Рассвет

«Я бы хотел умереть раньше своих близких людей.. не хочу видеть их смерть» – в полумраке их детской спальни как-то сказал Билл, нарушив ночную тишину, его голос был тихим, но таким пронзающе серьёзным, вкрадчивым и «взрослым», что Том тогда натурально поежился, нахмурился и перехотел спать. Он фыркнул, осуждающе пнул брата ногой в бедро и прижал к себе крепче одной рукой, утоляя внезапную необходимость ощутить родное тепло рядом с собой. — Не говори ерунды, Билл. У нас еще вся жизнь впереди! А как уж там выйдет – не нам решать, да и мы уже будем старые! И вообще.. мы ведь близнецы, так? В один день родились, значит и умрем в один день!  – поучительно ворчит Том, строя из себя старшего и самого умного. На самом же деле он боится показать, как же жутко ему становится, когда брат так неожиданно разбавляет их детские, глупые бессмысленные разговоры такого рода мыслями.. совершенно по возрасту ему неподходящими. По телу бегут мурашки, мурашки леденящей жути, животного страха и, кажется, Том ещё тогда ощущал потайными уголками своего детского сердца нагнетающую безнадежность, болезненные уколы осознания чего-то пока ещё далекого, с приторным запахом отчаяния. Будто его подсознание знало что-то, чувствовало исход уже тогда, когда им обоим было всего лишь восемь и казалось, что трава будет всегда зелёной и достающей до самого носа, а весь мир открыто, по матерински заботливо распластанным на маленькой детской ладошки. Билл тогда ничего не ответил. Абсолютно ничего. Билл. Которого обычно было нельзя заткнуть даже под страхом смерти и запрета прогулок на месяц. Тома покоробило ещё раз, он сглотнул слюну, ощущая напряжение, невидимыми нитями сдавливающее до хруста костей всё его тело. Он повернул голову, ожидая увидеть, что его брат просто заснул, но.. Том так и застыл, непонимающе уставившись на брата. Тот не спал. Смотрел в потолок взглядом настолько решительным и осознанным, сложив руки на груди, сжимая в своих объятиях плюшевого мишку.. смотрел и молчал, да так многозначительно молчал, что Том мог слышать, как гудит его мозг, заполненный уж явно не детскими мыслями. Старшему из близнецов стало уже не до шуток.  — Ну хватит, блин. Билл! – Том злится, злится сильно, потому что боится. Боится, потому что чувствует всеми фибрами своей души, что сейчас они случайно заглянули куда-то далеко-далеко.. и что эту неизведанную тьму их будущего он не в силах будет изменить. Некая насмешка судьбы над делом уже изначально предреченным. Том тогда чувствует такую переполняющую злость, обиду, боль, ревность, его детский воспаленный мозг слишком отчётливо представляет, что изогнутые, лысые ветки колышущегося на ветру старого дерева – это мерзкие лапы чего-то злого, нехорошего, и эти самые лапы пробирались сквозь открытое окно, тянулись к кровати острыми когтями, охватывали нежное тело его младшего брата своими неуязвимыми тенями.. Том тогда сгреб Билла в охапку с такой силой, что тот болезненно ойкнул и толкнул «обнаглевшего» старшего брата локтем в бок, фырча недовольно и капризно прося отпустить. Билл воспринимал это как очередную игру, но сердце старшего сжималось в ту ночь от настоящего, кристально чистого инстинктивного ужаса.. ему казалось, что если он отпустит брата, расслабит свою хватку даже совсем немного – что-то тёмное, притаившееся в углу их спальни, сорвется, выжидая именно этого момента и отберет у него самое дорогое, безжалостно, с мясом вырвет вторую половинку его души.. Билл тогда ещё поворчал минут двадцать, скуля, что ему так неудобно и им в школу рано вставать. Но Том так и не отпустит его, даже в беспокойном сне, прижимая к себе родное тело близко-близко, насколько это вообще было возможно.. Он думал, что на утро это чувство необъяснимой тревоги и ожидания чего-то нехорошего уйдет.. но оно не ушло. Не завтра, не послезавтра, не через неделю, не через месяц, не через восемь лет. Билл из хрупкого мальчишки превратился в изящного, высокого парнишку, с мягкими, нежными чертами лица, но более сдержанным и слегка высокомерным взглядом, он знал себе цену, не давал себя в обиду, отстаивал свои границы, боролся за свою свободу, даже если для этого бы потребовалось проломить себе череп. Том уже не был тем робким внутри мальчишкой с русыми, вечно лохматыми волосами и озорными, искрящими жизнью и бесконечными мечтами, миндальными глазами. Он вытянулся, подрос, взгляд приобрел более осмысленный, плутоватый блеск человека уверенного и остроумного. А еще его глаза выражали бесконечную усталость и обречённость, когда он оставался один. Да только одно оставалось неизменным – липкий страх окутывал с ног до головы, не отпуская, и становился всё сильнее. Тому казалось, что он тонул в болоте. Медленно так, мучительно. Убивающее предчувствие. Безнадёжность. Билл называл его параноиком, когда Том начинал названивать ему каждые пятнадцать минут, стоило Биллу отпроситься погулять с друзьями одному и перешагнуть порог дома. Том не понимал. Не понимал, почему Билл не чувствует то же самое? Они ведь близнецы. Помнится, когда Билл делал первую татуировку - Том от фантомной боли чуть сознание не потерял, выходя из салоны бледный, как полотно. Так почему же Билл не ощущает того же, что каждый день вынашивает у себя в душе Том?  Мысль, что Билл всё знал, чувствовал, смирился, принял, предрекая ещё тогда, восемь лет назад, и просто хотел насладиться оставшимся временем, пришла к нему слишком поздно. Зачем всякий раз возвращаться к тому, что ты не сможешь поменять?

***

Холодные, мрачные, промерзлые стены разваленной заброшки не могли укрыть худощавые, отчаянно прижавшиеся друг к другу тела от жестоких порывов ветра, от безжалостной беспросветной вьюги.. Разразившаяся от критической нехватки ресурсов война не пожалела никого, унеся сотни миллионов жизней.. Их дом, их родное гнездышко, был уничтожен месяц и девять дней назад, разнесен в щепки мощнейшим взрывом вражеской стороны, Том и Билл тогда гуляли на улице, беззаботно резвясь с друзьями.. и тем же вечером горько рыдали, судорожно пытаясь вытащить из под тяжёлых обломков израненное, холодное тело матери, чья окровавленная рука так безжизненно и замерла, раскрытой ладонью опустившись на развалины. Том никогда не слышал такого нечеловеческого воя, прижимая к себе в ту ночь колотящегося в жуткой истерике брата, никогда не видел такого потерянного, безысходного взгляда. Никогда прежде мысль «что будет дальше» не пугала его до такой силы, что горло панически спазмировало и сжималось, а руки тряслись, как осенние листья, которые рано или поздно должны были обязательно сорваться. Но он смотрел на судорожно сжавшееся в комок, еле узнаваемое из-за сажи, крови и грязи, тело брата, и пообещал себе, что он что-нибудь обязательно придумает. Ради него. Ради Билла. И он придумал. Придумал, конечно, он не мог по другому. Их забрали соседи, нашли прямо в эпицентре полностью разваленного здания, которое когда-то было им домом. А дальше долгий путь на другой конец страны, паника, страх, неуверенность в каждом следующем дне, запах смерти, отдаленные звуки взрывов, от которых близнецы подрывались как по команде, в холодном поту и с застывшим безмолвным криком на приоткрытых, бледных, потрескавшихся губах. Они скитались по всей Германии. Точнее по тому, что от неё осталось, ища временные пристанища, чтобы через неделю двинуться дальше. Упрятанные небольшие поселения выживших встречали их общей скорбью, мрачной тишиной.. Но у Тома был Билл. А у Билла был Том, который прижимал его к своему горячему телу каждую ночь, судорожно сжимая в своих руках, словно защищая от чего-то неизведанного каждый раз и.. Билл соврал бы, если бы сказал, что не ощущал внутренне, чего именно так боялся Том. И он соврал бы, обязательно соврал, если бы старший спросил бы когда-нибудь его об этом. Потому что Билл также ощущал, что никто из них ничего не сможет сделать, когда тот притаившийся в темном углу монстр учует свой час и придёт забрать своё. Они знали об этом. Каждый из них, молчаливо знал. И пытался утопить тоску и тупую, ноющую в районе груди боль в обманчивой иллюзии контроля и безопасности, прямо как в каждую из их ночей. Том обнимал его каждый раз одинаково сильно, отчаянно так, почти умоляюще не уходить, когда время придёт.. это был их язык тела. Скрытый, тайный, понятный одним только им. Билл же в ответ расслаблялся в родных, сильных руках, закрывая свои шоколадные глаза, на самом деле всё ещё такие же детские, мечтательные и наивные.. и только Том мог чувствовать, что своей открытостью и покладистостью в такие моменты Билл говорил ему безмолвное «прости». 

***

Они не помнили, как оказались здесь, объятые со всех сторон разбушевавшейся вьюгой. Знали только, что шли в правильном направлении.. туда, где им должны были помочь, их должны были вытащить из этого ада бесконечных смертей, скорби, разрухи и металлического запаха свежей крови, который впитывался в лёгкие и оседал на языке.  — Нас ищут, Билл.! Спасательный отряд, помнишь? Ищут! И обязательно найдут! Надо.. надо только продержаться до рассвета.. слышишь меня, Билл? – раздавался еле слышный шепот, слабый, продрогший, но упрямо сопротивляющийся и пока ещё живой голос Тома, его губы были ледяными, белыми от холода и еле размыкались, но старший заставлял себя продолжать говорить без остановки, стуча зубами и непрекращающе трясясь всем своим телом. Он говорил и говорил, не замолкая.. так, как обычно это делал Билл, который сначала отвечал ему что-то, Том на самом деле плохо мог различить тихие слова сквозь оглушающий шум вьюги.. но он мог чувствовать, видеть, как шевелятся родные губы и как всё ещё горят шоколадные глаза, кажущиеся на исхудавшем за это время, бледном лице Билла ещё крупнее, еще чище.. Билли сейчас напоминал себя в восемь лет: такой же нежный, невинный, похожий на олененка и вызывающий бесконечное желание защищать. Тому слишком холодно, чтобы он понял, что истинный, самый сильный холод идёт у него изнутри, из сердца, не на шутку встревоженного таким сравнением. Из сердца, которое безнадёжно пыталось передать судорожные сигналы бешеного предчувствия подступающей беды. Тому было слишком холодно, чтобы он мог заметить, что губы Билла больше не шевелятся, обессилено приоткрываясь, а глаза смотрят в побелевшее, закрытое разбушевавшимся снегопадом ночное небо таким же взглядом, как и тогда в спальне, в потолок. Лишь ощущает, как промерзшее до костей, неподатливое от холода, тело Билла с отчаянным трудом, явно из последних усилий, еле заметно перемещается к его собственному и дрожащими руками обнимает настолько крепко, насколько позволяют окоченевшие бледные руки. Так крепко, как всё это время обнимал его Том, защищая от парализующего, собачьего холода, отдавая всё своё последнее тепло.. Брат замирает у него под боком через какое-то время и замолкает. «Спит», думает всё ещё соображающий, хоть и очень слабо, Том, обнадеживающе поглаживая Билла ослабевшей рукой по ледяной, худенькой спине, шепча ему уже совсем тихо, что у них ещё вся жизнь впереди, вот, прямо на ладони, что всё будет хорошо, что они есть друг у друга и это главное. Шепчет о том, как представляет их будущее, когда их наконец-то найдут, «а нас найдут обязательно, Билл, я обещаю тебе». Том научится играть на гитаре и у них обязательно будет своя группа, они будут путешествовать по всему миру и петь о свободе. Вспоминает внезапно, как когда-то в детстве разбил коленку, упав с велосипеда. Как мужественно поднялся на ноги, как ни в чем не бывало, даже не пустив слезу и как сильно тогда плакал сам Билл, испугавшись, что Тому больно. Том шепчет и шепчет без остановки, хотя губы уже почти невозможно разлепить и спать немного хочется, с каждой минутой правда только сильнее. Том смотрит на небо и обещает Биллу, что они обязательно увидят звезды, как только вьюга прекратится. Что они будут такими яркими и красивыми, прямо как в детстве.. Небо и впрямь светлеет. И вьюга действительно ослабевает, снег начинает сыпать мягкими хлопьями, нежно щекоча замерзшую кожу, словно прося прощения. А потом Том разлепляет глаза и видит солнце. Яркое такое, на фоне абсолютно белоснежного неба.. у него почти не осталось сил, но лёгкие отчего-то наполняются кислородом, а время словно замирает… Том не может улыбаться, физически не может, он всё ещё не уверен, что вообще жив. В душе зарождается надежда и становится так хорошо... Где-то вдалеке слышится гул вертолетов. Том плачет от счастья, слёзы замерзают у него в уголках глаз. Его дрожащие губы с трудом размыкаются и он судорожно, заикаясь, но так восторженно, счастливо шепчет:  — Рассвет, Билл..! Мы справились! Мы.. мы смогли..! Мы смогли, слышишь?  Холодная окоченевшая рука уже давно застыла замертво, но Том чувствовал, как теплые пальцы брата переплетаются с его собственными. Остывшее тело Билла пустыми глазами смотрело куда-то вдаль. Завывающий ветер в ушах Тома же вторил нежным, ласковым голосом брата: — Да, Том.. рассвет.