Гипотеза ненависти

      Голова тяжелела с каждым вздохом, а стол, сверлимый взглядом Деймона, на самом деле не деформировался, но плыл, плавящийся, видимо, от гневного взора. Тишина общежития успокаивала душу, но раздражала уши звоном чужого голоса. Слегка хрипловатый, отчаянный и истеричный, он из раза в раз возникал в голове, с каждым появлением свирепее обвиняя Деймона. Вскоре в его, ещё не выцветших воспоминаниях, обвинения, являющиеся, в общем-то, тоже своего рода защитой, сменились последними словами в её жизни. Она говорила, что знала о своей смерти. О том, что ненависти нет конца. Будто…какой-то цикл?       Деймон аккуратно огладил перо, прошёлся по мягкому, светлеющему концу. «Перо, будто её волосы…» Пёрышко, которое Ева постоянно носила в прическе, действительно напоминало мышиного цвета волосы с белыми концами. Правда, «мышиный» - вовсе не негативно окрашенный эпитет: Деймон, напротив, вкладывал в это прилагательное какой-то свой, скрытый смысл. Ворона с мышиного цвета волосами, разве это не чистой воды оксюморон? Юноша презрительно хмыкнул: «Терпеть не могу оксюмороны…» - уронил подпиравшую голову руку на стол, выдохнул. Нет, правда. Этот цвет волос Еве очень шёл, особенно в сочетании с кремовыми концами. Интересно, значило ли это, что когда-то её волосы были полностью светлыми, просто отросли?       Он раздражённо скрипнул зубами, мысли опять перемешались. Все эти люди, ослеплённые идеей коллективизма и слепой надеждой, несут на своих плечах ответственность за её жизнь. Вырваться сюда, в новое учреждение, - было шансом для Евы. Шансом закончить череду страданий, ненависти и презрения. Но они, очередные сверстники, заклевали её, будто вороны. А круговорот повторяющихся из раза в раз в её жизни проблем, будто математический алгоритм, окончательно заточил Еву. Деймон нахмурился, потёр пальцами виски: «С каких это пор он сравнивает элементарные психологические явления с парадоксами?» Ответ пришёл сразу. Точно, это Ева ему рассказывала про гипотезу Коллатца, одну из нерешённых проблем математики.       В голове появилась приятная картинка – чёрт бы побрал эту фотографическую память. Пыль из красного ковролина тут же ударила в нос: Деймон чуть не чихнул. Ева, задумчиво поправляющая перо, подбирала очередную заковыристую метафору, чтобы объяснить суть гипотезы. Разъясняя алгебраические операции на примере груш, она внимательно смотрела в пол. А Деймон, в свою очередь, внимательно смотрел на Еву. Всматривался в её глаза, разглядеть которые мешали длинные накрашенные ресницы и веки, упрямо скрывающие под собой прелестную голубизну. «Гипотеза Коллатца, – вкрадчиво говорила она, старательно подбирая слова, – представляет собой арифметический алгоритм, позволяющий превратить любое число в единицу. Всё, что нужно делать – делить чётное число на два, а нечётное умножать на три, а затем прибавлять единицу. Таким образом, любое число, пройдя через n-ое количество операций, превратится в единицу. Из единицы оно станет четвёркой, потом двойкой, потом единицей…и так бесконечно.»       Ева тогда была очень сосредоточена. И созерцание её задумчивости приятно грело душу. Может быть, она умышленно выбрала именно эту гипотезу, гипотезу, суть которой заключается в цикле. Расширила игру метафор настолько, что представила себя математическим минимумом – цифрой, запертой в ненавистном бесконечном цикле 4 – 2 – 1. Был ли это замысловатый намёк, иллюстрация малейшего, но доверия? Уже нет смысла: она сожжена в бездне.       Смысл ушёл, но вина крепко засела в голове Абсолютного участника дебатов. Тяжелые мысли не думали возвращаться в своё сладкое «никуда» из его головы. Справедливость искать было негде, да и зачем? О какой справедливости может идти речь, если Деймон остался единственным трезвым среди этих безжалостных идиотов, с безразличием отнесшихся даже к предсмертной исповеди Евы? Какая тут справедливость, если Ева в принципе казнена? Нет, поиски справедливости – потуги, тем более, неиронично, человек с весами в руках, поцелованный Фемидой адвокат был убит первым. Но почему Деймон позволил обиде и печали, поднявшимся из самого сердца, заткнуть его, лишив возможности высвободить Еву из этого ужасного плена? Он мог бы сделать хоть что-то. Прибавить к числу полтора, а не один, как заведует Коллатц, например. Деймон мог бы, в своей специфике, нарушить математический закон – решимости для этого ему не занимать. В памяти снова всплыл внимательный взгляд, казалось, прямой, но всё же скрытый стёклами очков: «Нет, алгоритм гипотезы Коллатца не предусматривает данного рода операции». Деймон и тогда сболтнул это абсолютно глупое предложение, просто чтобы разбавить диалог.       В самом же деле, он сделал всё, что мог. Время было в силах всё исправить. Он мог бы доказать Еве обратное, он хотел доказать ей, что она может получать не только ненависть, начиная новый круг цикла. Он хотел видеть её улыбку, которая способна было, кажется, отменить все законы физики и ответить всем математическим парадоксам. Ева пыталась выбраться из этого кошмара, но не успела. Может быть, будь у них время… Но история не терпит условных наклонений. У них больше никогда не будет времени. Её тело сожжено в прах, а единственное, что осталось Деймону – искать лазейку из собственного парадокса и истерично сжимать пёрышко изгнанной белой вороны.