Вы не против? Пауза. Чан переводит взгляд с Хёнджина на Сынмина. Чанбин — с мандарина на Хёнджина, и прищуривается: — Потерял ключи? — Потерял, — подтверждает Хёнджин с таким несчастным видом, что Сынмину хочется его пожалеть и погладить по голове (раз пять лопатой для чистки снега). Чанбин хмурится, будто услышал что-то крайне подозрительное. — Прям… потерял? — Да, — спокойно подтверждает Хёнджин. — А где именно? — Где-то между склоном и кафе. — А номер дома, который эти ключи открывают? — 106-U, — явно не понимая сути вопроса отвечает Хенджин. — На этом курорте нет сектора U, — хмуро отвечает Чанбин, с видом охранника, обнаружившего нелегала. — Это блок для администрации, — в капитуляционном жесте поднимает руки Хенджин. — Хенджин — сын одних из владельцев курорта, — Сынмин закатывает глаза. — Удобно, — Чанбин медленно кивает, складывая картину мира. — А документы у «сына владельцев курорта» вместе с ключами не потерялись? Сынмин малость ощутил тупик от этих вопросов: — У тебя есть что-нибудь? — негромко спрашивает он у Хенджина, всерьез опасаясь, что Чанбин сейчас решит основательно разобраться с этой хуйней. — Всё лежит дома. На кой они мне? Меня итак все знают. — Кроме Чанбина, — если слышно напоминает Сынмин и уже громче говорит. — Хенджин не маньяк. И в качестве доказательства своей неманьячности, пообещал нам бесплатные ски-пассы. — Я этого не говорил, — тут же уточняет Хёнджин, а потом видит, как приподнимает брови Чанбин, и сразу чувствует прилив щедрости. — Но, в целом… да. Почему бы и нет. Подарок от заведения! — То есть человеку, который может что-то оформить за счет этого заведения, негде переночевать? — глухо озвучивает факты Чанбин. Так-то оно так, но блять… Сынмин пытается подобрать слова, чтобы объяснить Чанбину, что тут происходит. Хёнджин вежливо улыбается: — Так сложились обстоятельства. Я постараюсь быть максимально незаметным. — Бинни, — негромко говорит Чан, дальше часть шепота не слышно, только финальная фраза. — Что плохого в том, что пригласить на курорте кого-нибудь к себе переночевать? Хватит всех смущать… Сынмин чувствует, как сердце падает в пятки — вот, когда Хенджина называли маньяком, было не так стремно, как от «переночевать» этим интимным шепотом. Хенджин тоже это слышит и самодовольно хмыкает. — Он может быть кем угодно, — философски замечает Чанбин. — Сынмин, ты просто нашел незнакомого чувака на склоне и притащил его в дом? Ты же впервые его видишь. — Это не твое дело, впервые ли Сынмин видит того, с кем спит... спит в одной комнате. — Нет! Не в первые, — устав от спора, сразу отрицает Сынмин. — Так вы знакомы? — приподнимает брови Чан, почуяв более интригующее русло разговора. Сынмин сглатывает, понимая, как нелепо спалился… Хенджин рядом лыбится и молчит — с интересом слушает. — Виделись, — чувствуя неловкость перед всеми в комнате, проглатывает слова Сынмин. — Виделись, — эхом повторяет Хёнджин. — Да. Так можно сказать. Говорит вроде спокойно… но выражение лица. И сам он как-то внезапно оказался непозволительно близко, чтобы в «он переночует на диване» можно было поверить. Сынмин жалеет, что не разбился утром на склоне. Чан всё понимает. Это видно по удовлетворенному лицу. По тому, как он откидывается на спинку дивана, переставая вмешиваться и просто наблюдая. — Не расскажите, как познакомились? — тоном прожженной сплетницы, интересуется Чан. Это не похоже на минувший допрос от Чанбина… это намного хуже. — На склоне. Он инструктор. Всё. Конец истории. — Твой, — добавляет Хёнджин. — Что? — Твой инструктор, — Хёнджин пожимает плечами, будто это очевидно. — Это важно. Я ловил и держал Сынмина во всех позах, так что мы… довольно близки. …. Боже, почему это звучит ТАК? К счастью, Чанбин в этот момент засовывает в рот половину мандарина целиком и временно выходит из строя. Чан загадочно улыбается: — Хёнджин, ты можешь лечь здесь, в гостиной. Этот диван большой. Тот, что у Сынмина… — он окидывает Хёнджина взглядом с головы до ног, — на метр короче тебя. Здесь будет удобнее. — О, нет-нет, — мягко возражает Хёнджин, словно ему предложили президентский люкс. — Я не хочу никого стеснять. У Сынмина уютно. — Аааа, — тянет Чан, будто только что понял, что метровый диван самый комфортный вариант для сна. — Ну если с Сынмином тебе будет уютно, то хорошо. Окей. Сынмин наблюдает, как Чан с Хенджин переглядываются. Чан многозначительно косится в сторону шкафчика над телевизором. Хёнджин немного хмурит брови, будто бы переспрашивая «Что?». — Вид у него странный, — снова впрягается в оборону дома Чанбин. Чан вдруг хлопает ладонями по коленям. — Уймись, — он цепко хватает Чанбина за запястье, не давая тому задать следующий вопрос, — Чанбин, пойдём. Пока ты не предложил снять с Хенджина отпечатки пальцев. — Я не это имел в виду… — Именно это ты и имел в виду. Тебе что? Дивана в чужой комнате жалко? — спокойно заканчивает допрос и проверку документов Чан, а потом на секунду задерживает взгляд на Хенджине. — У тебя ж наверное ни пижамы, ни зубной щетки? — О, не стоит переживать! Чан поджимает губы, толкается языком в щеку, размышляя, а потом улыбается: — Покопайся в шкафчике над телевизором, там есть всё необходимое, — предлагает Чан, утаскивая Чанбина к лестнице. — Спокойной ночи. Всем. Очень спокойной. — Но я ещё мандарин… — доносится сверху. — Потом доешь. Шаги затихают. — А они у тебя забавные, — выносит вердикт Хенджин, снимая верх комбинезона, скидывая лыжные ботинки, будто были шлепанцы, а не хуйня с тучей веревок и крючком. — Мрачный ад, — бурчит Сынмин, стряхивая снег из капюшона, который тут же падает на носки и начинает таять, образуя ледяную лужу. Хёнджин вдруг становится подозрительно тихим. — Ты что делаешь? — Сынмин поднимает голову. Хёнджин стоит у шкафчика над телевизором, и увлеченно копается: — Пересматриваю своё мнение о Чане, — радостно сообщает он. — Он определённо гений. — Эй… Сынмин не успевает договорить, теряя дар речи от «всего необходимого» из шкафчика, а там было — на осаду, апокалипсис и долгую оргию. — Разогревающую или с ментолом? — задумчиво уточняет Хёнджин. — Положи на место! — почти визжит Сынмин, чувствуя, как у него от стыда немеют уши. — Но Чан же разрешил, — абсолютно серьёзно отвечает Хёнджин. — Он ничего тебе не разрешал! — Сынмин шагает ближе, вырывая тюбик. — Он просто… он всё не правильно понял! — Чан всё правильно понял, а ты пока на уровне с Чанбином, — спокойно кивает Хёнджин. — Ты спишь на диване, — упирается Сынмин — Конечно, конечно. Диван. Я понял. Просто гипотетически... если мне станет очень холодно и одиноко посреди ночи... с какого края залезать в кровать безопаснее? — В моей кровати нет места, — сквозь зубы отвечает Сынмин. — А если станет холодно и одиноко — иди к Чану и Чанбину. Прямо посередине. Они тебя отогреют. Коллективно. Если, конечно, пройдешь фейс-контроль, маньяк. Хёнджин улыбается широко, нагло и совершенно довольный жизнью. — Отличный план, — говорит он. — Мне нравится, что ты заботишься о моём комфорте. Сынмин закрывает глаза. Это будет очень длинная ночь.

❄️❄️❄️

Горнолыжный курорт снова проверял выдержку Сынмина на прочность. Он уже переоделся в пижаму и теперь лежал в кровати, уставившись в телефон, демонстративно игнорируя пространство напротив: и диван, и гнездящегося на нем Хенджина, и все монологи типа: «Хм. Знаешь, спать здесь реально отстой». — Ты сам просился именно на этот диван. — Я просился не совсем сюда, — Хёнджина совершенно не волновало, что его не слушали. — У меня протрузия намечается. Сынмин, а ты уверен, что в твоей полуторке нет места для маленького, замёрзшего, бездомного инструктора, который к тому же…— он делает паузу для драматизма или ищет аргументы. — …может тебе сделать профессиональный массаж? После катания мышцы должны болеть. — Напоминаю правило номер один: ты спишь на диване. Я уже предвкушаю, как завтра утром буду рассказывать всем, как принц горнолыжного курорта кряхтел и стонал на моём диване от боли в спине. — А ты жестокий. Слушай…, — Хёнджин переворачивается на бок, подпирая голову рукой, и смотрит на Сынмина. — Давай хватит? Ну ты же меня перед Чанбином выгораживал, не чтобы я лежал на диване? — Тебе показалось. — А ведь тебе было очень нелегко, учитывая, как тебе нравится хранить маленькие секреты, — голос Хёнджин теряет шутливую ноту, становится тише, но не менее настойчивым. — Кстати, было бы проще, скажи ты своему вышибале, что мы знакомы. Почему ты им не рассказал? Прошлый год. Про нас? Тишина. За окном завывает ветер. Сынмин откладывает телефон, поставив будильник на раннее утро, чтобы не проспать лыжи, и отводит взгляд к потолку: — Толком ничего и не было, зачем об этом рассказывать? Хёнджин ничего не отвечает. Однако уже через минуту, снова говорит лёгким тоном: — Спокойной ночи. Но если меня парализует и я замерзну насмерть, в предсмертной записке я укажу, что виноват Ким Сынмин, который пожалел для друга тридцать сантиметра одеяла. Он демонстративно кутается в тонкий плед, который был на диване, и изображает, что засыпает, издавая преувеличенно громкие вздохи. Хенджин пару минут повозился на диване. Потом не выдержал и резко поднялся. Сынмин даже не успел отреагировать, когда к нему в кровать уже полезли. Отбиваться было бесполезно: даже одеяло работало в комнате захватчика. — Нет, — говорит Хенджин, окончательно и бесповоротно устраиваясь на/рядом с Сынмином. Он по-хозяйски разворачивает к себе лицо и настойчиво требует. — Я все-таки хочу знать, чем я тебя в прошлом году обидел, что ты сбежал с концами и не перезвонил. Ни одной маленькой смски! Я не сдвинусь с места, пока ты мне не ответишь! Сынмин отводит взгляд, но не убирает лицо от прикосновения. — Я думал написать. Даже набрал номер разок. Потом стёр, — смущенно признается он. — Почему? — Хёнджин замирает, пальцы застывают. Голос тихий, без намёка на шутку. Сынмин пожимает плечами, ощущая глупость своих прошлых доводов здесь и сейчас: — Что я должен был сказать? “Привет, я — тот парень, с которым у тебя был секс из жалости, потому что я потерял ключи и чуть не замёрз? “ — Во-первых, это был не секс из жалости. Я очень тебя хотел… и тогда и сейчас, — Хёнджин вздыхает, и в этом вздохе целая гамма: понимание, лёгкая обида, нежность. Он притягивает Сынмина ближе, так что их лбы почти соприкасаются. — Ты был самым упрямым, самым смешным и самым сексуальным неудачником на склоне за всю мою карьеру. А я, между прочим, видел многих. — Ну вот я и не хотел был быть этим одним из многих. — Я не договорил, — перебивает Хенджин. — А во-вторых, ты мог написать: «Привет, дурак без шапки. Шапку верни». И я бы примчался в Сеул хоть на следующий день, чтобы её вернуть. С доставкой на дом. И с повторением всего прилагающегося сервиса. Он говорит это так просто и уверенно, что Сынмин верит. Верит, что этот сумасшедший действительно мог это сделать. — Серьёзно? Ты бы бросил всё и приехал? Из-за шапки? — Сынмин чуть отстраняется, чтобы лучше видеть его лицо. Хёнджин его глаза в полутьме кажутся бездонными и бесконечно искренними. Он снова улыбается, но теперь это мягкая, почти застенчивая улыбка: — Не из-за шапки. Я думал, это очевидно. Я раз восемь сказал: “Жду, что ты мне напишешь”. Видимо, для человека, который видит в сугробе личного врага, даже намёки нужно писать на снегу метровыми буквами. Наступает тишина. Признание висит в воздухе, тёплое и неловкое. — Я не написал потому, что... это было слишком похоже на идеальный конец какого-то фильма. Секс с красивым инструктором в заснеженном доме. Такие истории не продолжаются. Они красиво заканчиваются в кадрах на титрах. — О, боже. Ты не просто драматичный, ты еще и киношный сноб. Думал, я из тех парней, которые коллекционируют чеки из проката всех, с кем переспали? — А ты не коллекционируешь? — Только один. Самый дурацкий. От парня, который платил за аренду доски, чтобы два часа биться об нее головой. Но к сожалению номер телефона владельца карты указан неверно, или владелец карты паршивый игнорщик. — Чёрт. Ты и правда невыносимый. — Это ты сам виноват. Не надо было так эффектно падать. И так эффектно ругаться. Это сводит с ума впечатлительных инструкторов. Он не целует его сразу. Вместо этого Хенджин приподнимается на локте, нависая над Сынмином, и начинает медленно, с преувеличенным интересом разглядывать его лицо. — Я и правда ждал, что ты позвонишь. Каждые выходные торчал на работе, И в этом году тоже, когда начинался снегопад, я смотрел на учебный склон. Глупо, да? — Хёнджин помолчал, его голос снова стал тише, задумчивее. — Мне стыдно, что я не попробовал, — Сынмин протянул руку и наконец коснулся лица Хёнджина сам — провёл пальцами по щеке, по линии скулы, задел мочку уха. Это было движение, полное признания. Хёнджин прижался щекой к его ладони, его веки дрогнули: — Ты просто очень упрямый. И я… я так рад, что ты снова подо мной. Он сказал это без намёка на шутку. И Сынмин понял: для Хёнджина это было маленькое чудо. Сынмин притянул его ближе, так что их губы встретились, еле-еле коснулись, но обоих прошибло: — Я тоже рад. Что ты всё такой же наглый. И что… ключи, в конце концов, нашлись. Они рассмеялись прямо в поцелуй, и смех был сладким на вкус. Когда они разъединились, Хёнджин прижал лоб к его плечу. — Так что вот, Сынмин-и. Теперь у тебя нет оправданий, — Хёнджин краем одеяла накрывает их обоих с головой, создавая маленькое, тёплое убежище. — И сейчас у нас есть полуторка, и... о, смотри-ка! целая ночь впереди. Мне кажется, пора наверстывать упущенное. Мы можем уже как-то перейти от техник торможения к хотя бы к разогреву или базовой стойке? Под одеялом он прижимается всем телом, и его радость, его возбуждение, его живое, наглое, сейчашнее счастье — абсолютно искренни и заразительны. В тесноте под одеялом было видно каждую эмоцию на его лице. Сынмин смеётся, уже не пытаясь сопротивляться. В его голосе звучит облегчение и та же самая радость: — Извращенец. И, наверное… я по тебе тоже немного соскучился. Пообещай, что на этот раз без снега в кровать! Хёнджин целует его в живот, в тот самый, куда год назад положил снег. — Обещаю. Пойдём посмотрим на горы, — говорит он, и в его голосе звучит ложная невинность, которая предвещает всё что угодно, кроме созерцания пейзажей. — Что? — неохотно спрашивает Сынмин, но ноги, предательские, уже несут его следом к огромному панорамному окну. Хёнджин распахивает его одним решительным движением. Ночной морозный воздух врывается в комнату, обжигая кожу. Сынмин вздрагивает, но делает шаг вперёд, вдыхая эту ледяную свежесть, пытаясь сосредоточиться на звёздах над тёмными силуэтами гор. Хёнджин уже позади. Он накидывает на плечи Сынмина тот самый мягкий плед, под которым недавно клятвенно обещал спать в одиночестве. Однако жесты «заботы» пледом не ограничиваются. Пальцы Хёнджина впиваются в его бёдра, и внезапное, неоспоримое давление заставляет Сынмина согнуться в пояснице и опуститься локтями на холодный подоконник. — Эй... — начинает он, но уже поздно. Проворные руки спускают с него штаны и трусы с пугающей эффективностью, а Сынмин толком не успевает возмутиться, что стоять с голым задом в открытом окне в японских горах — это не просто «не лучшая», а абсолютно идиотская идея, достойная его личного топ-3. — Что за издевательство? — шипит он, чувствуя, как морозный сквозняк бесстыдно ласкает оголённую кожу. — Погреть смазку тебе было не судьба? Или ты решил, что у меня уже выработался иммунитет к температурным пыткам? — Я погрел, — слишком довольно мурлычет Хёнджин прямо у его уха. Его голос низкий и насыщенный предвкушением. — Но она охлаждающая. С ментолом. Теплее не будет. Чтобы ты больше не придумал пропадать на год. Для закрепления урока. Сынмин аж подпрыгивает на месте, когда холодные, скользкие и обжигающе-ледяные пальцы Хёнджина касаются его. Звук, который вырывается из его горла, — нечленораздельное нечто между стоном, смешком и яростным ругательством. А через секунду его тело пронзает уже не холод, а резкое, стремительное, заполняющее всё тепло. — А-а-а! Сука! Хёнджин! — он пытается выпрямиться, оттолкнуться от подоконника, но руки на его бёдрах держат капканом, прижимая к холодной поверхности. Голова кружится от контраста: ледяной воздух на лице и растущий жар внутри. — В смысле, блять, уже?! А если бы я был не готов? — Ты был готов, — спокойно, как будто констатируя факт, отвечает Хёнджин, начиная двигаться с медленной, невыносимой преднамеренностью. — Нет! — У тебя на тумбочке лежит вибратор, поэтому на тринадцать сантиметров твое тело было готово. А твой рот всегда врет. Так что я решил послушаться более честной части. И, судя по всему, — он делает особенно глубокий толчок, заставляя Сынмина вскрикнуть, — не ошибся. В первые секунды Сынмин думает только о холоде: ледяной подоконник под локтями, морозный воздух, обжигающий легкие, и этот пронизывающий, обманчивый жар внутри, от которого слезятся глаза. Он цепляется пальцами за раму, и его крик растворяется в облаке пара на зимнем воздухе. — За… закрой окно, идиот! Нас увидят! — выдыхает он, но его протест тонет в следующем мощном толчке, который заставляет его скользить по холодному стеклу. — Никто не увидит, — Хёнджин прижимается к его спине всем телом, частично закрывая его от возможных взглядов, его голос гудит у самого уха. — Все либо спят, либо на склоне. А те, кто не спит… — он делает особенно глубокое движение, от которого у Сынмина темнеет в глазах, — …пусть завидуют. Сынмин (запрокидывая голову, бормочет в потолок): «Ты ебанутый…» — Стоп-слово «я хочу кататься на сноуборде каждый день», — Хёнджин дышит ему в спину, его голос хриплый от смеха и возбуждения. Он не медлит, задавая быстрый, почти беспощадный ритм, от которого у Сынмина тут же перехватывает дыхание. Сынмин пытается ругаться, но получается только прерывистое, хриплое дыхание. Каждое движение Хёнджина разогревает холод внутри, превращая его в пульсирующий, невыносимо яркий комок чувств. Стыд, возмущение, дикий восторг — всё смешалось. — Абсолютно больной, — прошептал он беззлобно, уткнувшись лбом в холодное стекло, но его таз самопроизвольно подаётся навстречу толчкам, ища больше, глубже, горячее. — Согласен, — без спора кивнул Хёнджин. — И знаешь, в чём мой диагноз? Он придвинулся так близко, что их носы соприкоснулись. — Острая нехватка Сынмина в рекомендуемой суточной дозе. И её нужно срочно восполнять. Хенджин ускоряется, и теперь каждый удар точный, глубокий, выбивающий из Сынмина всё воздух и остатки связной мысли. Морозный воздух обжигал лёгкие, а внутри всё пылало. Стекло окна запотевало от их дыхания, превращая огни курорта внизу в расплывчатые золотые пятна. Каждое движение Хёнджина разливает по его жилам то адский холод ментола, то пожирающий жар, сводя с ума. — Я… я тебе… это припомню… — выдыхает он прерывисто, когда Хёнджин находит особенно чувствительное место. — Жду с нетерпением, — шепчет Хёнджин, и его губы касаются горячего уха Сынмина. — Целый год ждал. И Сынмин понимает, что проиграл. Снова. Проиграл этому наглому, самоуверенному, чертовски… умелому идиоту. И самое ужасное — что где-то в глубине души, под слоями возмущения, стыда и ментолового жжения, ему это нравится. Нравится так сильно, что он уже не может представить эту ночь иначе — без этого холода за окном, без этой боли-наслаждения внутри, без этих рук, которые держат его так, будто больше никуда не отпустят. Он закрывает глаза и, предав собственный принцип молчания, позволяет вырваться низкому стону, который тут же уносит в ночь морозный ветер. Сынмин терял опору. Его руки скользили по стеклу, ноги дрожали. Единственное, что не давало ему рухнуть — железная хватка на его бёдрах и тело Хёнджина, пригвождающие его к месту. — Хён… — его голос сорвался в высокий, сбитый визг, когда тот угол, тот самый, был найден и атакован с упорством маньяка. — …джин! Боже… остановись… — Стоп-слово, — напоминает Хёнджин, но его собственный голос уже не дерзкий, а сдавленный, на грани. Он тоже терял контроль. Да пошло оно всё. Сынмин трезво оценивал свои возможности: «я хочу кататься на сноуборде каждый день» — он тупо не выговорит это заплетающимся языком. А если выговорит, то потом не выполнит. Сынмин обмяк в руках Хёнджина, позволив тому делать что угодно, принимая каждый толчок как должное. — Отмороженный… — шипит Сынмин, но его тело выгибается навстречу, а ноги, уже не держащие от слабости, широко расставлены. Хенджин беззвучно смеётся, и его рука скользит вниз по животу Сынмина, твёрдо и точно находя свою цель. Прикосновение горячей ладони на фоне всепроникающего холода — последняя капля. Кончает Сынмин молча, сдавленно, вцепившись в раму так, что костяшки пальцев белеют, всё тело сжимаясь в судорожной волне, которую не смог сдержать ни холод, ни стыд. Чувствуя, как тело под ним содрогается в финальных конвульсиях, Хёнджин издал низкий, победный стон и сделал ещё несколько резких, нетерпеливых толчков, прежде чем его собственное тело накрыла волна. Он впился лицом в шею Сынмина, и его тихий, сдавленный крик был больше похож на рычание. Тишина. Тяжёлое, прерывистое дыхание, сливающееся в одно целое. Стекло было полностью запотевшим. Хёнджин медленно, неохотно выскользнул, обхватив Сынмина за талию, чтобы тот не рухнул. Они стояли так несколько мгновений, прижатые друг к другу, остывая и приходя в себя. Первым нарушил тишину Сынмин, голос хриплый и беззубый: — Ментол… никогда… больше. Понял? — Никогда, как скажешь, — Хёнджин смеется, задыхаясь, целует его в мокрый от пота затылок. Сынмин совсем не верит ему и бессильно бьёт локтем. Он выпрямился, с трудом, ощущая, как дрожат колени. Хенджин осторожно выходит, и Сынмин непроизвольно вздрагивает от новой волны ощущений — теперь уже пустоты и странной нежности. Хёнджин тут же натягивает на него спущенные штаны и закутывает плотнее в плед, который всё это время съезжал с плеч. Сынмин захлопывает запотевшее окно, отрезая внешний мир и холодный воздух. — Идиот, — говорит Сынмин наконец, но в его голосе нет прежней колючести. Есть только усталость и… облегчённая капитуляция. — Если я завтра проснусь с температурой и больным горлом, ты покойник. — Хочу быть похоронным в твоей постели, — Хёнджин сияет, как ёлочная гирлянда. Он обнимает за плечи и тянет обратно к кровати, которая теперь кажется воплощением рая. — Но для профилактики могу предложить пососать леденец от боли в горле, — шепчет он ему в ухо, уже зарываясь под одеяло и притягивая Сынмина к себе. — С ментолом? Сынмин фыркает, устраиваясь поудобнее в его объятиях. Тело ноет, но это приятная, живая боль. — Замерз? — спрашивает Хёнджин, его голос хриплый, но в нём снова проскальзывает знакомая насмешка. — Давай второй раунд, чтобы ты согрелся? — Благодарю, мне не холодно, — отвечает Сынмин. Совершенно неубедительно звучит, потому что зубы все ещё стучат друг об друга, то ли от холода, то ли от адреналина. Хёнджин не настаивает. Вместо этого он просто притягивает Сынмина ещё ближе, так что их ноги переплетаются под одеялом, а его ладонь ложится плашмя на холодный ещё живот Сынмина, делясь теплом. — Врешь, — тихо говорит он, но уже без поддразнивания. Голос гудит грудью у самого уха Сынмина. — Ледяной. И сердце колотится как у зайца. Сынмин не отвечает. Он позволяет этому теплу растекаться по телу, медленно вытесняя остатки ледяного жжения ментола и мурашек от холода. Дрожь понемногу утихает. Хёнджин первым нарушает тишину, но на этот раз его слова почти невесомы: — Я тебя нашёл. Звучит как констатация чуда. — Это я тебя подобрал, как бездомного пса. Не переворачивай с ног на голову, — Сынмин прижимается спиной к его груди, пряча улыбку в подушку. — Называй это как хочешь. Теперь ты от меня никуда не денешься. У меня есть стратегический запас презервативов и моральная поддержка твоих друзей. — Поддержка? Да они думают, что я тебя выловил в лесу и притащил на диван. — Они уже в курсе, что не на диван, — самодовольно усмехается Хенджин, предусмотрено прижимая Сынмина к себе. — Ты очень недвусмысленно и громко перенес ментоловую смазку. Сынмин бы начал драться, но оказался в слишком плотных объятиях. Просто охапка возмущения и праведного недовольства. — Пусть знают, — утверждает Хёнджин. — Пусть вынесут тебе мозг, чтобы ты мне написал, если снова сбежишь. Я им ещё свой номер телефона оставлю и нажалуюсь, что ты меня год динамил. — Должна же от них быть польза. — Они очень полезные. Дважды отправили тебя на горнолыжный курорт, где я тебя и отловил. А Чан ещё и ментоловую смазку подогнал. Я же говорю, теперь я его фанат! — Почему мои друзья всегда не на моей стороне? Хенджин в ответ на это усмехается. — Боже, как же я по тебе скучал. Даже по твоему ворчанию. Особенно по ворчанию. И Сынмин действительно что-то пробормотал — что-то про дурацкий курорт, про натруженные мышцы, про ментоловую смазку и про то, что полуторка всё-таки маловата для двоих взрослых мужиков. Но ворчание это было тихим, усталым и по-настоящему счастливым. А Хёнджин слушал, изредка целуя его в ключицу, и улыбка не сходила с его лица. Потому что его «гость с потерянными ключами» нашёл дорогу назад. И на этот раз, Хёнджин был полон решимости — ключи больше не потеряются. И человек — тоже. — Знаешь, я передумал, — заявляет Сынмин. — Я готов обдумать второй раунд, если ты метнешься на первый этаж за нормальной смазкой. — Только попробуй заснуть, пока я хожу. Методы, которыми я тебя буду будить ты помнишь, — Хенджин неохотно поднимается с постели и прикрывает за собой дверь. Спускающиеся шаги по лестнице отдаляются. В комнате становится тихо. Запотевшее окно скрывает вид на горы, превращая мир за стеклом в мягкое, размытое пятно света. А на нем чьей-то неосторожной рукой было начерчено кривое, размазанное сердечко. Оно медленно таяло, стекая каплями вниз, как обещание, которое наконец-то начало сбываться.