my broken heart

Всё вокруг было серым, как за чёрно-белой призмой, и сырым, будто бы дождь стеной прошёлся по каждому сантиметру этой планеты. Пустая голова, пустые мысли, пустое сердце — отсутствие души. Гром скрипел по раздражённому сознанию. Возможно, не было даже туч. Не было желания поднимать голову. Не было сил. Безразлично. Мыли не здесь. Их нет. Чувства?.. Чонгук с каждым шагом, поднимаясь по пыльной лестнице, всё меньше осознавал, что он делал и к чему шёл. Тем более он не знал, куда и зачем. Ложь. Оправдания. Он шёл туда, куда вело его само тело, туда, где когда-то он поселил всю свою душу. Кажется, навсегда, потому что все попытки вернуть часть себя обратно оказались не просто тщетны — жалки и смешны. Перетянутые чёрные нити не скрывали дыры на белом полотне всей его жизни, а только подчёркивали отсутствие чего-то очень нужного, без чего сердце отказывалось биться вовсе. Отсутствие. Пустота. Ещё шаг — он замер у потрескавшейся старой двери. Перегоревшая лампа была тускло освещена редкими лучами солнца, пытавшимися пробиться сквозь густые облака. Чонгук давно не видел свет. Его свет остался за дверью. Спрятался, потому что думал, что если тьма начиналась со света, то почти всё в нём и было лишь всепоглощающим мраком, от корого стоило держаться подальше. Которому нельзя было доверять. Которому он сам не доверял и не давал это делать другим. Все как будто подчинялись этой прихоти. Все, кроме Чонгука, мир которого теперь был покрыт чёрным одеялом, от которого было только холодней, потому что в его вселенной больше не было его Юнги. Уже не его. И никогда не его. Просто… Юнги. Чонгук часто возвращался к этому месту. Чаще всего только в мыслях, так как нужно было сдерживать себя, но желание увидеть своё разбитое сердце иногда становилось таким невыносимым, что хотя бы временную разрядку можно было получить, только оказавшись хотя бы в одном пространстве с Юнги. Чонгук рывками скатился спиной по стене, не в силах выносить самого себя. Ты сумасшедший, — гремело у него в голове, когда он подумал о том, что ему не хотелось больше шевелиться. Когда-либо, куда-либо. Отсюда — никуда. Хотелось остаться так, у закрытой двери, действительно ощущая себя чуть ближе с тем, из-за кого разрывалось сердце. Ему не хватало Юнги. Очень сильно. Безумно. До боли. Чонгук не мог это объяснить — и тем более понять, — но он оказался зависим. Он мог продолжать пытаться жить дальше, но он не мог заставить себя раз в некоторое время не возвращаться к тому, что он очень сильно скучал по Юнги. По Юнги и только по Юнги. Было бы легче, если бы он скучал по чувству, когда ты любим, по мягкому шёпоту тёплых слов, по чужим губам на своих. Если бы это было так, Чонгук бы смог когда-нибудь найти того, кто дал бы это всё, не сомниваясь в том, может ли он принять любовь Чонгука или нет. Если бы Чонгук скучал по отношениям, даже по той шаткой серединой между дружбой и отношениями, в которых он нашёл себя с Юнги, он бы смог хотя бы на секунду представить, что в его жизнь пришёл кто-то другой. Кто не будет сопротивляться. Кому не будет так тяжело… любить. Другой. Которого все друзья будут считать лучшим вариантом, потому что всё что не делается, то к лучшему. Но Чонгук не хотел лучшего. Для него — имнно для него! — не было никакого «лучше», он просто не мог себе такого вообразить. Он не хотел другого — он ничего не хотел, никого не хотел, кроме Юнги. Понимаете? Ему было достаточно знать, что тот существует. Возможно, это звучит смешно, но видеть признаки того, что Юнги всё так же живёт, ходит на работу, кушает и спит, успокаивало что-то в Чонгуке. Было достаточно якорей, по которым можно было определить, что Юнги никуда не делся, с ним всё хорошо. Всё хорошо, просто теперь их пути не шли к одному концу. Всё хорошо, просто теперь Чонгук старался как можно дальше держаться от Юнги, ведь он очень сильно его любил. Всё хорошо, просто в жизни Чонгука больше не было Юнги. Поэтому Чонгук здесь. Сидит, закрыв глаза, и пытается разобрать хаос в голове. Потому что ничего на самом деле не было хорошо. — Чонгук? Он мог поклясться, что его сердце сжалось настолько, что ещё секунда — и оно бы вовсе исчезло. О нет-нет-нет, это провал. Одно дело творить ахинею скрытно, а другое — публично. Чонгук не смел открывать глаза, потому что чувствовал, как к ним поступали слёзы. Он не мог опозорить себя ещё больше, поэтому изо всех сил старался даже не дрогнуть, но что-то внутри щёлкнуло и спровоцировало поток всей боли, которую Чонгук так долго сдерживал. Он не знал, что так произойдет. Ни с ним внутри, ни снаружи. Он сидел и молчал, будто статуя. — Чонгук-и, что ты здесь делаешь? Ответа не последовало. Никто не шевелился. Чонгук всем телом ощущал внимательный, немного любопытный и очень удивлённый взгляд Юнги на себе. Он был уверен, что не смог бы ответить ни на один вопрос из всех тех, что крутились у Юнги в голове. Он сам не знал. Он сам не понимал. Он просто… чувствовал. Чувствовал только то, как тянуло к этому человеку — и сейчас он чувствовал, как его сердце тянется в сторону. Как тянется к Юнги. Физически, ментально — как угодно. Оно просто было так. Разве он в этом был виноват?.. Шаги заскребли в сторону Чонгука. Тот зажмурился, будучи абсолютно не готов к контакту с человеком, который буквально сводил его с ума. Или он сам сходил с ума. На самом деле он был обычным человеком, просто слишком сильно… любил. Настолько, что это казалось невозможным — особенно терпеть. Особенно, когда тебя отказываются любить в ответ. Особенно, когда глубоко внутри ты всё ещё надеешься, что тебя любят в ответ, просто… у судьбы другие планы. Чонгук ненавидел судьбу. Скрежет ключей в замке, скрип двери — и вот она уже закрыта. Чонгук глубоко выдохнул и всхлипнул. Это не входило в его планы. Ничего не входило. Дверь осталась не заперта. Чонгуку хотелось исчезнуть, рвать и метать, потому что только что Юнги снова впустил его в свою квартиру, но он не впустит его в свой мир. Он просто был хорошим человеком. Его было невозможно не любить. Чонгук вошёл в квартиру так, будто видел её в первый раз, хотя когда-то именно эти стены были его домом. Именно здесь он в последний раз, будучи даже на самом дне, мог на секунду подумать, что он счастлив, потому что рядом улыбался Юнги. Он редко улыбался, не так много смеялся, но именно его улыбка влюбила в себя так ненавязчиво, так незаметно. Чонгук не знал, как и когда это произошло, просто в какой-то момент почувствовал, что хотел быть рядом с Юнги всегда. Всегда быть причиной его улыбки. Чтобы Юнги всегда улыбался. Чтобы с ним всё было хорошо. Хотелось заботиться и любить — очень много любить. Было темно, Юнги не любил включать свет. Чонгук стоял у двери, неуверенно повернув в ней ключ, и не знал, что делать дальше. Он чувствовал себя дворняжкой после дождя, мокрой, замёрзшей, голодной; которую впустили в дом погреться, чтобы после или дальше пустить бороться с этим нечестным миром, или приютить, подарив всю свою любовь. Чонгук был уверен в первом, в душе надеясь на второе. Он был наивным романтиком, не судите строго. Он именно так любил. Отчаянно, не щадя себя. Любил. Разве это плохо?.. Разувшись, он услышал, как Юнги медленно перебирал клавиши своего пианино. Он думал. Музыка помогала ему разобраться в голове, музыка была его терапией. Чонгук прекрасно знал это, из-за чего каждая нота отражалась в нём звуком разбивающегося секла. Удар. Удар. Ещё один. Когда-то Юнги учил его играть. Это были одни из самых счастливых воспоминаний Чонгука. Тогда не было слов, была только нежная музыка, тёплые лучи солнца, освещающие нотный стан, и мягкие улыбки, когда что-то получалось и не получалось. Было безмятежно. Спокойно. Только когда они были вдвоём — и больше ничего. Никаких мыслей, никаких предрассудков, никакого мира вокруг, никаких забот, обстоятельств и обязательств. Они — просто были. Сейчас они стояли в разных комнатах, делая вид, что они были друг другу чужими людьми. Чонгук не знал, что могло быть ещё больнее, но с каждым движением струны внутри него обрывались всё громче, одна за другой. И сколько ни нажимай на клавиши, сколько ни долби, ни жми, ни кричи, молоточкам внутри будет не с чем резонировать. Музыки больше не будет. Чонгук зачем-то подошёл к Юнги. Ему уже нечего было терять, у него и так ничего не осталось. Музыка остановилась. — Тебе не нужно было приходить. Хотелось кричать. Кричать что есть мочи, кричать так громко, чтобы весь мир был наполнен лишь болью разорванных связок. Юнги говорил спокойно, тихо, как оно обычно и бывало. И уверенно. Он был прав, приходить было ошибкой. Но он уже здесь. — Может, это тебе не нужно было прогонять меня, — невнятно проговорил Чонгук, не отрывая взгляда от затылка Юнги. Тот всё сидел, повернувшись к пюпитру. Они оба боялись смотреть друг другу в глаза, боялись сделать что-то не так, услышать что-то не то. Натворить ошибок. Снова. Утонуть. Опять. Было слишком много проблем. Никто из них не был готов решать ещё одну — друг друга. Чонгук не понимал, почему Юнги было тоже тяжело, если он сам его оттолкнул однажды. Он надеялся, что они смогут найти в этом страдании друг друга… Что, может, всё будет хорошо. Но прошло слишком много времени. Чонгук уважал решение Юнги, но сейчас он жалел, что не добивался его каждый день после, что он сразу сдался, приняв своё поражение. Он жалел, что проиграл ещё до битвы. Что он не мог всё исправить. Что было слишком поздно. — Я уже говорил… Говорил. Давно. В их последний разговор. Это было давно. Когда Юнги не впустил Чонгука в свою жизнь в статусе, ином от статуса «друг». Когда Юнги сказал, что Чонгуку будет больно, если они продолжат общаться. Когда они попрощались. Когда Чонгук в последний раз сказал, что любит Юнги. Резкий поворот головы — и тёмно-карие глаза снова загипнотизировали Чонгука. Он мог поклясться, что если в них была бы его смерть, он бы принял её с улыбкой. Он скучал по его глазам, по лицу, по мятным волосам, по каждой мелочи, каждой частице Мин Юнги. По нему всему. Невыносимо. Чонгука будто переклинило. Взгляд немного поплыл, фокусироваться стало сложнее; он вытер руками глаза — те оказались мокрыми. — Знаю, прости, это всё глупо, — быстро затараторил он под нос, осознавая весь свой провал как личности. — Прости. — Нет, Чонгук, это не глупо, — поспешил его успокоить Юнги, взволнованный, и резко встал, медленно подходя к Чонгуку, который в своём полусознании делал шаги назад, чтобы уберечь то ли себя, то ли самого Юнги. — Это безумно глупо, я глупый, я такой… не такой, и я тебя теперь достаю, да? Ты можешь меня ненавидеть, я пойму. Боже мой. Прости. Прости, пожалуйста, я не… Всё это… — Чонгук… — пытался пробиться к нему Юнги, но второй, казалось, уже был потерян. — Это нормально, что тебе не нужны отношения, разумеется, — руки и голос дрожали, глаза бегали туда-сюда. Чонгук чувствовал себя посмешищем. — Ты имеешь на это право, я уважаю это. Боже, как это глупо, прости, я… — не успел он договорить, как ком в горле стал настолько невыносим, что Чонгук больше не мог произнести ни слова, он лишь хватал ртом воздух и немного всхлипывал. Он не заметил, как потекли слёзы ручьём. Он не понимал, откуда они, он пытался говорить дальше, говорить, что он будет в порядке, что всё хорошо, что Юнги не из-за чего волноваться, что это всё мелочи. Юнги аккуратно потянулся обеими руками к плечам Чонгука, надеясь хоть как-то помочь. Он осторожно обнял его и облегчённо выдохнул, когда почувствовал, что тот потихоньку расслаблялся в его объятиях. Он чувствовал, как быстро билось сердце. У обоих. Чонгук жадно вцепился в ответ, чувствуя в Юнги единственную точку опоры. Он бы хотел никогда его не отпускать. Никогда-никогда. Он всхлипнул снова, отпустив весь стыд, слёзы всё не заканчивались. Он так устал. Устал от боли. Лучше было ничего не чувствовать, чем каждую секунду бороться с разъедающей дырой в груди. — Пойми, — тихий голос, — тебе будет лучше… без меня. Стекло души окончательно раскололось, упав на холодные шипы. Каждая крупица будто вонзилась в сердце. Осталась только боль. И пустота. Чонгук уже не плакал, но всё ещё не шевелился. Он не думал. Он больше никогда в жизни не хотел думать. Он хотел жить дальше — ради себя и ради Юнги, — но у него не вышло. Он пытался не раз, и даже когда у него, казалось бы, получалось, рано или поздно он всё равно возвращался к этой точке. Кажется, уже давно невозвратной. А ведь он просто… любил. Разве это — лучше?