Техника безопасности

Прозрачный пластик респиратора запотевает, ухудшая обзор. На лбу и висках незаметно блестят капли пота, которые Зак торопливо утирает. Шумно дышит. В одной руке паяльник, в другой — нечто похожее на хирургический пинцет, которым он придерживает рэдстоун-резистор. Слева, поверх нагромождения чертежей и непонятных деталей — коммуникатор, снятый временно с руки, над дисплеем которого активно жестикулирует голограмма Донатори. — Зак, я скопировал схематику Иерихона и разобрал по слоям. Я удивлён, как ты сам себя не подорвал: ты вместо тройной задержки выставил двойную, — в голосе у него смесь ироничного восхищения чужой живучестью и настоящий восторг от самого устройства. Зак хмурится, даже не обращая внимания на голограмму — он слишком сосредоточен на замене резисторов и перепайке проводов. — Да и черт бы с ним, нет? И не такое видали, — ухмыляется своим тёплым воспоминаниям о 2B2T. Хорошие были времена, тёплые деньки. Трава зеленее и вкуснее. Да что таить? Зак до сих пор туда частенько мотается. За экспериментальным оружием, краденными артефактами и книгами. Да и сам нет-нет, а иногда продаёт списанный материал. Собрать простейший огнемёт из говна и палок, втюхать втридорога, первую часть пропить, вторую — проебать, на третью — купить нового барахла, которое нужно будет перепрошивать минимум часов сорок, прежде чем деталь начнёт выполнять свою функцию. Мечта. — Ага. Тебе напомнить, что было последний раз после твоего «похуй, пляшем»? — Заквиель морщится, бросает на голограмму недовольный взгляд. Донатори смотрит тоже, сложив руки на груди. Зак знает, о чём он. Да, в тот раз действительно было больно. В тот раз ему отрубили топором крылья и прижгли кровоточащие раны, чтобы вдруг не отрегенерировал. — Либо говори по делу, либо съеби. Что ты там ещё в схемах нашёл? — у механика взгляд такой неприятный становится, цепкий и колючий, что Донатори сам смягчается, больше не пытаясь подначивать. Он звонил не для того, чтобы ссориться. Переходит к сути, теперь говоря серьёзно. — Короче. Блоков питания не достаёт в некоторых местах, а ещё поршни… Зак шипит, злобно матерясь: обжегся, ткнув в палец нагретым соплом (наконечник паяльника). — Что — «поршни»?! — пальцами за мочку уха хватается, скрипя зубами. Когда нибудь он начнёт соблюдать технику безопасности и носить перчатки. Но сейчас не до этого, времени мало. Очень. Нервы ни к черту, вот и идёт всё через пень-колоду. — Смотри, куда паяльник тычешь, руина блять, — Дони тоже ругается, но в голосе больше тревоги, нежели раздражения. Боится за дурака этого. Вот вроде умный же, пиздецки умный. А иногда такой идиот. — Ты поршни нахуя сухие поставил, когда липкие было надо? Но да хер бы с ним, это пол беды. Ты мне скажи, у тебя девиз по жизни: «жил без страха — сдох без страха»? — теперь уже укор. Зак откладывает паяльник, респиратор стягивает с лица, тяжело дыша. Запарился. Но альтернативы нет: надышаться редстоуном хотелось меньше всего. Устало прикрывает глаза. (Заёбанно). И больше не бесится. Говорит спокойно. (Просто безразлично). — Я думал, это и так ясно. Что на этот раз? — почему нельзя сразу сказать, без этих шарад и игры в «Угадай, Зак, какую хуйню я про тебя узнал». — Дровосеков не боишься? Дурно будет, если узнают. Техник смеётся. Хрипло, своим прокуренным голосом, лёгкими, в которых уже с десяток лет оседает красная пыль. Смеётся нервозно. — Да если б они были самой большой проблемой, — времени на рассуждения особо нет. Респиратор возвращается на лицо, а паяльник — в руку. — А разве нет? — Донатори явно сомневается, что есть кто-то опаснее рэкетиров, выдающих себя за полицию нравов сервера. Да и просто полицию. Не самые приятные ребята, если честно. — Поверь, есть вещи хуже. Так что не нуди и продолжай по сути, — Зак сосредотачивается на проводах, упорно не желающих чиниться синей изолентой. Зак старается собраться. Старается не думать о том, что есть что-то хуже дровосеков, у которых карт-бланш на линчевание и исполнение приговоров без суда и следствия. Старается унять лёгкий тремор рук, чтобы не влезть в оголённый провод. Он знает, что есть что-то хуже дровосеков, вовсю рыскающих по серверу в поисках того, что смогло оставить воронки невиданной ранее глубины. С ними договориться вполне реально. Всё продаётся, всё покупается, в том числе показания, свидетели и что угодно, что имеет цену. Зак слышит биение собственного сердца, и совсем не слышит Донатори, продолжающего вещать. Кровь, стучащую где-то в висках, тоже слышит. Тихий скрип собственных сжатых зубов. Воздух электризуется, становясь вязким, словно свежая смола. Пространство изгибается, кривится в умелых руках и плавится, стекая по стенам мастерской. Тревожно мигают лампочки, свисающие с потолка без какого либо абажура. Одна перегорает. Самая дальняя лопается, осыпаясь на пол стеклом. — Зак? Зак, ты чего завис? Всё нормально? Зак облизывает пересохшие губы, наощупь находя кнопку выключения и обрывая связь. Есть тот, кто страшнее всех дровосеков вместе взятых. И этот кто-то сейчас здесь. Пришёл по его душу. Зак не слышит Его шагов потому, что у Него нет ни веса, ни меры, которой Его можно обозначить хоть как-то. Зак не слышит и не чувствует Его дыхания, ведь Ему не нужно дышать. Зак усиленно впивается взглядом в схему, стараясь думать только о портах компаратора; о маленьких рычажках, которые он сейчас зачем-то двигал, убеждая себя в том, что это очень важно. Он сзади. Подходит вплотную, грудью вжимаясь в напряженную спину и устраивая свои ладони на чужих локтях. По виску медленно катится холодная капля пота, а в горле пересыхает. Здравствуй, Зак. Голос админа звучит в голове, растягивается в самодовольных нотах. Улыбается, конечно. И Зак понимает, что влип. По полной. — Ага, привет, — в висках гудит от перенапряжения и блять, да, страха. От тревожного клубка мыслей, зудящих в черепной коробке, от осознания, что Неадаптар его как открытую книгу читает, от раздражения, что снова с ним играются, доводя до нервного тика. Нед любил играться. Любил, как любит кот гонять мышь лапой, то прижимая к земле, то отпуская. Сука такая. Зак его едва переваривал в такие моменты. Они оба знали, кто хозяин ситуации. Кто хищник, а кто добыча. И Зак не идиот, чтобы надеяться на хоть какой-то шанс. Как дела? Ахуенно блять мои дела, Нед, спасибо, что спросил. Сейчас от радости обоссусь, не видишь, что ли? Зак тихо выдыхает. Надо собраться. — Да-а… Всё нормально. Вот, железки ковыряю, всё как обычно, — он поражается тому, как удаётся держать ровный голос, словно они просто беседуют. Словно это их обычный разговор, когда админ от скуки мешается под рукой, не давая собирать очередную вундервафлю, а Заквиель шутливо отталкивает его, не позволяя лезть руками. Уйди-уйди-уйди-уйди. Уйди, ну пожалуйста. Зак жмурится, чувствуя, как руки в беспалых перчатках от локтей скользят ниже, по предплечьям. Как эти руки входят в его собственные, словно баг. Словно одна текстура в другую. Зак не знает точно: админ меняет плотность своего тела или его? Зак не хочет знать. Не хочет. Он хочет, чтобы либо наказание началось быстрее, либо Нед оставил его в покое. Хуже казни только её ожидание. Механик опускает взгляд на то, как сквозь его тело проходят чужие руки, будто голограмма. Как медленно идут выше, проходя локти и сжимая плечи будто изнутри и снаружи сразу. Ужасное чувство. Жуткое. Это не больно. Но Заквиелю не нравится мысль о том, что его могут потрогать изнутри. Провести пальцами по венам и сухожилиям, заставив дрожать. И при этом не прольётся ни капли крови. Как интересно. А у меня не очень. Неадаптар не в духе. Это очевидно. Он скалится в улыбке, носом в висок утыкается. Так близко. Взрыв огромной мощности перегрузил мир, разрывы материи по границам пошли. Я пол дня латал разломы. У Зака мурашки по спине бегут и внутри поджимается что-то. В струну тугую натягиваетя. Не знаешь, чьих это рук дело? Знает. Конечно он знает. И знает, что ему за это будет. (Явно ничего хорошего). — Не знаю. Чужие руки с текстурами играться перестают, вполне материально опускаясь на его талию. Ведут вверх, где то до уровня рёбер, и обратно вниз. Теперь до бёдер. — Не лги мне. Над самым ухом звучит тихий, едва слышный шёпот. Вдох. Техник замирает. Это не страх. Это шок, онемение всего тела. Это белый свет фар от летящего на тебя автомобиля. Это секунды осознания, когда ты слышишь шипение динамита, после нажатия каменной плиты. Это голос Неадаптара, шёпотом пробирающийся прямо под кожу. — Я тестировал Иерихон, — Заку кажется, что он теряет возможность дышать, а все ощущения сводятся только к рукам, рассеянно играющимся с большими пуговицами его плаща. Он говорит на одном дыхании и не знает, совершенно не знает, в какие последствия это ему выльется. Язык развязывается сам и его хозяин во всех грехах мира сейчас готов сознаться. Выдох. Неадаптар почти никогда не говорил вслух. Само его появление вызывало скачки электричества и сбоящие стрелки у компаса, от его недовольства трещинами покрывались стёкла, а все приборы сходили с ума. Нед рассказывал как-то, всё также, передавая мысль из своей головы в чужую, что говорить не может. Его голос смертным мозги плавит так, что те из носа вытекают густой кровавой струёй, а в глазах лопаются сосуды. Заквиель смертным не был. Когда-то роскошные чёрные крылья — ныне неровные обрубки — были тому свидетельством. Он голос бога слышал однажды, такой же едва различимый шёпот, которым тот озвучивал результаты выборов. И ничего хорошего потом не случилось. — Вот оно что? Ясно. Шёпот на шорох аудио-помех рассыпается, перекликается белым шумом и двузначным кодом. От него голова тяжёлая совсем становится. Гудит немножко. — Играешься. А я пол дня убил, устраняя последствия. И знаешь… Зак не знает. Ничего не знает и знать не хочет. Он забывает, как дышать. Сглатывает судорожно, и под воротом водолазки острый кадык дёргается. — Да? — сипит, не зная, нужен ли от него сигнал того, что он все ещё не мертв. — Я очень устал. Сзади наваливаются, руки сжимаются под основанием крыльев. Богу не нужно знать, как крепятся протезы: ему достаточно щелкнуть пальцами, чтобы ненужные железки пропали. Теперь две культи, оставшиеся от крыльев, не защищены и не скрыты ничем. Они рефлекторно дергаются, словно пытаясь от хватки чужой уйти. Зак на верстак опирается, почти ложится под весом чужого тела. Смотреть назад боится. Прекрасно понимает, насколько проебался. Бог с ним играется, да. Дразнит, зарываясь пальцами в пушок перьев и перебирая их. Ноготками едва ощутимо кожу задевает. И прижимается близко-близко, так, что Заквиель стыдом заливается. Под маской не видно красных щёк, а растрёпанные волосы скрывают алеющие кончики ушей. — Мне жаль, что доставил столько хлопот, — голос дребезжит стеклом на ветру, разобьётся вот вот. От злости, бессилия. От понимания, что ситуация — откровенное дерьмо. Сзади бёдрами толкаются, притираясь ещё сильнее. Слишком прямой намёк. — Нет, Зак. Ты не понял. Над ухом бархатно дышит, хотя ему и не надо вовсе это. Дышать. — Я устал из-за тебя. И ты — мой отдых. Нед улыбается, да. Это очевидно. Он у самого основания крыльев кожу массирует, придерживая те руками. И Зак натурально плывёт, дурея под умелыми ласками. Его ломают, не прикладывая к этому никаких усилий. Прикосновений много. Их определённо больше, чем то, сколько может дать одна пара рук. У Зака колени мелко подрагивают от жара чужих ладоней на крыльях, в самых их нежных местах. От ощущения, что ему под водолазку руками лезут, вытягивая её из брюк. (Хорошо, что под кожу не лезут) От того, что ремень расстегивают легко, даже не прикасаясь. Неадаптара слишком много, от страсти навязчивой уйти не получается никак. Да и не хочется. Стыдно-стыдно-стыдно. Стыдно, что не сопротивляется. И не хочет начинать. Стыдно, что расслабляется, ложась на верстак грудью и расставляя ноги шире. Стыдно, что с тихим стоном утыкается лбом в сложенные руки, когда у основания крыльев давят, большими пальцами массируя по кругу. Нед — не его Творец… Но Нед — определенно тоже бог. Очень умный, знающий досконально все свои игрушки из плоти и крови. Ну нравятся ему эти мясные мешки, что тут поделать? Нравится то, что у техника, под ним распростёртого, крылья сами вытягиваются навстречу уверенным поглаживаниям. Раскрываются, давая себя трогать где угодно. И сам техник дышит тяжело. С лицом покрасневшим взгляд прячет и жмурится. Зак не думает о том, сколько рук его трогают одновременно. Крылья, талия, ноги. По низу живота и вверх, потом по груди, пересчитывая ребра. В брюки. Блять. Всё как-то смято, как-то не так. (Да как обычно, если честно.) У Неадаптара награда от наказания не сильно отличается, грань между ними замыленная и до дыр истёртая. От его подарков нельзя отказываться. Его нежность — стекло битое и металл калёный. Спасение, укрытие от всех бед. Русская рулетка, в которой шесть патронов. И Зак, со своим извечным «авось». Брюки ниже колен сползают вместе с бельем, а водолазка почти до груди задирается. Плащ оставляют: просто сдвигают в сторону, чтобы не мешался. Слишком открыто, неуютно и срамно. Но механик молчит, не мешая божеству с его телом играться: он не уверен, что его мнение что-то значит. Не уверен, что хочет озвучить его. Не уверен, что происходящее вообще реально. Нед дышит в затылок, шумно и жарко фырчит в шею, прикусывая загривок клыками. Ему дышать не нужно вообще, но дразнить Зака очень нравится. Поэтому он дышит. Поэтому он горячий, точно печь доменная, когда сзади прижимается и ладонями по коже голой шарит. Поэтому ягодицы грубо сминает в руках, а после в стороны разводит. Когтями царапает нежную плоть. Зак своим стыдом задыхается. Точно девку, ей богу. Что-то прохладное и жидкое стекает промеж ног, по бедрам течёт вниз. Эту липкую влагу двумя пальцами размазывают, сзади особенно стараются. А потом на напряжённые мышцы давят, массируя по кругу. Зак очень закрыться хочет, завернуться в свой плащ и закончить это унижение. У него все лицо горит от смущения и неловкости, обжигающего душу стыда. И самое ужасное. Он возбужден. Неадаптар ведь очень бережлив (в какой-то степени). Он свою игрушку обхаживает, ластит нежно, вынуждая открываться и дрожать от предвкушающего страха. Ещё больше смазки, стекающей по руке, и Зак, жалобно скулящий под ним от первого толчка внутрь. Пока только пальцами, но уже сразу двумя. Тесно. А тело-то пластичное такое, горячее. Мягкое. Удивительно хрупкое. На смертных, бывает, даже дышать страшно — того гляди развалятся. А Зак не смертный. И все равно хрупкий. У него дыхание сбивается, мозг функционировать отказывается совсем, когда изнутри гладят мягко, а пальцы сгибают именно так, как нужно. Когда кистью руки покачивают, погружая пальцы до костяшек. Зак лбом в руки свои утыкается, кусая губы до крови. Во рту металл чувствуется. Солёно. Мышцы поддаются, растягиваясь, готовые принять уже больше. А хозяин мастерской старается не думать, что это всё убирать потом именно ему. Стирать с пола натёкшую смазку и собственное семя, ибо сомнений в том, что его доведут, нет. Зак вообще в Неадаптаре не сомневается. Никогда. Если бы он хоть одну молитву вспомнить мог, уже бы её читал. Гибкий хвост ногу оплетает точно вьюном, наконечником острым тычется в кожу почти щекотно. Играется, дразнит. И хозяин хвоста сзади льнет, наваливается всем телом. За бедра руками когтистыми держится и на себя тянет. Медленно, без резких движений, давая прочувствовать и осознать. Прийти в лёгкий ужас и задавить первый стон в грязный рукав плаща. Одну руку в волосы, другую — на бедро, да шлепнуть от души. Совсем как-то по-человечески выходит. Быстро, неудобно, некрасиво. Не там и не тогда. Зак думает, что Нед наполовину даже не вошёл, и по спине пот холодной струйкой течёт от этих мыслей. А ещё в живот ключ неприятно упирается, вроде бы на пятнадцать. И рядом с лицом схема редстоуном мигает ярко. Глаза закрыть. Да. Чуть лучше. Почти хорошо. Зак ведь понимает, что одолжение здесь делают только ему. Да, спасибо ебать, от души. Тесно, горячо, много. В Его руках ангел ломается и скулит, откидывая голову назад. А Нед двигается лениво. Неспеша. И сука до упора, загоняя полностью, по самые яйца. Хорошо-то как. Ему. Да и Зак вроде не жалуется. Действительно, отдых — что надо. Боги — это ведь совсем не о чём-то высоком, безгрешном и просветлённом. Это о раздутом эго, безграничной власти и безнаказанности. Это «хочу и получу». Это «хочу и получаю прямо сейчас». Зак дышит загнанно и устало, ртом воздух хватает и давится им. Голова кружится приятно. Наверное, это из-за того, что давление подскочило, и из носа золотая кровь течёт. Из носа и по губам, попадая в рот. Что-то дальше стекает, до подбородка, и уже с него капает на верстак. Нед его за волосы к себе тянет. Не целует, нет. Сначала языком собирает ихор блестящий, губы вылизывает, а потом язык в рот толкает. Грязно, мокро. У Зака весь подбородок от слюны и крови мокрый. Он прикрывает глаза блаженно и уже ни о чём не думает. С губ срывается что-то жалобное, похожее на «Господи Боже». Над ухом смеются глухо. Ага. Вот тебе и Господь, и Бог твой. Все здесь, тебе кого? Снова вжимают в злоебучий верстак, снова блядский ключ на пятнадцать, упёршийся в живот. Голову рукой когтистой утыкают в поверхность, и Зак изворачивается, чтоб нос не сломали — щекой жмется к столу. Неадаптар на своём, непонятном, под нос урчит что-то. Глухо и неразборчиво. И драть начинает нещадно, вбиваясь в тело под собой. Механик лбом об верстак бьётся нечаянно, вздохами своими давится, глотая их вместе с руганью. И бёдрами рефлекторно навстречу двигается. Грубо, жадно, животно. Зак по столу ногтями скребет, воет тихонечко и всхлипывает не по-мужски как-то совсем. Неадаптар сзади. Неадаптара слишком дохуя для одного не-смертного не-человека. Неадаптар клыками за холку цепляется, вылизывает шею длинно и снова кусает. Метит блять и будто покрыть пытается, когда с размаху и до конца входит, заполняя собой. Рычит довольно, глубоко внутрь изливаясь. Не торопится никуда, сука такая. Зак дрожит под ним, дышать пытается. Сам себе признаться не хочет, что от ощущения заполненности ведёт. Что хорошо очень становится и удовольствие иголками под кожей расцветает, отключая мозг. Зак смутно осознает себя сейчас. Тупо и нервно смеётся над тем, что был прав, и ему сейчас пол мыть придётся. Ну или хотя бы газетой накрыть. Хотя, будто у него в мастерской часто бывают гости. Будто кому-то не похуй, что и почему у него на полу наляпано. Когда отпускают, Зак оседает на пол безвольно, головой упирается в край стола и рассеяно наблюдает за божеством, которое у него перед носом крутится. Нед конечно же уже чистенький и опрятный, конечно. Конечно. Конечно блять. Да иди ты нахуй. Зак так думает. Но и думает так, не особо громко, будто в сторону куда-то. Мало ли. А Неадаптар в руки ту схему берет, которую Зак ковырял перед его приходом. Улыбается клыкасто. Радиопомехами и мигающим светом смеётся, а вслух — нет, ничего. И растворяется в смехе этом, которого и нет на самом деле. В помехах, в белом шуме на всех частотах и линиях коммуникатора, в трещинах на стекле, в шёпоте змеином и потрескивании всех приборов, какие только есть. Дышать легче становится. И Заквиель жадно делает вдох нормального воздуха, который больше не похож на тягучую липкую смолу. С груди как будто убирают ногу, а с плеч падает бетонная плита. Дышать. Дышать. Дышать. Реальность. Зак устало утыкается лицом в свою руку, пока тянется за коммуникатором, забытом где-то на столе. Встать сил решительно нет. — Зак?! Какакого дьявола блять? Дровосеки, облава? Механик морщится. Донатори очень громкий, он заполошенно пытается что-то выяснить, а Заку хочется сейчас только одного: вырубится лицом вниз. — Чё.? А, не. Нет. Всё хорошо, всё хорошо, Дони, — он стирает следы ихора с лица рукавом, приваливается спиной к стороне верстака. Опирается. Выдыхает. Смотрит в потолок, где провода спутанные между балок протянуты, лампочка одна болтается и светит кое-как, проводка искрит. Хуёво. По ней бы изолентой пройтись. — Всё нормально, — рукой свободной подтягивает брюки вверх. Без них совсем как-то не очень. И ляжки мерзнут. Не замечает, что хрипит. Бля, голос сорвал. Ебучий Нед. Зак стирает со лба пот. Устало закрывает глаза. — Облавы не будет. Я всё порешал. И смеётся нервно, затылком бьется об угол верстака. Ага. Порешал. Пиздец ты решала, Зак. Как же ты легко отделался. Какой же ты везунчик блять. Зак думает об этом. Зак зарекается проводить испытания в таком объёме, зарекается собирать орбитальные пушки. Сам себе клянется никак и никогда. Зак обещает. Зак. Зак вспоминает это, направляя Иерихон на рынок Якудз. И не жалеет ни о чем.