low life

Весь свой выходной Нам Гю провел в каком-то лимбо. Он рано проснулся и долго таращился в сизый потолок, нахмурившись от того, что он в постели один. Нам Гю пошарил рукой по дивану в поисках мобильного, а потом вспомнил. Заболело всё и одновременно ничего, он почувствовал себя точно так же, как в первые дни рехаба, – тело еще не успело догадаться, что мозг разлагается. Ныло не только сердце, а вся грудная клетка, будто ему снова переломали парочку ребер. Нам Гю ходил по собственной квартире как по минному полю – касаться вещей Субона было страшно, словно их кто-то проклял. Нам Гю механически слонялся из комнаты на кухню, каждый раз перешагивая сваленную вешалку. Поднимать ее не хотелось – от субоновских вещей пахло вчерашней пощечиной, опасностью и нереализованными желаниями. Где-то к обеду Нам Гю залез в свой комп, экран показывал 16:21. У него не получилось зайти в Какао с ноутбука, а чужой он бы не трогал и под страхом смерти, хотя Субон никогда не запрещал лазить в нем, – везде, кроме папки с красноречивым названием «PORN» по центру рабочего стола. Остаток дня Нам Гю думал, что он мог бы сказать Субону: мозг накидывал варианты, но все они были либо слишком жалкие, либо совсем не к месту. Сдавшись, он снова улегся в постель, и ни разу не пошевелился, пока этот день не кончился. На работу он шел, словно контуженный. Будто позавчера ему всадили битой по голове, а рана начала открываться только сейчас. Нам Гю не мог больше находиться в заложниках собственной квартиры, поэтому он вышел за два часа до смены, дошел до ближайшей станции метро и спустился в подземку. Впервые в жизни ему нужны были люди: хотелось слышать шум чужих голосов, чувствовать тепло, исходящее от попутчиков. Впервые в жизни не хотелось упороться – Нам Гю знал, что иначе он точно с собой что-нибудь сделает. На работу он все равно опоздал. Директор вопил похуже девчонки из «Крика», а когда заметил, что Нам Гю какой-то шальной, резко стих. Спросил, все ли у него нормально. Нам Гю приходил на работу в разных состояниях: обдолбанным, пьяным, с отходов, – и никто никогда не интересовался его самочувствием, всем и так все было понятно. Почему-то от этого вопроса сдавило горло, Нам Гю чувствовал, что не может ответить, и все, на что его хватило – это два робких кивка. Нам Гю остался ночевать на работе, возвращаться в квартиру не было никаких сил. Уборщица принесла ему плед и чай, от этого стало еще хуже. Глаза щипало, и пока Нам Гю пытался выдавить из себя хотя бы затравленное «спасибо», аджума потрепала его морщинистой рукой за плечо и вышла из кабинета. Колонки снаружи рвали пасть модным репом и техно, а Нам Гю плакал, как собака, и никто не мог его услышать. Когда Субон явился на третий день к нему на работу, Нам Гю ничего не мог с собой поделать – идиотское сердце забилось быстрее. Его словно достали из морозилки и положили оттаивать: мир снова начал приобретать краски, пустота внутри начала сужаться, вытесненная другими эмоциями – страхом, волнением и каким-то совершенно глупым счастьем. Нам Гю сбежал в свой кабинет, не уверенный, заметили его или нет. Видеть Субона и думать о нем – оказывается, две совершенно разных вещи. Нам Гю скрючился за своим столом, словно коршун, и вцепился в дурацкие бумажки: что-то из налоговой, что-то из санпина, но буквы плыли – не разберешь. Субон встал как вкопанный на пороге его кабинета, рука обессиленно упала вдоль тела, когда он закрыл за собой дверь. Нам Гю бросил на него короткий взгляд, – ошибка, – и снова уткнулся в бумажки. Субон успел перекраситься в синий. – Я… – Начал тот и замолчал. Нам Гю не хочет слышать, что он собирается ему сказать. Субон медленно подкрался к его рабочему месту – Нам Гю выглядывал из-под бровей на носки его дутых найков. Он не видел эти кроссовки раньше. – Я за расчеткой. – Прозвучало где-то над головой. Нам Гю прихлопнул рукой документы, слишком громко даже для Субона, и молча встал к сейфу. Отсчитал деньги за концерты в прошлом месяце, – чужое присутствие заставляло кровь вскипать, – и протянул ему пачку налички с накладной под роспись, так и не подняв глаз. Субон расписался и у него оказался удивительно красивый почерк, но никуда не ушел, не испарился, не исчез. – Я… – Снова заскрежетало сверху, и Нам Гю обессиленно откинулся на кресло, подняв к нему острый подбородок. Выражение лица у Субона было слишком неожиданное для ситуации, в которой они оказались: неуверенность, стыд, страх. – Что, Субон? – Собственный голос скрипит, отвыкший за два дня от разговоров. – Извини меня. Нам Гю поднял взгляд в потолок, Субон стоял перед ним, хуже всякой дворняги, ей-богу. Его бледное лицо на фоне цветастых брендовых вещей выглядело неестественно, будто приклеенное. Причин «не извинять» его было много, Нам Гю думал о них нон-стопом все прошлые два дня. Он закрыл глаза и принялся растирать свое онемевшее лицо. – Знаешь, – Нам Гю пожалеет о том, что собирается сказать, – люди под порошками устраивают поножовщину, а я просто пытался тебя поцеловать. Субон впивается в него слишком напряженным взглядом, будто пытается распознать интонации, найти скрытые смыслы. Что-то считает в своем уме, а когда решение оказывается удивительно легким, растягивает губы в робкой улыбке, которую Нам Гю тоже никогда не видел. Твою мать. – Забери меня после работы, – кровь резко приливает к лицу, Нам Гю откашливается, – сходим поесть. – Хорошо. – Дурацкая улыбка почти трогает и его губы тоже, но Нам Гю успевает скомкать ее в ладошку. Твою мать. Когда Нам Гю выходит с работы, Танос пасет его на скамейке у клуба. Нам Гю одновременно и страшно, и радостно, и он совершенно не знает, чего от него ожидать. Субон подстраивается рядом, плечом к плечу, его овчинная дубленка щекочет рукав тонкой намгюновской ветровки. – Не холодно? – Спрашивает Субон и голос его улыбается. – Нет. Нам Гю не холодно – тело его полыхает, как от лихорадки. Субон, если что-то и замечает, то тактично молчит. От него разит спокойствием и довольством, как от хорошо выгулянного лабрадора, и Нам Гю не может не закатить глаза. Они идут минут двадцать по Хондэ молча, клубы и бары сменяются чередой маленьких забегаловок, улица пропитывается запахом жаренной свинины и соджу. Живот сводит от голода и Нам Гю удивленно замечает, что особо-то и не ел эти дни. – Давай зайдем сюда. – Субон тянет его за рукав в сторону маленького ресторанчика. Они заходят внутрь и их окатывает запахом домашней еды с ног до головы. Субон заказывает им соджу, пиво и два бараньих стейка, пока Нам Гю нарочито долго стягивает свою верхнюю одежду. На Субоне нежно-голубой кашемировый свитер, подходящий к его волосам, и стоящий, вероятно, как две зарплаты Нам Гю. Ему неловко и страшно, как бывает всегда, когда что-то идет не по плану, но Субон складывает локти на столе и смотрит лениво и немножко сонно, – так, как на Нам Гю никто и никогда не смотрел. Субон заговаривает первый (Нам Гю почти готов поблагодарить его за это), болтает про тусовку и то, как Нам Гю произвел на всех его друзей фурор, и они хотят зависнуть с ним еще раз. Нам Гю хмыкает и ничего не отвечает, чувствуя, как собственное тело начинает расслабляться. Воротник свитера открывает вид на крепкие ключицы, Нам Гю засматривается, уже не пытаясь бороться с собой. Им приносят соджу, и они выпивают по стопке, не чокаясь. Разговор тянется односторонний, но стабильный, – Нам Гю не хочется говорить, хочется только слушать субоновскую болтовню, смотреть, как он щурит глаза и морщит нос, когда смеется. Им приносят еду, и Нам Гю впивается в мясо, как одичавший. Когда приносят вторую бутылку, Нам Гю здорово дает в голову, аж до звона. Обманывать себя дальше просто глупо – Первая Влюбленность влепила ему по второй щеке. Когда они собираются домой, Субон оплачивает стол и о чем-то хихикает с хозяйкой. Нам Гю выходит в ноябрьский вечер, сытый и опьяненный, и он впервые думает о том, что пора бы бросать – ему, оказывается, бывает здорово и без наркотиков. Субон открывает дверь в квартиру своими ключами и стопорится перед сваленной на пол вешалкой. Нам Гю чувствует взгляд на своем лице, но только вздыхает, скидывает кроссовки и проходит в комнату. Субон поднимает бедную вешалку и как-то совсем по нелепому мнется в коридоре. – Ну что ты встал? Пошли спать. Нам Гю переодевается, когда Субон скрывается в душе. Он залезает в постель, быстро скролит накопившиеся за несколько дней сообщения в телефоне. Субон выходит из душа и в комнате становится на несколько градусов жарче. Подушка намокает от его влажных волос, когда Субон прижимается к нему сзади, словно большая раскаленная печь, и Нам Гю правда ничего не может с собой поделать. Он трется затылком Субону о подбородок, и глаза его слипаются. – Нам Гю… – М? – Нам Гю слабо балансирует между сном и бодрствованием, и с радостью перенес бы любой диалог на потом. – А это правда? – Что? – Ну, что ты говорил, когда ты… мы… Субон мнется, а сон сбегает от Нам Гю, оставляя чувство какой-то липкой тревоги. – Да, правда. – Really? Нам Гю переворачивается на другой бок к Субону лицом, он слишком близко, так близко, что они почти касаются лбами. – Ага. Я сирота, Субон, и всю жизнь провел в детском доме. А еще я всю жизнь был щуплым и болезненным, и до 12 лет был легкой мишенью. – Нам Гю вздыхает, бередя старую рану, – Каждый мальчишка хотел сделать мне побольнее, потому что я не мог дать сдачи. Их было четверо. – Субон как-то рвано выдыхает и чужое лицо опаляет запахом мятной зубной пасты, – Двое держали меня, один пытался засунуть член мне в рот, а четвертый караулил дверь. Я взял в рот, по яйца, и откусил его причиндал нахрен. Дыхание ложится на его губы. Нам Гю закрывает глаза. – А потом? – Кажется, он умер тогда. Было много крови. Меня перевели в другой приют, но слава шла впереди корабля, и до выпуска меня все боялись. Субон заводит свою горячую руку Нам Гю за спину, поглаживая широкой ладонью его лопатки и позвонки. Нам Гю чувствует собственное бессилие перед этим человеком, но впервые этому не противится. – Спи. – Говорит Нам Гю. И не понятно, кому это адресовано. Все стало, в принципе, как обычно, они будто вернулись к тому, с чего начинали. В середине ноября отца Субона необходимо было перевести в Пусан, в другую клинику для наблюдения. Субон забронировал отель, купил им билеты, а Нам Гю отпросился с работы. Нам Гю никогда не летал самолетом, никогда не видел моря вживую. Границы их отношений с каждым днем все больше размывались, и Нам Гю так сильно хотелось спросить у Субона, кто они друг для друга. Субон бы точно нашел, что ответить, даже если неправду. И Нам Гю бы спросил, но последний раз, когда он был смелым, это не очень хорошо кончилось. Субон полюбил ласкаться и нежиться: он обнимал его со спины ночью, иногда брал его за руку, когда они ходили гулять, и смотрел фильмы, лежа на тощих ляжках Нам Гю. Когда Субон столкнулся с последствиями своих действий, то зарделся, как кисейная девица, но вести себя так не перестал. Нам Гю хотя бы ни разу не пришлось оправдываться, почему у него стоит. Нам Гю с ним в больницу не пошел, хотя вызывался. Субона не было часа четыре, Нам Гю таращился все это время в окно, как завороженный. Без Субона выходить на улицу было почему-то некомфортно. Вечером они поехали смотреть на море. Нам Гю был уверен, что его хватит удар, когда он увидит его своими глазами. Субон смеялся над ним и щелкал по носу, но Нам Гю не обижался, слишком окрыленный происходящим. Пляж был белым от снега и совершенно пустым, Субон сказал, что специально выбирал такое место. Белые волны облизывали катящийся за горизонт солнечный диск, морская пена легко касалась носков его зимних ботинок. Субон пофоткал его на фоне японского моря, а потом они впервые сделали совместную селку, – у Нам Гю на фото заплыл глаз и обветрились щеки, но тогда ему казалось, что он скоро взлетит от счастья, как гелиевый шарик. Они стояли у моря, пока совсем не стемнело. Субон искоса разглядывал его профиль, даже не вздрогнув, когда его поймали с поличным. Нам Гю посмотрел на него, – голубая челка выглядывала из-под вязаной бини, – и сказал: – Как я могу не хотеть целовать тебя, когда ты так на меня смотришь? Он отвернулся, слишком резко и нервно, для человека, который ни с того ни с сего разбрасывается такими фразами, и потупил глаза в море. Субон молчал, долго молчал, так долго, что Нам Гю легко развернул голову и увидел его красные щеки. Надо же. Он смутил самого Чхве Субона. Расступитесь-Я-Иду парня. Мои-Вещи-Дороже-Вашей-Зарплаты парня. Я-Знаю-Ты-Меня-Хочешь парня. Все стало как обычно – как обычно хорошо. Весь декабрь Нам Гю ходил на работу, вечерами они курили, или смотрели фильмы, или ходили гулять. Субон все так же ездил по блядям, но по возвращению у него хотя бы появлялся виноватый взгляд, и с этим уже можно было работать. Новый год они празднуют вдвоем: целый день Субон готовит, а Нам Гю драит их сычевальню до блеска. Они смотрят Ван Панчмена целый день, потом Субон забивает бонг, они курят и ржут над президентским поздравлением. Нам Гю слишком впадлу выходить из дома, поэтому они смотрят фейерверки с их балкона, а потом Субон хватает его за плечи и разворачивает к себе лицом. Смотрит как-то слишком серьезно для человека, который выдул целый грамм в одну харю, и Нам Гю начинает нервничать под этим взглядом. Потом Субон прижимается к его рту губами, – как-то слишком целомудренно и невинно, – Нам Гю не выдерживает и комкает футболку на его груди. Субон послушно открывает рот, Нам Гю лижет его изнутри, лижет прямо до сердца. Чужие пальцы обхватывают шею, зарываются в отросшие черные волосы непозволительно нежно. Руки Нам Гю обхватывают крупные косточки плеч, стекают по ребрам вниз и хватают Субона за член, пока никто из них не успел одуматься. Стон у Субона выходит удивленный и почти случайный, он залазит жгучей ладонью к Нам Гю под кофту, обжигая своими касаниями его соски, талию, задницу. Субон входит во вкус, впиваясь острыми зубами Нам Гю куда-то за ухо, – туда, где он никому не позволял себя трогать. Он тянет Нам Гю за шлевки пижамных штанов на себя, его горячий член упирается куда-то в бедро, – от распирающего возбуждения Нам Гю с трудом соображает. Субон лезет ему в трусы, и Нам Гю позорно хнычет, когда крепкие пальцы сжимаются у основания слишком сильно. С члена уже натекло в боксеры, Субон улыбается ему в шею, пытается трахнуть его бедро и размашисто дрочит, как делал бы это сам себе: грубо и резко. Хватает пары движений, и в голове становится совсем тяжело и ватно, Нам Гю скулит ему на ухо и толкается в сжатый кулак. Нам Гю царапает ему поясницу и сдавленно стонет сквозь зубы, когда кончает. Субон впивается пальцами ему в тазовые кости и пару раз жестко натягивает на себя, как тряпичную куклу, и спускает себе в штаны. – Ты кончил себе в штаны. – Говорит Нам Гю, потому что это единственная мысль в его голове. – Да. – Субон откидывает голову на стекло, обнажая крупный кадык, – Merry Christmas. Смеется Нам Гю совсем по-идиотски. Когда Субон сбегает от него на неделю, Нам Гю его не держит. Они не друзья, потому что друзья друг другу не дрочат, но они и не встречаются, потому что никто никому и не предлагал. Нам Гю следит за ним в инстаграме – истории Субон не додумался от него скрыть, а может, не посчитал нужным. Вокруг него люди, сраное море людей, и каждый хочет от Таноса кусок. Может, Нам Гю в этом людском водовороте слишком ненужный и неважный, чтобы беспокоиться о его чувствах. Когда Субон возвращается, они не разговаривают о том, что было. Как и не разговаривают о его истерзанной шее и расцарапанной спине. – Когда-нибудь мне это надоест. – Вырывается из него слишком злобно. Нам Гю не хотел об этом говорить, он вообще не хотел поднимать эту тему. Субон вздыхает и берет его за запястье. – Надеюсь, это «когда-нибудь» наступит как можно позже. Нам Гю вырывает свою руку и уходит в ванную.

***

Однажды Нам Гю возвращается с работы раньше времени, а дома с колонок лупит музыка, в которой слова выплевываются до боли знакомым голосом. Жесткий речетатив, переходящий практически в рык, вещает что-то про сучек-фанаток и бабки. Thanos’ World, – по скромному мнению Нам Гю, – мир токсичной маскулинности и агрессии, в котором любые нападки на мужественность пресекаются на корню. Субон, очевидно, так не считает. Может, Нам Гю не вписывается в эту концепцию, потому что Субон сам ей не особо соответствует. Нам Гю разувается, подкрадывается к Субону на балкон – у того на компе открыты какие-то программы, какие-то микшеры, и Субон что-то крутит, режет, переставляет. Нам Гю ничего в этом не понимает, но каждый раз проникается уважением, когда видит его за работой. – Нам Гю, я слышу твое грязные мыслишки. Нам Гю отвешивает ему подзатыльник и садится рядом. – Над чем работаешь? – Делаю микстейп. It will be lit, dude! – Глаза Субона загораются в подтверждение его словам. – Хочешь послушать? Only for you. Exclusively. У Нам Гю даже адекватно огрызаться не получается, поэтому он молча улыбается, когда Субон включает первый трек. Они слушают микстейп целиком, Нам Гю не перебивает его, когда тот постоянно ставит на паузу, чтобы объяснить, где использовалась простая бочка, а где драмка и все такое. Субон напоминает ему щенка, дорвавшегося до игрушки-пищалки, – проще ждать пока он выдохнется, чем отобрать. Субон говорит про каких-то западных реперов, которыми он вдохновлялся и имена которых для Нам Гю все равно ничего не значат. Он говорит-говорит-говорит, а Нам Гю слушает его как загипнотизированный. – Тебе понравилось? – Мне нравится все, что ты делаешь. – Отвечает Нам Гю просто, и это чистая правда. На последнюю реплику Субон реагирует как-то странно, совсем дико – от взгляда его печет где-то в грудине. Нам Гю видит, как чужая грудная клетка с каждой секундой вздымается все чаще и тяжелее, и подбирается сам, готовый к чему угодно. Субон впечатывается в его рот слишком резко, – они сталкиваются зубами и под нижней губой собирается металлический привкус крови. То, с какой готовностью Нам Гю подался вперед, отдается смазанным спазмом где-то внутри. Субон не ожидал. Между их лицами пару сантиметров, Нам Гю смотрит в чужие черные глаза и впервые замечает в них зеленые крапинки. Когда Субон пытается отстраниться, Нам Гю инстинктивно хватает его за воротник. Притягивает еще ближе. Лижет Субона по впадинке над губой, заставляя того издать какой-то полувсхлип-полустон, и от этого звука и Нам Гю прошивает острым чувством под ребрами, стекая ниже и ниже, делая его совсем твердым внизу. У Субона алеют щеки и уши, Нам Гю внезапно очень хочется укусить его за красный хрящик. Взгляд Субона плывет и отстраняться больше не хочется, хочется быть ближе и теснее. Нам Гю целует его, глубоко и влажно, проводя руками по напряженным мышцам ног, залезая пальцами под кромку боксеров. Субон вскакивает так резво, что выдирает провод наушников из гнезда ноутбука. Он дышит загнанно и смотрит совсем уж как-то испуганно куда-то Нам Гю между ног. У него стоит, это нет смысла отрицать. У Субона тоже стоит, – реально вздыбленная ширинка, – Нам Гю даже спотыкается о нее взглядом. Когда Нам Гю пытается сглотнуть он чувствует, что слюны в горле совсем не осталось. Может быть, Субон все это время думал, что все это понарошку? Один раз не пидорас, по пьяни не считается и так далее. Нам Гю тоже не пидорас, но и не конченный идиот, чтобы врать себе так долго. На трезвую голову это все уже как-то невесело. – Субон… – Когда Нам Гю касается его руки, Субон вздрагивает, – Это же я. Нам Гю встает с табуретки, ужас в глазах Субона растет пропорционально приближению чужого лица к своему. Нам Гю целует его, нежно и аккуратно, и у Субона заламываются брови, как будто ему больно. Они целуются долго, поцелуй получается горький из-за крови и невысказанных слов. Когда у Субона вновь сбивается дыхание, Нам Гю позволяет себе запустить руку ему под футболку. Очертить ладонью твердый пресс, проехаться костяшками по мягкому низу живота. Субон вздрагивает всем телом, когда Нам Гю просовывает тонкие пальцы под резинку боксеров и царапает острыми ногтями лобок. Субон рычит, натурально рычит, а потом приподнимает Нам Гю одной рукой, будто тот совсем ничего не весит. Выходит с балкона и швыряет его на диван, Нам Гю ударяется спиной, но боль сменяется страхом и каким-то болезненным предвкушением. Нам Гю тянет его за карманы шорт на себя, Субон упирается по обе стороны от его бедер острыми коленями. Тяжелый, Субон чертовски тяжелый и чертовски горячий. Нам Гю заводит ему руки за спину, давит на поясничные ямки, Субон вздрагивает и проезжается по его члену с выгнутой задницей и тихим шипением. Нам Гю посмотрел ему в глаза, – взгляд был мутным и не мог фокусироваться на чем-то конкретном, – когда спустил руку ниже и надавил пальцем на вход. «Ну же» «Останови меня, если хочешь» Субон, похоже, не хотел, и лишь подался вперед, чтобы снова его поцеловать. Субон был узким, узким и слишком извивающимся, Нам Гю растягивал его по ощущениям вечность. Собственный член болезненно ныл, придавленный чужим весом. Когда три пальца хотя бы начали помещаться внутри, Нам Гю сосредоточенно посмотрел Субону в лицо. – Я… я никогда не… – Начал Субон, стягивая с себя футболку. Его шея блестела от пота, как и грудь, и предплечья. Нам Гю приподнялся полусидя, чтобы лизнуть его под кадыком. – Да. Я тоже. – Получилось более нервно, чем хотелось. Нам Гю медленно снимал штаны вместе с трусами, придавленный чужим взглядом. Когда член обдало холодным воздухом, Нам Гю рвано выдохнул. У Субона дрожал кадык, когда он стягивал с себя шорты. Нам Гю потянулся и достал из-под дивана смазку. Артефакт, которым давненько в этом доме никто не пользовался. Налил на себя куда больше, чем надо было, но руки дрожали и еле сжимали бутылку лубриканта. Субон слишком странно смотрел на него и казался обгашенным сильнее, чем когда-либо. – Мы… – Начал Нам Гю, но Субон перекинул через него бедро, снова нависая над ним сверху, и все мысли испарились из его головы. – Я не знаю, что я делаю. – Шепотом сказал Субон, направляя внутрь себя член. «Я тоже», пронеслось в мыслях, но внезапно стало слишком узко и влажно, да так что пальцы на ногах свело судорогой. Нам Гю открыл рот в немом стоне и испугался, что кончит прямо сейчас. Мозг отказывался воспринимать действительность. Субон сидел на нем сверху, – пропитанный насквозь солнцем человек, – и коротко подрагивал, насаживаясь на него самого. Нам Гю впил пальцы ему в бока, чтобы не сорваться и не испортить все. Субон двигался медленно и плавно, словно профессиональный порноатлет. Нам Гю дотянулся до его члена, красного и блестящего, и начал надрачивать, так, что Субона затрясло, и было понятно, что никто их них долго не продержится. Внутри стало как будто еще жарче, еще горячей, и Нам Гю схватил его за поджарые бока и с невиданной даже для себя самого силой, начал натягивать на себя. Голова не соображала, было только тело и желание, тело и пульсация, и Нам Гю пару раз тряхнул его на себе так, что собственную грудь окатило белым и горячим, – Субон прикусил себе ладонь, когда кончал. Твою мать.