О дефектах речи

      Пристанище картеля кажется совсем заброшенным. Все террористы будто испарились, оставив тонны наркоты и оружия на складе. Лишь только дверь одной из комнат жалобно воет. Петли натяжно скрипят в такт глухим стукам и об неё. По ту сторону какая-то сила продолжает неистово колотить, судя по звукам, что-то мягкое прямо об бедную древисину. А это что-то явно не против, раз издаёт громкие выдохи и протяжные стоны, но активно старается это скрыть. Очаровательное времяпрепровождение на участке террористов, не так ли Соуп?       Треск. Хлипкая дверь не выдерживает. Стон настигнувшего оргазма прерывается.       — Ох ты ж блять.       Громкий женский визг.       По данным разведки в этом пристанище хранилась информация о перемещениях одного наркобарона, который захватил власть в Лас-Альмасе и сотрудничал с террористическими организациями. Отряд один-четыре-один был отправлен для того, чтобы обезвредить его. На первый взгляд могло показаться, что место было давно оставлено террористами, а это значило, что ловить там было нечего, но Лассвэл решила перестраховаться и поэтому отправила Соупа и Гоуста проверить здание, пока Прайс и Газ собирали информацию слежкой. Что пошло не так?       — Perdón! — Только это успевает выпалить Соуп. Девушка визжит так, что уши закладывает, бежит к ванной, а террорист кричит такие ругательства на родном языке, что сержант и не слышал. Как только тот тянется к оружию на тумбочке, то схватывает пулю в голову.       — Что за страсти у тебя, Джонни? — Хрипит в ухо Гоуст, будто не от его выстрела только что оборвалась порнуха категории B.       — Не притворяйся, что не подсматривал за ними, элти. — Щебечет Соуп в ответ. Он решил оставить девушку в покое, она явно не из картеля, лишь быстро осматривает комнату, а после двигается к следующей.       — Не в моём вкусе.       Соуп едва удерживается от двухсмысленного комментария, но выплёвывает не менее мерзкое:       — Забыл, что ты дрочишь только на расчленёнку.       — Язык, МакТавиш.       Ха-ха, да... Субординация, МакТавиш, субординация. Для галочки, конечно. Начальник и подчинённый, всё же. Принято, лейтенант. Данные у меня, лейтенант. Цель уничтожена, Гоуст. Так точно, элти. Стреляй, Саймон. Саймон. Сай-ах!       Ну, вы поняли.       Лейтенант Саймон Райли, живая легенда, воплощение смерти — имён у него много. Мужика считают буквально восставшим из мёртвых. Просто ходячая мясорубка. Беспощаден, хладнокровен, новобранцев он пугает и вдохновляет одновременно. Тренировки под его командованием всё равно, что подписать себе приговор на долгую и мучительную смерть. А ещё он умеет шутить. Для Соупа это было чем-то невероятным. Гоуст отпускает колкие замечания по рации, остроумно отвечает на посиделках в барах после миссий, куда приходит, видимо, просто, чтобы напомнить, что он реально живой, а не массовая галлюцинация. Гоуст иногда такой человек, что невозможно не смотреть на него, и не чувствовать приятное покалывание в пальцах, когда ненароком касаешься.       Соуп прекрасно осознавал насколько он в жопе, но делать с этим ничего не планировал. Он же взрослый только на цифрах, осознанный с натягом и он умеет себя контролировать.       Дрочишь на расчеленёнку.       По большей части.       Возвращаясь к жопе, она была ахуеть горячей, прям оружие массового поражения. Как и её обладатель. Во всех смыслах, и от этого не легче, на самом деле. Но Соуп хоть и идиот, но не самоубийца, так что затыкал себе рот, когда мозг генерировал очередную мерзость. На расчленёнку. Старался заткнуть.       Это звучит как бред сумасшедшего. Поток мыслей безумца, шиза, конченного — тут без разницы, каждое оскорбление подходит, его это не обижает. Влюблённый. О да, самое то. А это задело его гордость.       Конкретную дату и время Соуп конечно не назовёт, это было как ком снега, с верхушки Эвереста: началось с какого-то маленького снежка и всё копилось, ускорялось, увеличивалось, вбирая в себя всё больше и больше снежинок из ледяного взгляда, острых ножей и отточенных движений. А потом эта огромная глыба влетела в застывшего у подножья горы, будто оленя в свете фар, Соупа и размазала его в лепёшку, выбила мозги и воздух.       Но Соуп военный, он умеет адаптироваться. Сутки сидеть по горло в ледяной воде? Хорошо. Сломя голову, бегать под пулями? Не вопрос. Затолкнуть свои никчёмные чувства куда подальше и завалить проход к ним камнями? Так точно. Это образ жизни.       Максимум, который Соуп мог себе позволить, это отпускать мерзкие шутки и попадать раз за разом в ситуации, когда адреналин срывает крышу. В эти моменты всё отключалось и действовал старый-добрый закон джунглей: убей или будь убитым. Чувства отходят на второй план, и, иронично, но дуло у виска становится глотком свежего воздуха, а не пропитанного порохом, дымом сигарет и порошком из военной прачечной. Из крайности в крайность, но Соуп натренирован задерживать дыхание надолго.       Соуп заходит в подобие подвала. Синий цвет ламп режет глаза. Комната ледяная, кажется, это огромный холодильник. Помещение напичкано шкафами, открыв которые можно найти тонны дури и оружия, а на столах в этом помещении куча поддельных документов, аккуратно сложенных в стопки, по алфавиту. Наркоши, чтоб их, перфекционисты, думает он. На одном из таких столов лежит толстенная папка, а рядом ворох карт. Соуп двигается к ним, спотыкается об баллон с каким-то газом, коих, если посмотреть на стену, много. Видать, нужны для производства колёс. Все другие предметы на столе небрежно разбросаны, а часть и вовсе упала. Кто-то явно в спешке сваливал отсюда.       В самой же папке было несколько бумаг с чертежами и картой, на которой было отмечено кружками три области. Соуп всматривается в чертёж. Нервный почерк перекрывал напечатанный прямоугольник. Всё это выглядело так небрежно, будто записи школьника поверх рисунка.       — Элти? — Соуп первый раз за последние пятнадцать минут подаёт голос и он эхом отскакивает от гигантский бетонных стен, — Хочешь задачку?       — Что-то нашёл? — Доносится голос в наушник чуть рвано. В этой комнате глушилки.       — С какой скоростью уносят свои напыщенные жопы те, кто напичкал это место тоннами шмали? — Соуп заканчивает копошиться в бумагах и двигается к выходу.       В ухо тихо хрипит:       — Чуть медленнее пули.       — Смышлёный мальчик. — Джон наконец-то покидает холодное помещение и кожу тут же приятно обжигает тёплый воздух. В Лас-Альмасе сраное пекло. — Нашёл карту, куда они могли свалить, так что наше свидание продолжается.       — Обманывать себя не хорошо, Джонни, — фыркает Гоуст. Соуп отчаянно хочет услышать этот странный звук ещё раз.

***

      Соуп не обманывает себя.       Он перестал делать это уже как полгода, когда в распорядок дня вошёл постоянный шум. Наушники с выступлением комиков по утрам на пробежке, целый день среди солдат, которые гудят и гудят на все возможные темы, а вечера проводил за просмотром глупых телешоу. В идеале отрубиться за их просмотром. Чтобы постоянный звук заглушал навязчивые мысли. Мысли о том, кто был слишком тихим, для того, чтобы едва улавливать его передвижения по корпусу. Был слишком широким, чтобы не задевать его плечом в коридорах. Был слишком.       Соуп понял, что Гоуст на задании и на базе — два разных человека. Да, простому сержанту, который даже взглянуть на него лишний раз боится, этого не заметить, но Соуп смотрит. На Гоуста, который на базе в гражданке, но с военным поясом, где всегда минимум три ножа. На Гоуста, который внимательно наблюдает за тренировкой других солдат, и, на удивление, раздаёт дельные советы (это случается только после удачной миссии и у Гоуста есть настроение не только безжалостно избивать новобранцев в качестве «тренировки», но и править их технику). На Гоуста, который сидит в четыре утра на кухне в корпусе их отряда, пьёт чёрный чай с чабрецом, а Соуп только собирался ложиться спать и вышел на кухню за бутылкой воды.       — Тоже не спится?       — Я только встал.       Жаворонок или петух, хочет спросить Соуп.       На Гоуста который...        — Джонни, подъём. — Командирским голосом, от которого тот подскакивает моментально. Проф деформация.       За окном машины, вдалеке можно заметить военную базу. Невооружённым глазом понятно, что на ней гораздо больше охранников. — Хранитель один, это Браво ноль-семь, докладываю: на заброшенном складе была карта с отмеченными местами, куда, предположительно, сбежал террорист. Возможна западня. — Соуп спросонья не улавливает разницу между привычным ему хрипом на ухо на заданиях и твёрдым тоном, лаконично докладывающим обстановку.       — Браво ноль-семь, это Хранитель один. Запрашиваю поддержку у «Лос Вакерос», — голос Лассвэл кажется уж чересчур напряжённым, — Алехандро с отрядом и авиацией будет у вас через пару часов.       — У вас всё под контролем? — Вклинивается в диалог Соуп. Гоуст шикнул бы на него, если бы не хотел задать тот же самый вопрос.       — Прайс не выходит на связь. Доложите, как отряд будет у вас. Отбой.       — Принято. Отбой, — Гоуст многозначительно смотрит на Соупа, у того сон как рукой сняло.       Соуп тут же нащупывает найденную папку. Она, оставленная случайно в бегстве террористами, и пропажа Прайса с Газом не казалась совпадением.       На чертеже вся та же неразбериха: неаккуратно начерченные детали и кривой почерк. Может, это бомба? Готовится теракт?       — Похоже на дым-машину, — Гоуст указывает на отверстие, из которого, предположительно, может выходить пар.       — Дым-машина? С чего такие ассоциации? — Соуп переводит взгляд на Гоуста и чуть расслабляется.       — Просто похоже, — пожимает плечами Гоуст.       Нельзя отвлекаться на приятный тёплый комок в животе от того, что Гоуст может позволить себе выпалить такую чушь рядом с ним, но очень хочется. Соуп слабо улыбается.       — Скорее уж распылитель, не похоже на то, что туда можно залить что-то.       — Разницы нет.       — Есть. Агрегатное состояние жидкости, — Соуп вглядывается в чужое лицо под маской, ухмыляясь, — физику прогуливал?       — Частенько, — слишком легко срывается с чужих губ, так и подначивает выплюнуть очередную гадость.       — А я вот обожал её. У меня даже есть любимый закон, — Соуп опять смотрит на лист, но кожей чувствует чужой тяжёлый взгляд. Этот немой вопрос сладкой плёнкой остаётся на коже.       Только не говори «трения».       — Импульс. Закон импульса, — Соуп во всю нагло ухмыляется, мысленно благодаря свою учительницу, что вдолбила ему это знание на подкорку мозга. Чтобы мог рассказать среди ночи, сменилось на, чтобы мог рассказать под таким взглядом, — импульс любой замкнутой системы, при всех процессах в ней, остаётся постоянным.       Гоуст застывает, дышит тяжелее обычного. Соуп хочет стать Эйнштейном, чтобы заставлять его коротить так снова и снова. Он уже успевает опять отвлечься на бумагу, как тут лейтенант говорит:        — Внешняя сила может изменять импульс. Сила трения, например.       Что? Соуп с неподдельным шоком смотрит в чужие глаза.       — Приходилось закрывать прогулы, — наклоняется Гоуст ближе, чем обычно. Соуп в ужасе и в восторге одновременно.       Блядский Боже, он сорвал куш.       Конечности отказываются исправно функционировать, можно только почувствовать как по венам в них бежит электрический ток. Он не знал, что лейтенант тоже способен на двусмысленные комментарии. Или не хотел знать, чтобы окончательно не провалиться в эту бездну. Но уже поздно, и она волной залила лёгкие, да так, что дышать можно через раз.       — Как закрывать? — Соуп не контролирует, что говорит. Не то чтобы он делал это раньше.       — Медленно и кропотливо, изучая весь материал, Джонни, — Гоуст ни сдвигается не на сантиметр, застыл грёбаной статуей, — я всегда усерден.       — Если тебе это надо.       — Особенно, если мне это надо.       Теперь мозг замыкает уже у Соупа. На нежно спаенные платы извилин опрокинули ведро воды.       Они оба зависли в нескольких дюймах от лиц друг друга. Выжидают, кто первый сорвётся. Это не игра, о нет, это контроль. Контроль над ситуацией, друг над другом, над своим языком. Тянет сказать «Мне особенно нужен ты», хочется выпалить «Я тоже в этом нуждаюсь». И убиться окончательно. Сломаться под напором глаз, плавиться под чужим теплом, медленно, сантиметр за сантиметром присваивать кожу по кусочкам неровным дыханием и собачьими укусами. Спуститься ниже, пожалуйста, ниже, выводить слова языком на бёдрах.       Посмотри, какой я верный. Погляди, какой послушный только для тебя.       — Гоуст, как слышно? — шипит рация. Лассвэл соединила их с Алехандро, — Как у вас там, Hermanos? Мы скоро будем.       Гоуст тут же выпрямляется. Соуп ещё никогда раньше так не хотел втащить своему начальству.       — Ждём вас, аmigo.       Обманывать себя нехорошо, Саймон.

***

      План предельно прост: зачистить периметр, взять под контроль базу, взять наркобарона живым, вернуться на базу. Дальше у Соупа плана не было. Он вообще плохо планирует, больше полагается на импровизацию.       — Хранитель один, это Браво семь-один. Мы на позициях.       — Хранитель один, это Браво ноль-семь. Я на точке.       — Браво, это Хранитель один. На радарах пусто. Они знают, что вы здесь, будьте аккуратны.       — Принято, выдвигаемся.       Рутина. Весь спецотряд за пару минут перебирается через высокую стену и рассредотачивается по пять человек на каждое здание. Но на этот раз неспокойно. Всё кажется уж слишком подозрительным. Ещё пару часов назад здесь было полно головорезов, а теперь это место кажется заброшенным. Прямо как на том хранилище. Но куда все делись? Никаких вертолётов с базы не вылетало, не было машин, тревога об эвакуации не звучала.       — Не нравится мне это, — Соуп осматривает очередную комнату, где никого нет, говорит в рацию, — проверяйте помещения на наличие взрывчатки, может они нас так вытравить хотят.       — Куда они могли деться? — Алехандро сжимает оружие слишком крепко. Он начинает нервничать. — Это западня.       — Конечно западня, меня больше пугает то, что случится, — за дверью Соуп находит очередное пустое помещение.       — Они ушли под землю, — вдруг раздалось в ухе, Руди был в левом крыле того же корпуса, что и Соуп с Алехандро, — нашёл план базы. Она связана сетью подземных коридоров.       — Тогда они не станут вас взрывать, а то сами себя похоронят. — Гоуст звучал самым спокойным из всех. Как обычно, — У меня всё чисто. Хранитель, что у тебя?       — Ничего, на радарах пусто.       — Это меня и настораживает, — тяжело вздохнул Соуп, — Алехандро, Руди, мы под землю. Остальные пусть продолжают искать цель на поверхности. Готовьтесь оперативно свалить.       В спецназе не место импровизации, каждый шаг должен быть тщательно продуман, каждая команда — четко выполнена. Под взрывами и градом пуль, с ножом в бочине и пулей между глаз вцепиться зубами в горло врага. Здесь нет ни места для слабости, ни времени на сомнения. Каждый, кто сюда приходит, должен принимать смерть как данность, побочный эффект.       — Мы внизу.       — ...нял...сообщу вам.       — Связь не ловит.       Мокрые коридоры воняют плесенью, говоря об их старине. Антураж так себе. И людей по-прежнему нет.       В спецназе не место этике. Здесь принимают убийства, как способ добиться высшей цели. Не взваливают на себя вину, если в перестрелке случайно задел гражданского. Корят себя за то, что не убил террориста, когда была возможность.       Это чёртов муравейник. Коридоры слишком ветвистые, специально, чтобы запутать того, кто здесь в первый раз. Здесь почти нет комнат, только пара допросных и помещения для запуска техники. Одно из таких как раз попалось на пути: громадное, изнутри похоже на ангар с люком в крыше для запуска ракет. Машины с лестницами по углам, огромный стартовый комплекс прямо посредине. За бронестеклом на одной из стен комната для управления запуском. Огромная металлическая дверь рядом.       Тишина обрывается резким скрежетом. За ним следует сильный грохот. В тёмное помещение прорывается дневной свет. Люк начал открываться. Жуткое зрелище.       — Гоуст, что у вас? — Соуп едва слышит свой голос.       —...гите. Убирайтесь оттуда!       Металлическая дверь тяжело отворяется. В помещение врывается громкий лязг метала, который перекрывает открытие люка. Звук тележек ударяется о стены. Из темноты появляются солдаты с телегами, на которых стоят баллоны. Точно такие же, что Соуп видел в заброшенном хранилище.       Они в противогазах.       — Химикаты! Они готовят химическую атаку! Убирайтесь оттуда! — Прайс, вышедший на связь, кричит, надеется, что услышат все.       Наркота. Баллоны с газом. Хранилище и производство. О Боже, это же...       — Это хлор! — Восклицает Соуп. Он стреляет в нескольких солдат, и те падают, но уже слишком поздно.       — Нас травят!.. Кхга-кхга...Приём, Алехандро, мы под химической атакой! — Рация эхом разносит кашель и хрип солдат. Его солдат.       — Живо все на стену! Как слышно?! На стену! — Алехандро кричит.       Никто не может ответить из-за кашля. Их травят, как насекомых.       Соуп безуспешно стреляет. Их всё больше и больше. Они выходят с оружием. Что делать? Броситься прочь и задохнуться или забрать противогазы, но точно схлопотать себе пару пуль.       — Джонни! Вы где?! — Гоуст не может кричать, но это было похоже на крик. Его заглушает звук пуль, бьющихся о стену.       Соуп бросается к трупам, кинув Алехандро и Руди, чтобы прикрывали его. Забегает за стартовый комплекс, потом за технику и задерживает дыхание. Глаза начинает больно резать от химикатов. Из-за выделяющихся слёз ничего не видно. Кашель дерёт горло, но Соуп кое-как его сдерживает, чтобы сохранить драгоценный кислород. Сквозь закрытые глаза видны лишь вспышки от выстрелов. Он натыкается на трупы, быстро ощупывает их и стягивает маску. Рядом ещё один. Третьего нет. Он наощуп шарится правее. Есть. Соуп почти прижимает третий противогаз к себе, как вдруг чувствует острую боль в руке, которая тут же загорается огнём, а последний кислород покидает его лёгкие. Тут же подрывается, бежит обратно, врезаясь в технику и стену, чуть приоткрывая глаза, которые и так ничего не видят, чтобы понять куда газ ещё не дошёл. Выбегает в коридор, рвано вдыхает и натягивает маску. Тут же начинает откашливаться.       Из густого тумана вылетают Алехандро и Рудолльфо, которые едва дышат. Соуп всучил им маски и, позабыв о боли от адреналина, начал стрелять в силуэты.       — Соуп... вы?! — из рации послышался голос Лассвэлл.       Соуп толкает парней вперёд, чтобы они могли проморгаться, а сам уходит в газ полностью, дабы удостовериться, что положил всех. Через десять секунд, слыша крик Алехандро, выбегает, и они, наконец, двигаются к люку наружу.       Когда зрение более менее пришло в норму, то они заметили, что уже все коридоры заполнены хлором.       — Когда ж успели... — Рудолльфо стреляет в едва заметные человеческие фигуры.       — Они заполнили газом землю. Хлор тяжелее воздуха, вот и просочился сюда, — Соуп открывает люк наверх.       На поверхности всё ещё хуже. Огромное облако непроходимого газа ещё не осело. Видно только небо и верхушки некоторых зданий, на которых валяются противогазы. Авиация кружит над базой.       — Лассвэлл, что у вас? — Соупу нужно кричать, чтобы по рации его можно было услышать, после этого он опять закашлялся.       — Почти все наши на стенах с отравлением. Где вы?       — Только вылезли из-под земли...Кхга! Скоро будем!       Они буквально шли на ощупь. Хватались за любую стену и технику. Соуп поздно осознал, что на каждой поверхности, потроганной им, остаётся отпечаток его откровавленной руки. Звуки выстрелов были слышны не с крыш, а с неба. Авиация расправлялась с последними террористами.       Кое-как они смогли по канатам забраться на стену. Их чуть не пристрелили, приняв за чужих. Стянув противогазы, хотелось вдохнуть полной грудью на высоте, где воздух не отравлен, но получилось лишь заново начать задыхаться и кряхтеть от остатков яда в организме.       — Выбрались, — Соуп свалился в очередном приступе кашля. Пытался закрыть рот руками, а в итоге лишь измазал лицо кровью. Мир стал гаснуть.       — Как слышно?! Где вы?! — С каждым новым предложением Гоуст звучал всё тише, а Соуп всё больше отрывался от реальности.       В спецназе не место чувствам. Побежать защищать любимого, вместо достижения цели равносильно измене родине. Нельзя чувствовать страх, что можешь потерять любимого человека. Невозможно показывать свои чувства, потому что это обязательно используют против тебя.       В спецназе место только роботам и сумасшедшим.

***

      Хорошо, что Соуп второй вариант. Он умеет радоваться жизни, умеет ценить то, что у него есть. Умеет любить даже в спецназе. Насколько бы отчаяно это не звучало.       Но он не отчаянный, нет, он просто идиот. И на разумное ваше «Идиотов не набирают в спецгруппы», Соуп без промедления ответит: «Их не жалко». Действительно, при наборе в военные подразделения обязательным пунктом является отсутствие жалости к себе. Жалость к себе отравляет.       Но Соуп впервые себя жалеет. Не потому, что не может дышать, не потому, что прострелили руку, о нет, это не в первый и точно не в последний раз. Уж точно не от того, что он чуть не помер. Ему плохо от надрывного, едва слышного «Джонни», которое повторяется как лечебная мантра непонятно для кого. Это должно лечить обоих. Ему трудно в бреду вспоминать, как его всегда прикрывали товарищи, а на этот раз он был один из отряда. И это так эгоистично звучит, но Соуп не может заставить себя думать иначе.       Ему вообще трудно заставить себя думать в таком состоянии. Мозг на автомате подбрасывает самые страшные кадры из прошлого, и это превращается в один сплошной кошмар. Он не ощущает контроля над своим телом, но отчётливо чувствует боль в нём и как трудно дышать.       Костлявые пальцы ужаса опять утягивают в небытие.

***

      Соуп просыпается, когда свет в палате выключается.       Перед глазами одна лишь темень, дальше своего носа он не видит. Глаза привыкают медленно, он едва может их разлепить. Больничная палата. Даже в темноте можно разглядеть белизну стен и потолка, по которому бегает свет от фар проезжающих за окном машин, а также странное заметное затемнение в углу.       Адски болит голова. Будто его одновременно кто-то крутит на карусели и бьёт по черепу молотом. От этого хочется блевать. А может, от того что ещё и адски тошнит. Соуп хочет вдохнуть полной грудью, чтобы хотя-бы частичка боли ушла, но тут же закашливается, скручиваясь.       Темень в углу тут же подскакивает и подбегает к кровати. Соуп на секунду представляет, что матушка-смерть явилась за его грешной душой.       — Джонни... Боже, мы думали ты-       О нет, это явно лучше.       — Мечтай, — Соуп совсем не узнаёт свой голос, после чего опять задыхается в приступе кашля.       Чужие тяжёлые руки в перчатках ложатся на спину и предплечье, быстро проходятся вдоль, а после Гоуст уходит за врачом. Время позднее, это будет весьма проблематично.       Врач находится не быстро, и он сам по себе какой-то медленный, осматривает, чуть ли не засыпая, лениво что-то пишет в планшет. Честно, Соуп почти не слушал, что говорит доктор. Бла-бла-бла средняя степень отравления, приближенная к тяжёлой, бла-бла-бла ему несказанно повезло, бла-бла-бла он хуже таракана. Стоп, последнее точно было от доктора? Измеряют всё, что можно сейчас измерить, назначают все анализы на завтра.       Соуп просыпается только тогда, когда объявляют об отбое и просят Гоуста удалиться. Соуп смог выпросить медсестричку о том, чтобы она дала им десять минут.       — Долго тут сидишь? — Ему сделали ингаляцию и теперь можно было нормально дышать и говорить.       — Как себя чувствуешь? — Гоуст игнорирует его вопрос будто принципиально.       — Лучше, чем другие ребята. Как они?       — Почти все живы. Если бы пошли с вами под землю, то полегли бы, — Гоуст двигает стул прямо к изголовью кровати и садится.       — А Прайс с Газом?       — Были в похожем комплексе, но связь оттуда не ловила. Там была цель, так что задание выполнено.       Соуп со стоном переворачивается на бок. То есть можно было не лезть в самое пекло?       — Алехандро и Руди уже восстановились.       — Боже, сколько я провалялся?       — Шесть дней.       Сколько?       Соуп в свете одинокой лампы замечает под маской Гоуста взгляд, тяжелее обычного.       — Ты вообще спал? — Соуп садится, что отдаётся болью во всём теле, но теперь он наравне с Гоустом. Тот молчит слишком долго, даже и не думает отвечать. Соупу остаётся только хмыкнуть, — На меня пялился?       — Мы в ответе за тех, кого приручили.       Этот говнюк совершенно прав       — Много чести, — закатывает глаза, — коль нацепил поводок — выполняй обязанности.       — Что за капризы с начальством?       — А ты мне сейчас начальник?       Гоуст вонзает свой пронзительный взгляд прямо в него, медленно ползёт глазами ниже: шея, ключицы, он останавливается на вороте больничной ночнушки. Оу, Соуп чувствует, как сжимается сердце. Гоуст тяжело вздыхает, а после восстанавливает зрительный контакт, приближаясь. Останавливается в жалких дюймах, но больше не сдвигается.       Соупа магнитит к нему. Физически сложно продолжать рассматривать тёмный рельеф лица: острые скулы, проглядывающиеся синяки под глазами, губы, изгибающиеся в лёгкой улыбке. Гоуст, боже, это Гоуст сейчас такой, от которого источается это тепло. Мать его, Гоуст сидел в его палате бог знает сколько и не спал.       Вдруг он чувствует на своих губах тёплую ткань, под которой чужие губы. Он не может понять какие они на ощупь, но точно может сказать, что они очень горячие, раз этот жар передаётся через ткань. Гоуст ничего не предпринимает, просто сидит так какое-то время и как только Соуп начинает тянуться, чтобы отодвинуть балаклаву и углубить поцелуй, то он остраняется. Не хочется, чтобы этот момент заканчивался.       — Спокойной ночи, Джонни.       Даже ничего ответить не даёт, быстро поднимается и уходит. Соуп хочет встать и пойти за ним. Соуп хочет крикнуть ему, чтобы он остановился. Соуп хочет повторить это, только без маски. Но от шока и боли во всём теле может лишь тупо пялиться на дверь, куда вылетел лейтенант.       Этот сраный ублюдок!

***

      На базу Соуп возвращается через неделю. Через очень долгую неделю, полную анализов, капельниц, лечебных процедур и мыслей о той ночи.       Да, на следующий день в больнице к нему пришли остальные вместе с Гоустом и всё было как обычно. Он не бегал от Соупа, он просто будто забыл, что сделал ночью. И это раздражало ещё сильнее, чем игнор. Так что сейчас, когда он почти полностью востановился и вернулся, идёт в комнату лейтенанта с намерением получить оправдания.       Гоуст, который оправдывается? О да, заверните два, если ещё и на коленях- Так, не сейчас.       Соуп барабанит в дверь кулаком. Тишина. Стучит ещё раз. Лёгкий шорох. Он уже хочет начать долбиться в третий, как замок наконец щёлкает.       — Чего долбишься?       Соуп смотрит на него, маска явно натянута только что, глаза выглядят заспано. Растянутые треники и чёрная футболка. Так и манит накинуться.       — О, поверь мне, я могу жёстче. Пусти.       Гоуст лениво отходит, пропуская того в комнату. Соуп слышит за спиной щелчок замка.       Комната выглядит так, будто тут живёт наглухо отбитый маньяк. Пустые полки, идеальный стол с аккуратно разложенными бумагами и единственной чистой кружкой, а так же запах стирального порошка и пепла недешёвых сигарет. Даже балкон маленький есть, вот же везучая сучка.       — Гоуст, какого хуя происходит? — Соуп поворачивается, смотрит как тот скрещевает руки на груди.       — А что должно? — Тот вопросительно вскидывает бровь.       — Не строй из себя это дерьмо. Меня конкретно заебало то, что ты ведёшь себя как школьница-недотрога, — Соуп нисколько не жалеет, что сказал это, потому что Гоуст моментально подходит вплотную и сверлит своим убийственный взглядом.       — Повтори, — это не голос, а ебучий лёд. В любой другой обстановке он бы пугал до чёртиков, но не сейчас.       — Ведёшь себя как недотрога, Саймон. — Соупу пора писать завещание, — Будь, блять, любезен поговорить со мной, а не игно- Блять!       С такой силой его ещё не прикладывали об стену. Он бьётся об неё головой, что выбивает весь воздух из лёгких и стоит только попытать вздохнуть, как громадное чужое тело буквально вжимает его в холодный бетон. Это заставляет задыхаться.       — Да, давай поговорим, Джонни, — Саймон схватил его руки и прижал к стене, устанавливая зрительный контакт, Соуп забывает о боли в простреленой руке, — Давай поговорим о том, как ты себя ведёшь со своим начальством. Давай поговорим о том, как же ты умеешь выбешивать и провоцировать. Давай поговорим как же меня заебал ты и твой рот.       — Настолько, что у тебя встаёт? — Хрипит Соуп.       — Хуже, — Гоуст ослабляет хватку.       Соуп действительно хочет узнать значение этого «хуже». Хуже настолько, что я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о тебе? Хуже настолько, что я не могу находиться рядом с тобой, потому что боюсь сорваться? Хуже настолько, что я не понимаю что делать, потому что у меня никогда такого не было?       Молчание длится слишком долго.       — Какого хуя ты полез туда, Джонни?       — Это моя работа, Саймон.       Теперь взгляд Гоуста кажется болезненым, будто вся усталость за прошедшую неделю разом вернулась. Они молчат и смотрят друг на друга. Оба теперь знают ответы на все интересующие вопросы, но всё равно выискивают их в чужих глазах. Видят в них боль, вину и прощение.       На этот раз первым срывается Соуп. Он подаётся вперёд, припадает губами к ткани и зажмуривается. Чувствует, как его руки отпустили, как чужой рот ненадолго отрывается, слышит шелест ткани и только сейчас открывает глаза. Маска ползёт выше носа, а после вовсе слетает. Соупу толком не удаётся разглядеть чужое лицо, как жар чужого рта захватывает его полностью. Чувствует горячий мокрый язык, который жарко проходится по дёснам, зубам, а после облизывает его язык. Отстраняется с отвратительно пошлым хлюпом. До ужаса грязно и слюняво. Настолько, что хочется губы стереть в этом поцелуе. Что он и собирается сделать, когда тянется за вторым.       Соуп обнаруживает свои руки на шее и груди лейтенанта. О боже, его грудь занимает второе место, после его задницы во влажных мечтах Соупа. Он аккуратно надавливает на неё и трёт сквозь футболку вставший сосок. Это заставляет Гоуста замычать, а после отпрянуть.       — Ёбанный... — Шепчет Гоуст, он ахуеть какой чувствительный.       — Ещё нет, Саймон, — улыбается Соуп. В ответ он получает мычание и руки, которые мнут его талию ахуительно хорошо.       Ладони резко перемещаются на ягодицы и сжимают как надо, теперь заставляя стонать уже Соупа. Он запрокидывает голову вверх, выставляя горло, к которому тут же присасывается чужой рот. Целует, медленно двигаясь вниз, оставляет яркий след под кадыком, ведёт языком вниз, к ямочке между ключицами, которую скрывает футболка. Руки и губы пропадают. Уже через пару секунд футболка Соупа летит на пол.       — Как же ты меня бесишь, — Гоуст выплёвывает ему это в самое ухо, опаляя края мозга. Соуп в отместку запускает руку в чужие штаны и проходится ей по длине члена через бельё.       — Я с первого раза понял, элти, — стонет Соуп, потому что его бёдра сжимают с такой силой, будто хотят вырвать ему мышцы. Он в блядском восторге.       Стоит руке чуть ускориться, как Гоуст замирает на пару секунд, тихо стонет, а после вгрызается в чужое плечо, на что получает мычание. Гоуст с трудом отрывается от него, оттягивает чужое тело от стены и толкает в сторону кровати. Для Соупа это сраное спасение, потому что ноги его уже не держат. Кровать натяжно скрипит под его весом, как только он на неё усаживается. Сразу тянется руками вперёд, дрожащими пальцами хватается за резинку треников Гоуста и тянет к себе. Стягивает их до бёдер вместе с бельём и опять чуть не задыхается от вида колом стоящего члена. Соуп смотрит наверх, а там этот обжигающе горячий взгляд зелёно-карих глаз, под которым хочется растечься лужецей и жалобно стонать. Как только он тянется, чтобы облизать манящую головку, то его хватают за подбородок.       — В другой раз, Джонни, — усмехается Саймон, потому что Джон стопудово выглядит сейчас как течная разбитая псина.       Соуп хочет заскулить. Упасть на колени и выпрашивать о том, чтобы Гоуст позволил ему отсосать. И это так низко, что было бы стыдно, если бы он был достаточно в себе. Но сейчас не этот случай. Сейчас Соуп отчаяно нуждается в ебучем Саймоне Райли, который так ахуенно опрокидывает его на кровать, стягивает с него штаны вместе с бельём и по-хозяйски раздвигает его ноги. Опять припадает губами к чужим, пока тянется к тумбочке, наощупь открывает ящик и так же ищет смазку и презервативы. Когда тот отрывается, то Соуп присвистывает:       — Часто лейтенант водит к себе подружек?       — Закрой рот, МакТавиш.       — А то что? Уволишь меня?       Громкий шлепок и острая боль на внутренней стороне бедра и правда заставляет замолчать. После ещё один. И ещё. Он сбивается на восьмом шлепке. Нежная кожа быстро краснеет и начинает адски гореть от любого прикосновения, но Гоуст кусает её. Нервы разом лопаются, как струны. Соуп едва успевает закусить ладонь, чтобы не закричать, как вдруг чувствует, как холодная смазка обжигает избитые бёдра, от чего те начинают дрожать, а после холод добирается и до колечка мышц, заставляя его сжаться ещё сильнее.       Соуп натурально хнычет, а ведь Гоуст ещё даже не начал.       Гоуст щедро поливает свои пальцы смазкой и осторожно вводит один. Они у него длинные и узловатые, и это самая мучительная и сладкая пытка из всех. Фаланга за фалангой, двигает пальцем не спеша, на пробу, но каждый раз останавливается и злобно скалится, стоит только Соупу начать двигать бёдрами в немой мольбе быть быстрее и жёстче. Толкается во все направления, проезжается по каждой стеночке, в поисках простаты. Соуп же настолько заведён, что его натурально подкидывает, когда Гоуст наконец нажимает на заветный комочек нервов и теперь жмёт только туда. Соуп сходит с ума.       — Блять, ну же! — Соуп почти на грани того, чтобы начать умолять. О былой гордости даже речи не шло.       — Я же сказал, закрой пасть, — рычит Гоуст подкрепляет свои слова ещё одним нажимом на простату так, что Соупа выгибает, — как же меня достал твой рот, Джони, — ещё более хрипло, голос мёдом течёт по внутренностям, — твой блядский рот, который постоянно треплет всякую мерзость. Только так тебя можно заткнуть? Тебе необходимо, чтобы тебя трахали, как шлюху, чтобы ты наконец понял что такое этикет и начал просить как следует, да?       Соуп стонет во весь голос от этих грязных слов. Ему так дурно от них, что это кажется наркотиком. Это только один палец, а Соуп уже готов сломаться и умолять о большем.       Второй палец Гоуст вводит под чужое хныканье. Он опять припадает к внутренней стороне бедра, оставляя на нежной коже новые следы, пока сам разводит пальцы внутри на манер ножниц. Соуп почти кричит, ему так невероятно хорошо и так плохо, что он хочет разорваться. Хочет заставить Саймона уже наконец трахнуть его как следует, до вылетающих искр из глаз, но не может, потому что тело отказывается функционировать, рот не может связать и двух слов, а конечности и вовсе ничего не могут, кроме как дрожать и цепляться за всё, что попадётся под руку.       — Сай-ах! Саймон, пожалуйста!       — Пожалуйста что, Джони? — Этот баран ухмыляется Соупу в подбородок и вводит третий палец. Соуп прикусывает руку и как хорошо, что Гоуст не видит, как у него закатываются глаза.       — О Боже! Прошу, трахни меня уже!       Последняя стадия, прежде чем полностью слететь с катушек — уверовать в Бога. В этого Аполлона, который сейчас возвышается над ним в своей величественной манере и смотрит, как на ягнёнка, которого ему поднесли. Он облизывается, скалится в очередной раз. Господи, Соуп не вытерпит этого больше ни минуты! Он готов умолять, просить, падать на колени и обещать, только пожалуйста-       Из него выходят пальцы. Это одновременно и очень плохо, потому что эта пустота невероятно зудит, и очень хорошо, потому что Соуп знает, что сейчас будет. Он слышит звук шелеста упаковки презерватива.       Сильные руки закидывают себе на плечи его дрожащие ноги. Гоуст начинает медленно заполнять его, входя дюйм за дюймом, а Соуп чувствует, что не может вздохнуть, настолько его распирает. Пальцы, по сравнению с этим членом просто небо и земля.       — Живой? — Гоуст удовлетворённо выдыхает.       — Блять, да, то что доктор прописал, живее! — Соуп правда старается быть тише, но получается плохо.       Первый толчок выбивает весь воздух вместе со стоном. Гоуст на пробу делает второй, ещё более глубокий и медленный, и Соуп скулит, выстанывает жалкое «пожалуйста». Гоуст на это лишь тихо стонет в ответ, двигается чуть резче и наклоняется ближе к чужому лицу. Теперь Соуп может лучше его рассмотреть: куча шрамов, каждый из которых хочется поцеловать, сухие губы, которые чуть потрескались, прикрытые в блаженстве глаза с дрожащими светлыми ресницами. Увидь его кто в таком виде — тут же бы был разгромлен, потому что это сраный ангел. Самый ужасающий ангел из всех возможных. Соупу ебать как доставляет то, что он, возможно, единственный, а если и нет, то один из единиц, кто видит самого Лейтенанта Льдышку вот таким: расслабленным и купающимся в наслаждении.       Поток богохульных мыслей прерывается ещё одним толчком, более мощным, который вколачивает в матрас. Постепенно они становятся всё резче и сильнее, что просто выбивает способность мыслить хоть как-то. Соуп старается двигать бёдрами в такт и хотя-бы немного унять свои стоны-всхлипы, но на него наваливается Гоуст, который шепчет на ухо его имя и тихо стонет. Гоуст отпускает свои руки блуждать по измученному телу Соупа, одну заводит под шею и пальцами легко тянет волосы на загривке, пока вторая двигается в сторону груди, пальцами обводит сосок, а потом сжимает его, пока язык беззастенчиво вылизывает второй, иногда терзая его зубами. Темп теперь просто звериный. Так вот, как трахается Саймон Райли       Соуп плачет. Соуп воет. Соуп молит о пощаде.       — Я сейчас... Господибоже, Саймон! — Джон почти кричит, не в состоянии себя хоть как-то сдерживать.       — Я тоже, Джони, — голос Гоуста на грани оргазма становиться на пару октав выше и это добивает.       Соуп кончает так сильно, что аж искры летят из глаз. Его вовремя успевает заткнуть своими губами Гоуст, потому что он кричит и его бы услышали все в жилом крыле. Волна оргазма накрывает и закручивает, отрывает от реальности, убивает и тут же воскрешает. Его бросает в жар, каждую клеточку тело будто бьёт током, а после трясёт. Соуп запоздало понимает, что из его глаз текут слёзы.       Следом кончает Гоуст с надрывным стоном, прикрывая глаза и изламывая брови. Падает своей огромной тушей прямо на него, а Соуп думает, что если и умрёт, то самой лучшей из возможных смертей. Где-то через минуту Саймон выходит из него, снимает и выкидывает презерватив, а после укладывается рядом.       — Блядский рот, я не чувствую ног, — говорит Соуп сорванным голосом.       — Обращайся, — смеётся Гоуст.

***

      Когда Соуп просыпается, то за окном уже рассвет, а может это закат, внутренние часы сбились окончательно. В комнате дубак из-за настежь распахнутого окна и слышится щебет птиц.       Рядом спит голый Саймон без маски. Саймон, который тихо дышит. Саймон, который по привычке закрывает руками горло и живот. Саймон, с нелепыми сонными кудрями и следом от подушки на щеке. И не скажешь, что этот человек нещадно трахал его. Сердце сжимается. Так не хочется будить, но необходимо потрогать, поцеловать, сказать, хоть что-нибудь нежное.       — Даже не трогай меня, пока не почистишь зубы, МакТавиш, — Саймон приоткрывает один глаз. Похож на льва. Джона можно считать укротителем.       Громкий шлепок по бедру Гоуста, тот громко вдыхает и перекатывается на спину ближе к стене.       — Какая же ты неженка, — Соуп поднимается с кровати, натягивает на себя первые попавшиеся штаны и выходит на крохотный балкон.       Находит в левом кармане сигареты и рыщет по другим в поисках зажигалки. Находит её вместе с лимонными конфетами, которые обычно никто не ест.       — Извращенец, — улыбается Джон.       Скоро на задание.       — Верни штаны.       — Тащи свою задницу сюда и забери их сам.       А потом он вернётся сюда снова.