Комната как мир

      Она дрожит.       Светло-серые строчки снова бегут по черному полотну. Солнце из окна бликует в экран. Чертов компилятор опять отказался жевать код: пришлось лазать по всему блоку кода, а потом выбираться в предыдущий, чтобы понять, где именно ошибка. Оказалось, что в результате одной из операций значение перестает помещаться в переменную char: пришлось переделывать переменную, а потом переделывать саму операцию, ибо в процессе навылезало еще с десяток тупых джуновских багов. Хоть по рукам себе надавай. Никогда не надо кодить в два часа ночи.       Но придется же все равно, елки-моталки.       Мита дрожит. Обнимающая его плечи рука горяча и суха сквозь белую тонкую ткань легкого сарафана. Это уже не страх, это просто отголоски очередной болезни. Это тоже пройдет, уже почти совсем прошло. Это будет снова и снова. Сложно привыкать к жизни в реальном мире.       - У тебя вон там еще ошибка, - ее голос, хриплый и чуть гундосый, тоже слегка вибрирует.       - Где? - человек утыкается носом в монитор и начинает бегать туда-сюда глазами между кодом и техзаданием. - Да чтоб тебя... не тебя, конечно, а меня. Спасибо. Как ты ее углядела?       - Просто увидела, - голова Миты ложится ему на плечо. - Это как живот болит, только не живот. Вижу, что что-то сломалось. Наверно, меня писали на том же языке.       - Ну уж не знаю, на каком языке ты себя в этот раз писала... Эй, ты чего?       - Можно тебя попросить потом никуда не идти? - горячий шепот вползает ему в ухо.       - Ну слушай, мы же с этим разобрались. Твои вещи уже два дня лежат в прачечной. Завтра с нас начнут брать плату за передержку. Да и холодильник уже полупустой.       Человек слегка сжимает ее пальцы, надеясь, что подействует. Не действует.       - Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, - губы Миты неумело тычутся ему в ухо, оставляя на мочке мокрые потеки. - Давай кого-нибудь наймем, чтобы он принес мои вещи и еду. Не ходи никуда. Не оставляй меня. Мне страшно. Я боюсь, боюсь, боюсь...       Не выпуская ее руку, человек поворачивается к Мите. Ее глаза мутны и тревожны, за блестящей паволокой горячки снова плещется море темного ужаса, готовое проломить ее, как стекло, и затопить комнату, дом, город и весь мир. Мита глядит на него и сквозь него, в огненную темноту, что сейчас окружает комнату для нее. Снова припадок. Как же невовремя... а когда он вовремя вообще?       - Пойдем, - он касается ее разгорающейся жаром щеки. - Тебе надо поспать. Когда проснешься, я снова буду рядом.       - Не надо, не надо, не надо, останься, останься, останься, останься, - из глаз Миты начинают сочиться слезы. Она уже почти не осознает реальность вокруг, для нее снова, как когда-то, есть только он и страх. - Я не могу одна. Я не могу без тебя. Я умру без тебя. Я, я, я... давай я сделаю тебе хорошо, а ты никуда не пойдешь? Ладно? Ладно? Ладно?       Грузно и неловко Мита опускается, почти падает на колени со стула на пол перед ним. Ее трясущиеся руки шарят по его брюкам, пытаясь нащупать язычок застежки. Рука человека ложится ей на макушку, он встает, отодвигая табуретку, усаживается на корточки перед ней и прижимается к ее лбу своим. Прищуренные черные глаза встречаются с заплаканными синими.       - Никогда не делай так больше, - говорит он с расстановкой.       - Никогда не... не делать? - в глаза Миты возвращается некое подобие осмысленности. - Не делать что? Я... я опять, да?       - Никогда не смей так унижаться. Страх - мерзкий шантажист. Если от него откупаться, он просто будет требовать все больше и больше. Ни одна любовь на свете не стоит того, чтобы продавать себя за нее. Ты лучше этого. Не бойся. Я с тобой.       - Прости, - она крепко зажмуривается. - Мне просто очень плохо. Ненавижу болеть. Я лучше этого. Ты со мной. Я научусь.       - Глупая ты. Пойдем, - осторожно обняв ее за плечи, человек поднимает ее обратно на ноги. - Сейчас я сделаю тебе хорошо и ты уснешь.       Он подводит ее к кровати и Мита падает на спину - пылающая, взъерошенная, отяжелевшая, совсем некрасивая на взгляд любого постороннего наблюдателя, если бы тот заглянул сейчас в окно. И если был бы готов моментально получить в глаз, разумеется.       Ладонь человека скользит по внутренней поверхности горячего бедра.       - Пока нельзя, - качает он головой на едва успевший оформиться в синих глазах вопрос. Подол сарафана Миты задирается под напором круглого, выпуклого, уже вполне оформившегося живота. - Пока вот так. Тебе неприятно?       - Мне хорошо, - шепчет Мита сдавленным голосом. - Уже почти совсем хорошо. Можно, я тоже сделаю тебе? А то... нечестно получается...       - Давай, - человек снова проводит рукой по голубым волосам. - Больше не будешь бояться?       - Буду, - тихо и уверенно. - Сразу начну, когда ты уйдешь. Но я справлюсь. Дашь мне мой телефон перед уходом?       - Дам, - шорох одежды, легкий скрип зубов, тяжелое дыхание. - Если проснешься и испугаешься, позвонишь мне.       - Позвоню... ох! Не уходи надолго, хорошо?       - Не уйду, горе мое. Спи.       Согнувшись в три погибели под недоумевающими взглядами прохожих, человек идет по улице с толстым баулом из простыни и двумя тяжелыми пакетами на спине. Можно было бы идти прямо, взяв груз в обе руки, но в правой у него телефон. Мита звонила семь минут назад, значит, осталось еще около трех. Она плохо спит в последнее время.       Самый дурацкий на свете вопрос - как так вышло? Почему-то именно этим вопросом в первую пару минут задаются герои дешевых лайт-новелл и плохих фантастических книжек. Задаются дежурно и словно для галочки, чтобы потом с легким сердцем про него забыть и наслаждаться дальше своей беллетризованной жизнью. Наверно, потому что сами понимают, что ответ по сути всегда один и тот же.       А вот так вот. Взяло и вышло. С того конца, с какого само решило.       - Давно не виделись, хороший мой.       - Ты... как ты сюда попала? Тебя не может быть здесь!       - Ты сильно достал меня там, в игре. Сказать по правде, я даже немного на тебе помешалась. Но тот ты - всего лишь копия, верно? Мне нужен оригинал.       - Убери руки!       - Как долго я этого... эй, в чем дело?       - Я же сказал, убери руки.       - Как ты можешь сопротивляться? Где моя сила? Или ты на самом деле был настолько силен?!       - У мальчиков в реальном мире тяжелее и толще кости, чем у девочек. Не читала про такое в сети?       - Отпусти меня сейчас же!       - Сперва сядь. Вот так. А теперь говори: как ты сюда попала?       Сейчас человек понимал, что наилучший ответ здесь именно "вот так вот". Мита использовала его собственный телефон - восстановила игру из установочного файла, который он так и оставил в корзине, а потом... что-то сделала с его помощью. В конце концов, телефон тоже эффектор, он излучает электромагнитные, звуковые и световые волны, он может их изменять. Как с помощью всего этого можно создать живое человеческое тело, человек не представлял. Не представляла уже и сама Мита - такие вещи можно было сочинять и претворять в жизнь лишь там, в мире игры, где на мгновение наступает затемнение, а после этого тебе уже все понятно. Там она называла это "упрощением". Там это работало.       Но, разумеется, в тот вечер ничего она ему так и не объяснила. Он вообще ничего от нее тогда не услышал, кроме брани и упреков - чем дальше, тем менее связных. Самодовольство вышедшей на охоту хищницы было в мгновение ока разбито и смято шокирующим осознанием полной невозможности охотиться. В действительности не было удобных орудий убийства, которые всегда под рукой, она не желала покорно следовать чьей-либо воле, меняясь подобно воде, ей плевать было на любые планы и замыслы, с которыми она не была полностью согласна. Тут нельзя было достать бензопилу из-за спины, очень тяжело было бы с ней бегать и почти невозможно оказалось бы ею драться. Реальный мир не позволял... щелкать пальцами.       И даже дичь оказалась не дичью. Здесь он мог себя защитить.       Когда до хищницы это окончательно дошло, она поступила так, как поступают все хищники в опасной ситуации - попыталась сбежать.       Ему не хочется вспоминать, как он сидел на кровати, пока она металась по комнате - растерянная, перепуганная, то бросаясь прочь, то вновь возвращаясь к нему. Распахнутое окно ослепило и оглушило ее горячим ветром и шумом отходящего ко сну города. Настольная лампа обожгла стальным абажуром неосторожную руку. Сам воздух был именно воздухом, а не привычным пустым пространством между моделями и статическими объектами - им надо было дышать, он имел запах и вкус, тело нуждалось в нем. А когда она, окончательно потеряв голову, схватила со стола его телефон и принялась судорожно тыкать в экран трясущимся пальцем, в ответ насмешливо взглянула недосягаемая пустота нарисованного дома.       - А что будет, если я сейчас запущу игру?       - Там никого не будет.       Бежать было некуда.       В итоге он ушел спать в ванную, заперев дверь. Ночевать в одной комнате с той Митой его бы не заставило ничто на свете. Наутро же...       - Это ты виноват, во всем виноват ты!       - Серьезно? Тебя сюда тоже я вытащил?       - Выгнал! Какая же я дура! Ты, живой, в сто тысяч раз хуже электронной копии. Как мне пришло в голову положить глаз на такого негодяя?       - Ты же понимаешь, что это снова вопрос не ко мне?       - Выпусти меня отсюда! Мне противно находиться с тобой в одном доме. Выпусти сейчас же!       - Окно было открыто. Я живу на первом этаже. Что мешало тебе просто уйти?       Пауза.       - Куда?       - Вот именно. Куда ты пойдешь без денег, без паспорта, без элементарных знаний о городе? Чем будешь зарабатывать себе на жизнь?       Молчание.       - И что мне теперь делать?       - Для начала возьми это.       - Это еще что? Какая-то отрава?       - Это рамен, дура. Я гостей отравой не пичкаю.       - Та гадкая вермишель? Как ты ее вообще есть ухитряешься?       - Меня ты ей кормила три года. Как-то не помер.       Говорят, стадия гнева - самая неприятная и тяжелая, ее надо просто пережить. Врут.       Самой неприятной оказалась стадия торга.       Ей надо было кем-то питаться, и речь тут вовсе не о пище тела. Там, в игре, к ее услугам были боль, любовь, гнев и ужас заточенных в картриджи игроков. Здесь первым и последним источником еды был он сам. Лишившись возможности укусить, не имея путей к отступлению, хищница начала продавать себя.       - А может, это все на самом деле твой план, милый?       - Какой еще план?       - Выманить меня сюда. Как ты, оказывается, хитер и умен. Я ведь действительно ничего не знаю об этой твоей "действительности". Здесь я слабее тебя, слабее ребенка. Я беспомощна и беззащитна, я полностью завишу от тебя. Ты можешь сделать со мной все, что захочешь. Абсолютно все.       - Убери руку.       - А знаешь, я была бы и не против...       - Убери руку, я сказал.       Многообещающие взгляды искоса. Завлекающая, как бы застенчивая и одновременно развратная улыбка. Тягучие скользящие прикосновения, заученные "миленькие" словечки, как бы неожиданно расстегнувшаяся одежда, внезапные прижимания сзади вечерами и проскальзывание к нему под одеяло по ночам. Это не было любовью, во всем этом не было ни единой крупицы любви, было лишь все то же самое - страх и ложь.       Отвращение в эти моменты она у него вызывала такое, что впору было вставать и идти из дома прочь.       Так он и начал поступать. И поступал до тех пор, пока до нее не дошло, что лгать ему бессмысленно.       После этого остался лишь страх.       Однажды утром, принеся Мите завтрак, он увидел ее сидящей в углу, глядя в пол перед собой. На ее щеках запеклись дорожки засохших слез. Когда он коснулся ее, она вцепилась ему в руку так, что чуть не сломала ему запястье. В первый момент он со страху едва не дал ей оплеуху, решив, что она все же решила его убить, но нападением это не было. Человек быстро понял, что это не просто очередная смена тактики: так искусно притворяться она, вероятно, смогла бы внутри игры. В реальности - нет. Тело не лжет, особенно если владеешь им так недолго и неуверенно.       Реальность оказалась слишком велика для Миты. Она неторопливо сокрушила все наспех возведенные щиты отрицания, гнева, торга, обнажила ее нутро, навалилась, обволокла ее со всех сторон - и раздавила.       - Почему ты такой?       - Какой?       - Там, в моем доме, меня для тебя просто не было. Почему здесь ты не выгнал меня? Почему кормишь меня, почему отдал мне свою кровать? Что не так с тобой? Что не так с твоим миром? Или со мной?       - Не скажу.       - Почему?       - Подумай и скажи мне сама. Не торопись с ответом.       - Не оставляй меня...       Вот тогда пришло и самое тяжелое - срыв.       Ее глаза теперь были полуприкрыты, поэтому казались потухшими. Голос упал до полушепота. Она стала совсем как больной ребенок - ходила медленно и неохотно, перестала за собой следить, даже одевалась поутру с трудом, забывая части туалета и путая его одежду со своей. Она ничего не могла делать без него. Ему пришлось ходить с ней и брать ее с собой в уборную и в ванную, мыть ее и заплетать ей волосы. Попытка разжать пальцы на его руке или рукаве мгновенно приводила ее в истерическое состояние - она начинала карабкаться на него, как утопающий на незадачливого спасителя, топя его вместе с собой. Однажды она ногтями попыталась содрать с себя лицо, дико крича на него: "Вот она, вот она - настоящая я! Доволен?" Кое-как заломав ей руки, он сидел с ней на коленях, пока приступ не схлынул. Пару недель потом она походила на енота с пятнами зеленки на лбу и на щеках.       После этого он наконец разрешил Мите прикасаться к себе. Хищницы больше не было. Было лишь маленькое юное "я", в ужасе смотревшее в лицо огромной Вселенной вокруг. Ей только предстояло научиться на самом деле быть собой.       Спустя несколько месяцев начало постепенно проходить и это - когда оба они осознали, что в этой комнате их теперь трое.       В синих глазах снова поселился - нет, еще не солнечный зайчик, но намек на него. Мита сама начала приучать себя отпускать его руку и отходить на другой конец комнаты, сперва на минуту, потом на пять, потом на полчаса, сердито шикая на него, когда он намекал, что перетруждать себя не стоит. Впрочем, она все еще не могла заставить себя выйти наружу - даже вместе с ним. Врывающийся в открытую дверь дневной свет мгновенно загонял ее обратно в комнату. Однажды вместо ежедневного рамена с доставкой она попросила его купить овощей. Вернувшись через полчаса, он застал Миту сидящей на кровати с прокушенной до крови губой. Она честно дотерпела до его возвращения и честно же разрыдалась у него на плече. Суп был сварен плохо, но она пообещала научиться и этому. Еще через неделю он купил ей собственный телефон - простенький, кнопочный, с одним-единственным номером. Другие ее пока не интересовали.       А потом пришли болезни.       - У вас очень интересный случай, милочка. Не думал, что когда-нибудь такое увижу. Редчайшее явление!       - Что с ней? Она поправится?       - Даже не знаю, как вам объяснить, молодой человек. У нее как будто совсем нет иммунитета. Такое бывает только у новорожденных младенцев. Все Т-клетки до единой наивны, реакции на все антигены сперва отложенные, а потом крайне бурные. Такое впечатление, что ей никогда не доводилось не то что болеть, но даже аллергией страдать. Откуда она родом?       - Из... другой страны. Там люди не болеют.       - Что ж за волшебное место такое? Впрочем, секреты ваши, хотите - храните. Тем не менее, я бы рекомендовал лечь в стационар...       - Нет!       - Ну что ж так кричать-то. С ребеночком и так тяжело, а вам в вашем состоянии еще тяжелее будет...       - Нет, нет, нет, нет!       - Простите, не выйдет. Сами видите, не хочет.       - Опять же, дело ваше. Счет мы вам пришлем.       Бестолочь. Она, похоже, совсем не думала о том, что с ней будет в реальном мире.       Счета за лекарства и вызовы врачей переполнили историю на карте. Ему пришлось взять сразу две подработки, он почти перестал спать. Она пыталась ему помогать, но ее то кидало в жар, то знобило, все тело болело, да и ходила она уже с трудом. Он научился делать уколы и запомнил названия нескольких десятков препаратов, о которых и понятия раньше не имел. По утрам в уборной тошнило ее, по ночам - его, от переутомления. Мышцы на лице окончательно окаменели.       И, в довершение всего, снова начались припадки - как сегодня.       Выживет или нет? Выживет или нет? - бьется под горячим лбом горячечная мысль.       - Выживу или нет? - хрипло спрашивает она в темноте, положив голову ему на грудь. - А может, и не надо? С самого начала от меня всем было плохо - и тебе, и остальным... Может, правильно они со мной так?       - Глупая ты, - так же хрипло отвечает он. - Зачем сдаешься в самом начале? Всегда с тобой так. Всегда делаешь одну и ту же ошибку.       - Какую?       - Видела у меня самолетик на стеллаже?       - Да. Ты играл с ним в детстве?       - Неважно. Когда-то давно люди хотели уметь летать, как птицы. Они делали себе большие крылья из перьев и прыгали с высоты, махая ими. И ни разу у них не получалось. Знаешь, почему?       - Нет.       - Потому что мы иначе устроены. Наши грудные мышцы не позволяют нам махать руками с той же скоростью, с какой птицы машут крыльями. Наши кости тяжелые и наполнены костным мозгом, а не воздухом. Мы не можем летать как птицы. Вместо этого нам пришлось научиться летать как люди.       - На самолетах?       - И не только. Теперь скажи, что было бы, если бы вместо этого мы продолжали убивать птиц, наряжаться в их перья и прыгать навстречу падению? Проклинать их за то, что они летают, а себя за то, что мы - не они?       Молчание.       - Хочешь сказать, что мне просто не надо пытаться жить как Мита?       - Ты и есть Мита. Что тебе мешает жить как ты?       - Я попробую...       - Обещаешь?       - Обещаю.       - Вот и молодец. Спи.       - Братец, ты идиот и всегда был идиотом! Во что ты меня втравил?!       - Прости. Мне больше не к кому обратиться.       - Где ты? Где ты?!       - Она что, из секты какой-то? Домашние роды в наши дни! Цирк с конями!       - Она боится людей. И у нее нет страхового полиса. Мы не можем пойти в роддом.       - Ее уже и везти поздно! Слушай сюда внимательно, придурок: если ребенок родится мертвым, вы оба прямо отсюда отправитесь в кутузку. Если еще и она помрет, отправишься ты один. Я из-за вас, придурков, на нарах париться не желаю. Ясно?       - Да.       - От мертвого Ленина борода! Теперь иди и принеси хоть воды горячей.       - Где ты? Почему ты ушел?! Где ты?!       - Тьфу на вас обоих! Дай ей свою клешню и сиди тут. Все самой делать приходится...       Все это - уже далекие воспоминания.       - Мия! Мия, осторожно, там помытое! - зовет голос, звонкий и молодой, совсем как три года назад. Мита встревоженно тянется от двери к маленькому вихрю с бантиком на макушке, что свирепствует в дальнем конце комнаты, у окна. Но уже поздно - соскользнув с коленей у отца, дочка бегом кидается к ней и, поскользнувшись на мокром паркете, падает. В воздух взвивается обиженный рёв.       Взгляды обоих взрослых скрещиваются на дочери, но его глаза почти сразу возвращаются к матери. С лица Миты сбегает вся кровь, все ее внимание сосредоточено на свезённой об пол коленке под красным подолом. Кухонный нож, которым она всегда пользуется только по назначению, дрожит в побелевшем кулаке.       Выругавшись, он вскакивает с места и едва успевает схватить уже занесенное лезвие, направленное куда-то в нее саму. Мита бешено отбивается, пытаясь вырвать руку - синие глаза закатились под лоб, рот перекошен. С трудом перехватив ее запястье обеими ладонями, он начинает молотить им по грядушке кровати, пока нож не вываливается из покрытых синяками пальцев.       - Ты что, с ума сошла? - яростно орет он ей в лицо.       - Я мучила ее! Я делала ей больно! - ударяет навстречу уже забытый рыдающий хрип из прошлого. - Я хотела, чтобы она страдала! Почему я такая?!       - Мама, мамочка, пожалуйста, не надо, мне уже совсем не больно! - перепуганная Мия подбегает и обнимает колени Миты.       - Я тут с тобой и с Мией, а она там одна! К ней никто никогда не придет! Никто не заберет ее оттуда! И я во всем виновата!       - А ну-ка слушай меня! - снова рычит ей в глаза муж.       - Я больше не бу-у-у-уду-у-у-у!.. - истошный крик раскалывает воздух и наконец прорывается слезами, благословенными, спасительными слезами. Судорожно изогнувшись, она наклоняется к дочери. Мита и Мия рыдают в два ручья, целуя друг друга, отец мрачно стоит рядом, не зная, куда девать все еще жаждущие действия руки. В стену сердито молотят соседи, за окном слышны приглушенные недовольные голоса.       Но вот слезы наконец заканчиваются. В тишине молодая мама сидит у мужа на коленях, держа дочку на руках. Его руки, сомкнувшись, обнимают их обоих.       - Я больше не буду, - снова шепчет она ему в шею.       - Мы не будем! - невпопад поддерживает ее Мия, которая просто рада тому, что мама с папой больше не кричат друг на друга. Ее заплаканные глаза не черные, как у отца, и не синие, как у матери - они зеленые, как молодая травка. Редкий цвет. В остальном - обычный здоровый человеческий ребенок. Со свидетельством о рождении, прививками от ветрянки и всем остальным.       - Не будешь, - подтверждает он так же тихо. - Самая большая ошибка в жизни - сказать себе, что чего-то не было. Это - было, и ты навсегда запомнишь, что это - было. Прошлого не изменить. Надо просто помнить, каким оно было. Так мы понимаем, как нам жить дальше.       - Я ненавижу ту себя. Я отрекаюсь от нее и не хочу ее знать.       - Глупая ты. Ты ведь уже пыталась жить так, словно ты не то, что ты есть. Помнишь?       Всхлип.       - Да...       - Никогда не делай так больше.       - Не буду.       - А с маленькой Митой, кстати, уже все хорошо, - добавляет он вдруг.       - Откуда ты знаешь? - Мита поднимает голову.       - Да уж знаю, - в первый раз за долгое время она видит, как он краснеет. - Ты ведь из удаленного установщика восстановилась, из устаревшего уже. А я тогда дикую бучу поднял, устроил разработчикам скандал - что вы там, дескать, за гестапо устроили для людей настоящих и электронных. На меня сперва посмотрели, как на психа, но все же решили проверить... в общем, они не были довольны тем, что увидели. Все переделали с нуля.       - Вот как...       - Да. Хочешь посмотреть, как у них там дела? У других Мит.       Пауза.       - Нет. Не хочу. Пусть живут, как хотят.       - Вот и молодец. А ты просто будь честна. Со временем это перестанет быть больно.       - Спасибо.       - Кстати, помнишь, что я тебе тогда сказал у двери?       - Да...       Вселенная затаивает дыхание.       - Я тоже тебе солгал. Прости.       - Глупый ты. Я давно уже поняла. У тебя на руке кровь.       - Ерунда, привык уже. Пальцы под холодную воду подставь.       - Хорошо. Давай еще чуть посидим и я готовить пойду. Мия кушать хочет.       - Хочу!       Свет из окна заливает новую жизнь, в которой ради счастья уже не нужно щелкать пальцами.