Сон первого

Ночь; около двух часов. На постели все еще лежит разумное, бессонное тело. Иоганну совсем не хотелось спать. Даже легкой дремоты, какая обыкновенно наседает на человека в объятиях темноты и уюта, не было. Существовала лишь усталость, но не физическая, не от работы, а от чего-то обыденного, надоевшего. Что-то было совсем близко, нервно дергало правую кисть легким холодком. Иоганн не имел малейшего желания опознать нарушителя его неприкосновенности или даже удостовериться в его существовании. В мистику он не верил совсем, а потому единственной причиной таких ощущений могло быть лишь одно – ошибка в нервной системе. Дланевые нервы дурят его, играют свои непроизвольные шутки, а бедный, изнуренный прошедшей неделей мозг ведется на нервные забавы. Сколько длится эта дрожь? Пусть, может, и мнимая, но именно она в действительности мешала сну. Потому она и надоела. За окном – голоса. Невнятные, похожие на пьяный говор они приближались. Слышно было, как проскакивали в их неясной речи имя и фамилия Иоганна Маннперса. Один из шумящих, видимо, приметил его окно. Разразился громкий смех. «Иоганн» поражало улицу все чаще и чаще. «Скоро уйдут. – Думал Иоганн. – А если не уйдут – их сгонит полиция.» Но шумящие благополучно оставались под окном, делая все больше шума, что, видимо, никого кроме юноши не заботило. Ни одна душа даже не попыталась спровадить шумных наглецов. Полиция тоже не прибывала. А голоса все нарастали. Люди внизу уже нечеловечески рвали глотки, и слышно их было так хорошо, так четко, словно каждое из созданий тупо, по-животному горланило прямо в комнате, просунув свою морду через створы. Но никого не было. Открытое окно хорошо было видно с кровати, освещенное тоскливым лунным фосфором. Никто не кричал в квадрат стены, соединяющий дом и улицу. Точнее, не делал этого на высоте второго этажа. «Окно надо бы прикрыть» Но мысли молодого человека оставались лишь мыслями. Действий предпринимать он не собирался: шум, он, конечно, громкий и неприятный, но нет в нем критичного компонента, нет в нем катализатора, который бы стимулировал реакцию. Через некоторое время в дверь начали стучать. Глухо, на всю квартиру. Тук-Т’ук – как сердцебиение пронеслось по воздуху, и за звуком в комнату ввалился свежий соленый запах, ужасно острый, твердо бьющий в нос. Еще стук – новый ароматный поток. Иоганн чувствует, как кожа его накаляется, краснеет, как волосы на руках подымаются, как легкие требуют все больше и больше воздуха. Еще стук. И еще. Еще. Дыхание и собственный ход сердца юноши сливаются с безжалостным избиением двери. Пьяный гам агрессивно был вытеснен из комнаты и уже был забыт самим Иоганном. И он сам уже не мог стерпеть наполнивших комнату стука и блекло-желтого аромата. Он рывком поднялся с постели, тут же закрыл окно и в три прыжка оказался у входной двери. Сердечно-дверные удары неестественно увеличили свою громкость. Щеколда опрокинулась. Ключ зазвенел в замке. Правая кисть засвербела пуще прежнего. Скрип. Лестничная площадка. Пустота и сплошная тьма – даже лампа не горит. Сквозь ночную поволоку лишь блестят цифры на двери: «12». – Как так? – шепчет Иоганн, делая аккуратной шаг вперед к своей квартире. – Бред какой-то. Он делает еще шаг. Дергает ручку – не заперто. Дверь послушно и немо открывается. Внутри такой же мрак, тот же стул у двери, то же закрытое блестящее окно. Его квартира – его квартира. Но запах, он другой: приятно-свежий, железный. Вдруг его хватают за правую руку: за кисть, за плечо, за локоть; давят и тянут. Юноша быстро оборачивается, одергивает измученную конечность, но ощущения остаются. Рука наливается все сильнее; ногти вот-вот войдут прямо в пальцы. И сквозь черную пелену он видит себя в дверях. – К Аннет? – спрашивает он, указывая пальцем на грудь. Маннперс бегло опускает глаза. В руках букет, который он собирался подарить ей завтра. – Да. – А не испугается? – Чего не испугается? Внезапно появившийся Иоганн усмехнулся, и лицо его застыло с добродушной улыбкой. Глаза смотрели прямо, из черной бесконечно-непроглядной глубины черепа. Он поднес руки к лицу; пальцами правой кисти впился в лоб, левой – зацепил щеку, а большим пальцем влез в левую ноздрю. Под большим давлением кожа мягко проминалась, как груша, и пропускала вязкий коричневатый сок. Щека растягивалась, и вместе с ней в сторону уходили зубы обоих челюстей. Рот того Иоганна раздвоился, словно змеиный. Нос неровно разошелся от левой ноздри к правой брови со чавкающим звуком разламываемого яблока. Голова разделялась на две половинки; сока лилось все больше. Нос Маннперса забился и начал опухать – внутри принялся застаиваться густой красный запах железа. Меж двух частей головы вырисовывался цветок – большой, алый, напоминавший что-то среднее между розой и тюльпаном, он цвел все больше, шире, поглощая в себя все вокруг, кроме Иоганна. И только он стоял в бесконечном зареве сада, состоящем из одного цветка.