А посреди тоски разгорался август

Suicide Blonde — INXS

Original Sin — INXS

Beautiful Girl — INXS

By My Side — INXS

Hear That Sound — INXS

      Скрипели шины. Массивный внедорожник, несущийся напропалую вперёд, то и дело потряхивало. Солнце слепило глаза, а воздух, казалось, дымился от духоты. Август. Месяц, в который температура обычно держалась умеренная и щадящая, выдался жарким как никогда.       Впереди, лениво потягивая сигарету и широко расставив ноги, растянулся Намджун. Выгоревшие пряди его взмокших от жары волос кое-где оставляли следы на кожаной обивке сиденья, а пропитавшаяся потом безрукавка липла к телу. Свободная рука машинально барабанила по кнопке, отвечающей за спуск автомобильного стекла.       За рулём, с раскрасневшимися щеками и такой же бордовой шеей сидел Сокджин. Два часа в пути превратили его воодушевлённое лицо в варёное и недовольное, но он всё ещё натянуто улыбался, стараясь выругиваться пока лишь мысленно. Чонгуку, правда, было известно, что хватит его максимум на полчаса, прежде чем брови нахмурятся, а стучащий по кнопке Намджун получит своё первое предупреждение. «Я тебе засуну эту кнопку в зад, если не прекратишь», — уже вертелось у замученного водителя на языке и стояло на таймере. Оставалось дождаться взрыва.       Уголки губ поползли наверх. Чонгук перевёл взгляд на открывающиеся из окна просторы песка и виднеющуюся вдалеке полоску реки. За её пределами зелёными шапками, то взлетая, то падая, красовались холмы. Мохнатые и лоснящиеся, подставленные лучам солнца. Вид, который захватывал дух. До тех пор, пока дурацкий мозг не встрял со своей ненужной мыслью-напоминанием: это их последнее лето вместе.       Всего через две недели Намджун, выгрызший зубами грант, переберётся в Нью-Йорк, Сокджин — в Токио, Чонгук в Сеул, а Тэхён… Тэхён останется в Пусане, доучиваться последний год в школе. И взрослый мир от этой тщательно забивающейся в угол мысли, взрослый мир, открывший столько возможностей, казался ненавистным, пустым и серым. Потому что Чонгук не хотел отпускать никого из них, и мириться с тем, что в большом городе его ждут другие, чужие люди, было невыносимо тяжело.       Взросление неизбежно, как неизбежны и потери, идущие с ним рука об руку. Последний год Чонгук внушал себе эту мысль на регулярной основе, но так и не смог примириться. Пугали ли его новые знакомства? Боялся ли он, что среди студентов, таких же зелёных, как он сам, не найдёт близких по духу? Нет, не боялся. Вернее даже, был уверен в том, что уж кто-кто, но он не станет одним из тихонь, вечно прячущихся за корешками учебников. Однако легче не становилось, потому что, какими бы замечательными ни оказались новые приятели, потеря старых, за долгие годы успевших стать второй семьёй, ощущалась концом света.       Чонгук знал, пускай никогда не осмелился бы сказать об этом вслух, что Намджун с его дурацкой привычкой вечно отстукивать ритм по чему попало, Сокджин с набором бранных слов на все случаи жизни, и Тэхён, в свои семнадцать научившийся храпеть, как трактор, навсегда останутся особенными.       Будто почувствовав, что о нём подумали, Тэхён сонно зашевелился на сиденье. Его сожжённые постоянными окрашиваниями светлые волосы неприятно проехались по голым ногам. Но, чёрт бы побрал, Чонгук не смог отрицать, что терпел бы этого елозящего засранца вечно. Потому что, чёрт бы побрал дважды, Чонгук его любил. Сильнее всех на свете.       — Ещё не приехали? — хриплым после сна голосом пробубнил Тэхён и, приподнимаясь, в поисках опоры вцепился в чужую коленку, на которой ещё секунду назад сопел. За время дрёмы он трижды чуть не улетел на пол и теперь, хмуря брови, пытался найти удобное положение.       — Надо же, очнулся единственный, у кого не отвалится зад после того, как мы доберёмся, — с толикой зависти отозвался Намджун спереди. — Сладко спалось, мелкий?       — На Чонгуке всегда сладко спится, хён, — ехидно отрезал Тэхён. — Попробовал бы тоже, пока не довёл Джина до ручки. Чонгук не жадный.       Если бы кнопка могла вздохнуть, то с удовольствием бы это сделала. Потому что Намджун остановился и опустил руку на колено, после чего тут же раздалось облегчённое «неужели, блять» с водительского сиденья.       Тэхён слегка улыбнулся. Он наконец уселся, перестав ёрзать, и теперь вдумчиво разглядывал открывающийся за окном пейзаж. Так внимательно, будто когда-то бывал в этих краях и мог с уверенностью сказать, что изменилось за годы его отсутствия. Ладонь юноши при этом машинально легла на чужое плечо, аккурат на участок сгоревшей кожи. И навряд ли сдвинулась бы с места, если бы Чонгук, зашипев, не скривил губы.       — Болит? — Задумчивость глаз исчезла. Её место заняло виноватое беспокойство. — Тебе стоит надеть рубашку, когда приедем. Иначе снова обгоришь, как рак. Ты ведь взял что-то, кроме маек? — Привлекая внимание, Тэхён подцепил ноготком топорщащиеся нитки коротких рукавов.       — Я не думал, что мы поедем в такое пекло, так что…       — Не брал, значит. Ну я в тебе не сомневался, — юноша тяжело вздохнул. — Какое счастье, что из нас двоих хотя бы один думает наперёд. Возьмёшь из моих.       — Разбиваешь мне сердце, — отозвался Джин, который устал достаточно, чтобы разозлиться на Намджуна, но недостаточно, чтобы не подслушивать: — Все каноны пошли насмарку. Намджун угомонился, а Чонгук в кои-то веки рискует не облезть. Я разочарован. Мне не на кого теперь орать.       — Намджун, слышал? — хохотнул Тэхён. — Считай это признанием в любви.       — Слишком хорошее настроение Джина тоже бесит, так что смотри, как бы тебя не залюбили, мелкий.       — Страшно, — только и фыркнули в ответ. — Очень. Весь дрожу.       Короткий диалог на этом оборвался. Тэхён лениво подтянул колени к груди и, положив на них голову, широко зевнул, поворачиваясь к Чонгуку. Золотые и непослушные пряди отросшей чёлки встопорщились, залезая в глаза и цепляясь за ресницы, а взгляд прилип к непроницаемому лицу юноши рядом.       Чонгук задумчиво грыз губу и продолжал изучать сверкающую под солнечными лучами гладь реки. Тело оставалось неподвижным, и только его ладонь, дотронувшись до ступней Тэхёна, шелохнулась, а пальцы разжались, прося о прикосновении.       Тэхён скользнул ладонью вниз, повторяя за возлюбленным, и переплёл пальцы с чужими. Затем долго, чувствуя себя нарушителем закона, смотрел на их маленький, скрытый от посторонних глаз капкан нежности. Ему не нужно было спрашивать вслух, чтобы понять, как Чонгук хотел бы разбавить нежность мгновения поцелуями. По тому, как он весь напрягся, удивительно легко было сделать вывод. Но так же Тэхён знал, что ничего подобного тот себе не позволит. Мальчишка, что съедал его взглядом два последних года, превращался в ужасного скромника, стоило им оказаться не наедине.       — Ты не голоден? — вдруг спросил Чонгук, наконец оторвавшись от окна. Глаза карие, почти чёрные, уставились с небывалой нежностью.       — Нет, — хмыкнул Тэхён, поднимая голову с колен и сжимая чужую ладонь крепче. — А ты? — Губы сами потянулись к плечу, оставляя на покрасневшей коже невесомый поцелуй. — У меня с собой термос и две пачки чипсов. Хочешь?       Чонгук помотал головой. Теперь, кроме губ на своём плече, он совсем ни о чём не мог думать. А Тэхён тем временем, укалывая сожжёнными прядями раздражённую кожу, поднимался выше, оставляя мокрую дорожку до основания выпирающей ключицы.       Из чертогов воображения, возвращая к реальности, вытащило бурчание Намджуна:       — На даче пять кило свинины, а они чипсами закинуться собрались. Мне не послышалось?       — Я в ахере, — поддакнул Джин. — Зря я отца на соджу уговаривал. Сидели бы, как пятиклашки, с чипсами да яблочным соком.       — Что плохого в яблочном соке? — воспротивился Тэхён.       — Ничего. Если бы эти три дня не были последними, когда я вас всех увижу. Дурачьё. Не хочу, чтобы вы наш последний совместный отдых потом вспоминали, как заунывную посиделку. И сам не хочу весь год в универе думать о том, как можно было бы отдохнуть, жалея, что всё благополучно просрано.       — Да ну, — вмешался уже Чонгук. — Разве нам без алкоголя раньше было скучно?       — Не было. Но если травануться соджу впервые, то с теми, кто точно не выложит моё зелёное табло в инстраграм.       Тэхён рассмеялся.       — Все слышали, как сильно Джин нам доверяет? — Хитрый взгляд скользнул в сторону Чонгука: — Лапушка, надеюсь, ты записал это на диктофон?

***

      Покосившаяся крыша дачного домика, бежевого и порядком облезшего от времени, стала заметна задолго до того, как внедорожник свернул на заросшую сорняком, бегущую вдоль ещё нескольких десятков таких же строений тропу. Среди прочих, белых и рыжих домов, дача отца Сокджина выделялась. А в лучшую сторону или в худшую — ни кто-либо из компании, ни сын своего оригинального родителя не понимали.       Черепица была выложена так, словно хозяева оказались по меньшей мере знакомы с царями. Золотые, оранжевые и красные фрагменты, соответствующе чередуясь, смотрелись вырвиглазно, напоминая то ли чешую дракона, то ли хвост жар-птицы.       — Смею предположить, что эта крыша закрыла какой-то гештальт твоего отца, — игриво подметил Чонгук, помогая сонному Тэхёну выползти из машины.       Уставший Сокджин на это равнодушно пожал плечами. А Намджун, трезво оценив недовольство чужой физиономии, благосклонно отправил того подремать и взял организационные моменты на себя. На себя и на Чонгука, если конкретнее — Тэхён тоже ушёл в дом. Ко всеобщему удивлению, его, отоспавшегося в дороге, на свежем воздухе сморило в считаные минуты.       Через час на заднем дворе были расставлены плетёные стулья, неподалёку от надувного бассейна-лягушатника лежала стопка махровых полотенец, а руки обоих юношей, перепачканные в маринаде, возились с мясом. Тишину и покой нарушали лишь редкие ругательства, когда особо жилистая свинина вредничала, никак не желая нанизываться на шампуры, да тяжёлые вздохи, вызванные скукой от однообразия происходящего.       Первым тишину нарушил Намджун, чей взгляд на протяжении последнего десятка минут исподтишка направлялся к Чонгуку. Из осторожного и задумчивого становясь всё менее сдержанным и всё более любопытным.       — А ты… — несмело обратился он, не зная, как вернее спросить, — не думал насчёт дальнейшего? Ну… учебного года и прочего.       — Какого такого «прочего»? — Чёрные глаза воззрились с непониманием.       — Ну, что делать, когда уедешь. Что делать с Тэхёном, — добавил Намджун почти виновато. — Расстояние — штука хреновая, знаешь ли. Тяжело будет. Обоим… тяжело.       — Мы об этом пока не говорили, — признался Чонгук, параллельно совершенно искренне замечтавшись о том, что не может стать мясом на шампуре. Оно ни о чём не думало, не беспокоилось. От него не требовали отвечать на вопросы, которые страшно задать не то что другому. Самому себе.       — Лучше с этим не затягивать, — продолжил Намджун. — Особенно, если… Ну ты понимаешь. — Взгляд его стал ещё более жалостливым, ясно выражающим то, о чём его хозяин думал, но не решался сказать вслух.       «Вы не справитесь».       Чонгук мог бы разозлиться. Наверное, даже имел на это право. Но разозлиться — всё равно, что признать сомнения, поселившиеся в собственной голове. Признать как страх, так и армагеддон из отрицания и гнева, который не на кого было выплеснуть. Отвратительные чувства.       — Нужно попробовать прежде, чем делать выводы. Мы ведь оба… любим друг друга. Нужно пробовать, да. Определённо нужно, а дальше, если не получится… если сразу не выйдет, то мы…       Чонгук замолк, прервавшись на полуслове. Желая выразить оптимизм, он, к своему стыду, лишь сильнее закапывал голову в песок. И звучал, наверняка, глупо. Как если бы ребёнок наивно надеялся обвести вокруг пальца родителя, когда тот уже во всех подробностях знал правду и, выслушивая ложь, смотрел взглядом всевидящим и ехидным.       Намджун так не смотрел. Но от его невысказанного, нутром ощущаемого сочувствия на душе было только гаже.       — Тэхён, он же… выдумщик. Творческая личность, — продолжил Чонгук после затянувшейся паузы. Говорить не хотелось, но паника, набирающая обороты, не оставляла выбора. — Если не справлюсь я, то он… он что-нибудь придумает, Намджун. Точно знаю.       — Извини, — бросил тот, второпях вытирая руки о полотенце. То, что маринад впитается и оставит жирные, очень даже трудновыводимые пятна, его мало волновало. — Мне, наверное, не стоило спрашивать. Не грузись, ладно?       Легко сказать «не грузись». А вот как действительно не грузиться, заглядывая в пугающую неизвестность?       — Пойду разбужу оболтусов, — как можно непринуждённее добавил Намджун. Но тем, с какой старательностью избегал взгляда друга, выдал себя с потрохами. — Столько дел ещё, пусть втягиваются. Лук нарежешь сам, ладно? Я быстро.       Он скрылся в пасти цветастого дома минут на пять. А после вернулся в компании двух сонных физиономий.       Сокджин к столу торопиться не стал, вместо этого растёкся угрюмой лужей в раскладном креслице. В тени его, отлынивающего от работы, почти сразу спрятали тяжёлые ветви яблони, но там же настиг Намджун. Начав с безобидных поддёвок, минуту спустя они уже во весь голос спорили о том, кто и что должен делать в этом доме. Однако препирательства были столь обыденными, что, кроме участников конфликта, внимания на них никто не обратил.       Тэхён вышел во двор растрёпанным и с видимым, оставленным наволочкой отпечатком на щеке. Оценив устроенный двумя кулинарами бардак, он молчаливо опустил на единственный, не запачканный брызгами стул любимую колонку. И подошёл к Чонгуку, чтобы тут же щекой уткнуться тому в плечо.       — Чем помочь? — Ласково заданный вопрос сопроводил такие же ласковые и тягучие объятия. Возлюбленный укрыл теплом своих рук так бережно, будто почувствовал, как в нём нуждаются.       «Помоги мне поверить, что мы не потеряем друг друга», — про себя взмолился Чонгук, а вслух сказал другое:       — Да, с овощами. Намджун предложил запечь кабачки и морковь с томатами. Кабачки нужно нарезать кольцами и напополам, томаты и морковь более мелко, но кусочками потолще.       — Овощные шашлыки, — кивнул Тэхён и, оставив на изгибе шеи короткий поцелуй, заозирался в поисках хоть одного удобоваримо чистого ножа. — Неплохо. — Он только сейчас обратил внимание на разделочную доску Чонгука. С луком было почти покончено. — Бедняга, тебя поставили плакать? А я наивно надеялся пореветь с тобой вместе.       — Пореветь? — Юноша нахмурил брови. Наверное, то, что двойное дно находилось без всяких на то причин, было последствием разговора с Намджуном. Чонгук заставил себя поджать губы, чтобы ненароком не брякнуть что-нибудь неуместно тоскливое и драматичное.       — Ну да. — Тэхён кивнул на колонку, принесённую специально для пьяных завываний. — Я собрал нам плейлист. А там, — он игриво толкнул любимого в плечо, — есть пара-тройка наших песен. Ну, помимо всякого андеграунда и Селены Гомез, сам понимаешь. — Взгляд скользнул в сторону Намджуна с Сокджином, поочерёдно и весьма исчерпывающе давая понять, кто причастен к разномастному безобразию созданного плейлиста.       — Наши, это «INXS»? — не думая ни секунды, уточнил Чонгук.       — Они самые. — Улыбнулись его догадливости.       — О, нет. Ты действительно так сильно хочешь моих слёз?       — Нельзя? — раздалось без тени сожаления. — Я люблю твои слёзы, — промурлыкал Тэхён, подаваясь ближе. — Ты в них очень искренен, — продолжил, ласково заправляя тёмную прядку возлюбленному за ухо. Ещё тише добавил: — И поверь, никакие признания не стоят так много, как слёзы, вызванные твоей ко мне нежностью.       Чонгук растерялся, не зная, что можно на это сказать. А стоило ли? В груди закололо. Тэхён, сам того не ведая, добавил к разрастающейся ото дня ко дню тревоге ту самую, роковую щепотку. Его открытость в выражении любви, отсутствие стеснения и умение разглядеть в том, что многие назвали бы слабостью, красоту… Кто ещё в целом мире способен полюбить Чонгука за чувствительность так же сильно, как за неё боготворил семнадцатилетний мальчишка? Вопрос риторический. Ответа на него знать совсем не хотелось, как и думать о том, что, потеряй они друг друга, кто-то один, или оба сразу, рискует рассыпаться на части.       Заглядывая в чужие, преданные и очарованные глаза, терпеливо ждущие хотя бы смущённой ужимки в ответ, Чонгук прокручивал в голове слово за словом. Зацепился за очевидное «я люблю тебя», но вслух так и не сказал. Побоялся разрыдаться раньше времени, а Тэхён ведь хотел плакать вместе.       Верно, Тэхён хотел плакать вместе. Когда из колонки играют песни «INXS», а они, пьяные и ранимые, держат друг друга в объятиях. И потому…       — «By my side» в плейлисте есть? — почти испуганно поинтересовался Чонгук.       — Разумеется, лапушка, — Тэхён понимающе заулыбался. И добавил чуть погодя, переплетая их пальцы: — Я же сказал, что планирую прослезиться сегодня.

***

      К шести вечера духота наконец спала. Машины, чьи цветастые морды время от времени показывались за забором, тоже пропали, лишая отдыхающих возможности слушать их брезгливые фырканья на кочках. К половине седьмого небо начало темнеть. К семи же, громко выругавшись, Сокджин не удержался и включил подвесную гирлянду. В восемь к её камерному свету добавилась мощь всех садовых ламп.       Из колонки звучала, как Тэхён и обещал, максимально разносортная музыка. Намджун, внимательнее остальных следящий за мангалом, кивал в такт то читке Эминема, то — чуть менее радостно — заглавкам Тейлор Свифт и Селены Гомез. Вновь оживлялся на старых хитах Майли Сайрус — в этом их вкус с Сокджином сходился. Затем всё повторялось.       Среди песен, известных каждому, был и тот самый андеграунд, о котором Тэхён упоминал, но Чонгук не знал ровным счётом ничего. И реагировал на чуждую душе музыку только когда Намджун поворачивался, проверяя, всем ли нравится. Одобрительной улыбки обычно хватало, чтобы тот отвернулся и Чонгук мог снова задумчиво уставиться на танец пересекающихся на газоне световых лучей.       Вторая, только что открытая бутылка соджу перемещалась из руки в руку, как только пальцы замерзали. Последние минут десять Чонгук так и сидел, думая лишь о том, почему «INXS» всё ещё не звучали ни разу. Хотелось прижать Тэхёна к стенке и потребовать объяснений. Потому что, как это так, извините? Он, поддатый, но пока прямоходящий, разве не самое время? Или Тэхён ждёт, пока Чонгук не сможет стоять на ногах и разревётся намного раньше, чем песня всё-таки заиграет?       Чонгук готовился обиженно надуться, когда Тэхён, сияя пьяными глазами, выплыл из домика с новой бутылкой. Обижаться расхотелось. Желание целоваться же превысило все доступные лимиты. Тэхён, наверное, тоже это почувствовал, потому что, хитро прищурившись, схватил со стола телефон. Глаза забегали, а вымученное ожидание обратилось застрявшим в горле комом. Предвкушением.       Тэхён снова поднял взгляд и, засовывая телефон в карман шорт, направился к Чонгуку. Из колонки послышался знакомый семпл. Знакомый и настолько родной, что тело мгновенно откликнулось, покрываясь мурашками. То была «Suicide Blonde».       — Неужели это вы? — театрально ахнул Тэхён, подойдя к возлюбленному ближе. Начиналась извечная шарманка, которую Чонгук, впрочем, любил до безумия, потому что она, пошлая и глупая, была только их. Для них.       Чувствуя внимательный взгляд Намджуна с Сокджином, что успели разговориться за мангалом, но затихли с началом песни, Чонгук игриво улыбнулся, протягивая вперёд свободную от соджу руку.       — Неужели это я? — так же театрально смущённо вопросил он. — Кто бы мог подумать, что я так знаменит…       Тэхён рассмеялся.       — Те, кто не знают Майкла Хатченса, должно быть, совсем не смыслят в хорошей музыке.       — А вы, значит, смыслите?       — Ну разумеется.       Улыбки, предназначенные друг другу, стали совершенно дурашливыми. Наблюдая за Тэхёном, вновь пытающимся примерить роль красотки Кайли Миноуг, Чонгук сходил с ума. Несомненно, Майклу Хатченсу повезло с возлюбленной, но Чонгук всё же оказался значительно удачливее, когда повстречал Тэхёна. Его суицидальная блондинка не шла ни в какое сравнение с миллиардами людей, жившими и живущими на Земле. Да простят его блондинки. Да простит его Кайли Миноуг.       — Ты вообще представляешь себе, насколько красив? — прошептал Чонгук в чужие губы, когда Тэхён, игриво дуясь, опустился к нему на колени. Нога на ногу оказалась закинута не менее игриво.       — Правда? — раздалось изумлённо. — И как много красоток влюбились в вас после этих слов?       — Только одна, — проурчал Чонгук ему в губы. — Только одна. Моя прекрасная суицидальная блондинка. Одна в целом мире.       Крепче вцепившись в горлышко бутылки, Тэхён медленно выдохнул. Небольшого количества выпитого алкоголя вдруг стало достаточно, чтобы забыть о стоящих неподалёку и, очевидно, более трезвых друзьях.       Ладонь Чонгука, мягко придерживающая со спины, стала ощущаться тяжелее, как и его взгляд, забирающийся в ядро души. Казалось, мысли Тэхёна читали с небывалой лёгкостью. И всё больше будоражила идея о том, что он мог бы прочитать чужие тоже. Сразу же, как только, боясь смутить возлюбленного, перестанет сопротивляться желанию коснуться губ.       Ко всеобщему удивлению, так, что Намджун даже присвистнул, Чонгук прижался к нему сам. И эта смелость, не свойственная ему на людях, прошибла с ног до головы дикими и кусачими мурашками.       Тэхён шумно выдохнул, свободной рукой цепляясь за плечо. Хотел притормозить ласки или напротив, одобряя настойчивость, потребовать большего? Поначалу он и сам не понимал, однако с каждой новой секундой всё больше отдавал предпочтение второму варианту.       Чонгук целовал яростно и отчаянно. Так жадно, словно Тэхён мог раствориться в его руках. Обратиться дымом и исчезнуть. Навсегда.       — Что с тобой такое? — всё-таки рухнуло в одну из немногих пауз.       — Не нравится? — Глаза Чонгука потемнели от желания.       — Нравится. Настолько нравится, что я мог бы оседлать тебя прямо сейчас, — признался Тэхён шёпотом. — Но у нас свидетели. Боюсь, они онемеют, если мы позволим себе такую наглость. И мы… ещё не танцевали под «By my side». Неужели ты упустишь такую возможность?       — И не плакали. — Вопрос Чонгук оставил без ответа.       — И не плакали, верно, — подтвердил Тэхён, отстраняясь и целуя юношу в лоб. Из колонки, добавляя искр во взгляды обоих, заиграла «Original sin». Тэхён, вспоминая, как выставил очередь треков, толкнул язык в щёку, и, чуть погодя, добавил: — «By my side» будет через одну. После «Beautiful girl».       Настолько быстро, насколько смог, чтобы избежать соблазна заново впиться в чужие губы, юноша сполз с коленей. Взгляд его, затуманенный и красноречивый, скользнул в сторону Намджуна с Сокджином. Те, засев чуть ли не в клумбах (видимо, чтобы быть подальше от милующихся голубков), доедали первую партию приготовленного шашлыка.       — Подождёшь немного, лапушка?       — Что ты задумал? — вопросом на вопрос ответил Чонгук. Возлюбленный лишь хихикнул, делая несколько шагов назад, и промурлыкал многообещающе:       — Сейчас узнаешь.       Пьяно пошатываясь, он направился к едокам. Когда Хатченс в очередной раз предложил белым мальчишкам и чёрным девчонкам мечтать, Тэхён уже вовсю жестикулировал, разговаривая с Сокджином и Намджуном. Первый хитро улыбался, то и дело поглядывая на Чонгука, второй — рассмеялся, как только Тэхён закончил.       Уши наблюдающего за ними юноши начали пунцоветь. Пьяный мозг запоздало догадался, о чём шёл разговор. А когда Намджун, впервые за разговор пересёкшись с ним взглядом, поднялся и кивнул, смущение обрушилось на голову с новой силой.       Тэхён оставил бутылку соджу на столе и направился к Чонгуку, то и дело оглядываясь на быстро засобиравшихся друзей и улыбаясь при этом так, словно за время переговоров успел сорвать джекпот. Из колонки заиграла «Beautiful girl».       — Что ты им сказал? — поинтересовался Чонгук, как только Намджун с Сокджином, покинув участок, скрылись за забором.       — Ничего особенного. — Пожал плечами тот. — Попросил погулять полчасика, если не хотят слышать мои вопли в своих кошмарах всю оставшуюся жизнь.       Чонгук едва не спросил, о каких воплях речь, но вовремя прикусил язык. И, гуще покраснев, уточнил другое:       — Не обиделись?       — Нет, ты что. — Брови взметнулись в удивлении. — Джин сказал, что мы морозились даже дольше, чем они ожидали.       — Ожидали?       — Ага. — Тэхён рассмеялся. — Намджун в шоке. Из-за нас, тормозов, он проспорил Джину свою первую стипендию.       — Удивительные люди…       — Ещё бы. А ты думал, могло быть иначе? Они ведь знали, с кем ехали, — весело отметил Тэхён, заключая сдержаннее: — И знали, как эта поездка важна для нас сейчас, учитывая обстоятельства.       Его руки, нежные и нетерпеливые, коснулись щеки. Огладили невесомо, но чувственно до мурашек. И следом, ставшим ещё тише голосом, ласково застыло в разделяющем их пространстве:       — Я буду очень сильно скучать, лапушка. — Искренность, помноженная на заглушаемую тоску. Вселенная сократилась до двух жалких метров, когда его губы медленно выдохнули перед тем, как согреть поцелуем чужие: — Я уже очень сильно скучаю.       На сей раз поцелуй вышел каким-то отчаянно печальным, будто бы даже растерянным. Похожим на самый первый, неумелый. Тот, что случился в прошлом учебном году, под проливным дождём и аккомпанемент сумасшедше взволнованных желанной близостью сердец. Тогда Чонгук — впрочем, как и сейчас — не мог поверить, что заслужил быть любимым настолько сильно. Интересовать кого-то достаточно, чтобы предрассудки и вытекающее из них осуждение не могли помешать целовать человека своего пола. Тэхён был первым, кто сказал ему, что любовь — не преступление, даже если большинство посчитает её таковой. И Чонгук поверил.       — Не хочу расставаться. — Очевидное для обоих. — Не хочу просыпаться, зная, что в ближайшие недели и месяцы не сможем увидеться. Как я без тебя, Тэхён?       — Думаешь, я не чувствую того же? — без упрёка отозвался тот, но с долей испуга добавил: — Жалеешь? О нас?..       Чонгук прикрыл глаза и, помотав головой, пробормотал:       — Жалеть о том, что сделало меня живым… было бы очень странно. Ты же буквально… чудо света, Тэхён. Моё любимое чудо света.       Лбы столкнулись, прижимаясь друг к другу с тоскливой нежностью. Шумные вдохи и выдохи, опаляя губы, затерялись в повторяющихся Хатченсом словах. Он пел о том, как ночью случиться может всё что угодно, и просил прекрасную девушку остаться с ним, а Чонгук… Чонгук давился комом в горле. «By my side» ещё не звучала, но плакать уже хотелось. Больше, чем в освобождающих искренность слезах, он нуждался только в том, чтобы сгрести любимого в охапку, целовать до исступления и танцевать, пока ноги не откажут. А после прижать к постели и, степенно двигаясь, говорить о любви, раз за разом мучая голосовые связки.       — Скоро заиграет, — опомнился Тэхён, неохотливо сползая с коленей. Кратко, но понятно на интуитивном уровне. Он стиснул в пальцах чужое запястье, прося юношу подняться следом, и тот беспрекословно повиновался.       Открытая Чонгуком бутылка соджу упала в траву. Разлился алкоголь или нет — волновало в последнюю очередь. Тэхёна, кажется, тоже, потому что в секунду, пока колонка переключала песню, он смотрел исключительно в глаза. Да и думать, впрочем, ни о чём, кроме них и в них отражающегося запредельного чувства, не собирался тоже.       Прячась от блёклого свечения гирлянды, протянутой по периметру дачного домика, и золотых лучей, распыляемых по газону садовыми фонариками, они шагнули в темноту.       Здесь, во мраке двора, под аккомпанемент дрожащих сердец; путаясь в ногах и не находя места рукам, бесцеремонно требующим всех прикосновений сразу, Чонгук снова распробовал мякоть чужих губ. Очерчивая ладонями линию позвоночника, с них же сорвал первый, вызванный мурашками, судорожный вздох.       Тэхён жался к его груди нуждающейся в защите птицей и, ту находя, успокаивался в тепле рук. Они держали крепко, но бережно, не позволяя усомниться в силе равно так же, как и в обилии нежности, обращённой к одному-единственному. Вверенной мальчишке с сожжёнными постоянными окрашиваниями, пшеничными волосами; с глазами, полными тепла и преданности; с голосом, залюбовавшись красотой которого, можно было шагнуть в морскую пучину. Чонгук, безо всяких сомнений, пошёл бы. За ним — куда угодно.       Тэхён шептал ему в губы слова песни, время от времени добавляя пару ласковых от себя, и, неторопливо поглаживая ёжик волос на затылке Чонгука, улыбался так широко, как умел.       Новый поцелуй, соединивший их губы, пришёлся на финальное звучание припева. Текст пролился в уши освобождающей и дарующей надежду мантрой. А затем голос Хатченса, преодолев отчаянную торжественность припева, обратился тихим откровением последних десятков секунд.       — Ночью тёмной, — беззвучно вторил строкам Чонгук, едва открывая рот и вынуждая читать по губам, — я хочу, чтобы ты был ближе. Я хочу, — он прервался, позволяя музыке закончиться. И уже в полной тишине, пока колонка гадала, что включить дальше, закончил: — Хочу, чтобы ты был рядом. Со мной.       У Тэхёна слезились глаза. Может, из-за обострённых алкоголем чувств, может, из-за песни, слова которой уже не ощущались отдалённо драматичными, а должны были вскоре стать их реальностью. Незнакомые люди вокруг и бесконечное ожидание редких встреч. Вот, что их ждало впереди.       — Я, если честно, надеялся, что плакать мы будем вместе. Одному как-то неловко, — смехом сквозь слёзы ухнуло с губ. Чонгук, тоже поддавшись улыбке, стёр с чужих щёк мокрые дорожки и прижал Тэхёна к себе так крепко, как только смог.       — Рыдающий я тебе сейчас ни к чему.       Тэхён промолчал и, привстав на носочки, замер, обвив шею руками. В это время замолкнувшая колонка, наконец, определилась. Заиграла «Hear that sound».       — Надо же, — усмехнулся Тэхён, узнавая песню, под которую они впервые друг друга раздели. — Секс сразу после слёз. Сильно.       — Выпендрёжничаешь?       — Выпендрёжничаю, — честно признались в ответ и почти сразу, добавив голосу игривости, выдохнули на ухо: — А нельзя?       — Тебе-то? Тебе всё можно, — хохотнул Чонгук, крепче сжимая талию. — Судя по тому, как легко, ради нашего секса, Намджун с Джином согласились шататься по округе ночью, тебе можно вообще всё.       Тэхён на эту безобидную поддёвку, вобрав крошечную серьгу-гвоздик в рот, легонько прикусил мочку. А потом прожурчал так ехидно, словно не было ни задушевных разговоров, ни печальных слёз:       — Хорошо, что ты напомнил, лапушка. — Тёмный шоколад глаз ощутился горечью на языке. Руки юноши покинули шею, вместо этого призывно надавив на грудь. — Пошли-ка в дом. Нельзя ведь допустить, чтобы старания наших замечательных друзей пропали даром?

***

      За спинами двоих, покорно плетущихся в противоположную от дачи сторону, осталось чуть больше километра, когда повисшее в ночи молчание перестало устраивать одного из них.       — Думаю, ты всё-таки ошибся, — начал Намджун, подкидывая ногой очередной попавшийся на пути камушек.       — Насчёт чего?       — Того, что они расстанутся. Мне кажется, исключено.       — Ты всё-таки спросил? — удивился Сокджин.       — Ага, — Намджун негромко хохотнул, — и у Чонгука были такие глаза, знаешь… обнять и плакать. Он не сможет. Даже если будет больно и обидно временами, не сможет. Я скорее поверю в теорию о слонах и черепахе, чем в то, что он от Тэхёна откажется. Видно невооружённым глазом, как он его любит. Очень любит, Джин.       — Верю-верю, — бросил тот. И вдруг рассмеялся: — Как бы они мне всю дачу не запачкали своей любовью.       Намджун, не сдержавшись, тоже прыснул. Следующую минуту они так и шли, по очереди заливаясь хохотом. А потом Сокджин, посерьёзнев, вернулся к волнительной теме снова:       — Правда думаешь, что справятся? — спросил он с надеждой. — Я, честно, ужасно переживаю за обоих. И то, что нас не будет рядом… Даже помочь нечем, если что-то пойдёт не так, как хочется.       — Найдём способ. В конце концов, другая страна — не другая вселенная, — успокоил Намджун. И, чуть помолчав, ободряюще добавил: — Думаю, да. Справятся. Они же оба верные, как псы. Или как лебеди. Это они же разбиваются к чертям, когда один из пары погибает?       — Вот это-то меня и пугает. — Сокджин нахмурился. — Надеюсь всё же, что с крыши ловить никого не придётся.       Этот комментарий Намджун, не найдясь со словами, благополучно оставил без ответа, и диалог оборвался так же внезапно, как завязался.       В течение следующих двадцати минут дачные домики начали редеть, а деревья же — напротив, сгущаться. Было решено возвращаться. Тем более что время давно перевалило за полночь, а обговорённые полчаса, не считая пути назад, истекли.       Двое, размышляя каждый о своём, развернулись, решив на сей раз идти не по протоптанной дороге, а вдоль воды. В этот же момент другие двое, прижимаясь друг к другу разгорячёнными телами, бесконечно шептали о любви, жадно сливались в одно целое и, заставляя звёзды смущаться, обнажали души.       Всех четверых — и задумчиво плетущихся обратно в дачный домик, и задыхающихся в суицидально сладкой близости — в ту ночь объединяло одно. Незыблемое, крепче любого металла чувство. Надежда.