До оргазмических спазмов и открытых ран

«Это не должно было закончиться так», — проскальзывает в Сережиной голове до безумного нелепая мысль одновременно с тихим хрустом ломающейся шеи. Он закрывает глаза и отчаянно хочет свалиться в забытие, обморок, хоть куда-нибудь, понимая, что ему, скорее всего, остались считанные минуты. Сознание плывет, но хлюпающие звуки поглощения тела полимером он слышит особенно отчетливо. От омерзения неприятно потряхивает. Когда его что-то обхватывает и тянет вверх, он почти смирился с тем, что произойдет дальше. Но почему-то он всё еще в сознании. Он морально уже готов к смерти, но никак не к тому, что его что-то небрежно подхватит за воротник и поставит на ноги. Из-за резкого подъема на мгновение кружится голова, и он машинально протягивает руки вперед, ища хоть какую-то опору. Ладони упираются во что-то холодное и гладкое, и его будто слегка бьет током. Нечаев резко открывает глаза и резко отшатывается, видя перед собой лишь сплошную черноту, но тут же его шею резко сдавливает нечто. — Зачем? — майор силится отцепить полимерное щупальце от кожи, пока второе обвивает обожженное предплечье, резко сдавливая его чуть ли не до хруста металла в костях. Захаров (Харитон? ХРАЗ? Полимер? Нечто иное?) наклоняет голову набок. В пустых глазницах бликует солнечный свет, придающий его взгляду ощущение чего-то живого. — Интересно, — всё тем же отрешенным тоном произносит ХРАЗ, усиливая хватку. — Дима считает… ах да, считал вас одним из своих лучших творений помимо «Коллектива», конечно же. Но вы — абсолютно такой же человек, — последнее слово он выплевывает едва ли не с жутчайшим отвращением. — До забавного ограниченный в суждениях, открытый к манипуляциям. Слабый. Майор вскидывается, порывается возразить, но полимер лишь сильнее сдавливает шею, и Нечаев обмякает снова. По губам ХРАЗа змеится что-то отдаленно похожее на усмешку. — Во всех смыслах слабый. Чеканные, четкие слова Нечаев едва слышит — он всё еще отчаянно пытается сделать хотя бы глоток воздуха. — Иди нахер, — выкашливает майор из последних сил. Нечаев сам не знает, чего хочет добиться, но однозначно хочет увидеть на лицеполимере напротив хоть какие-то эмоции (даже понимая, что это невозможно). — Как грубо, товарищ майор, — скучающе протягивает ХРАЗ, пока один из полимерных отростков проходится кончиком прямо по обожженной коже, задерживаясь на особо болезненных местах. Но давление на горло при этом ослабляет. Нечаев жадно вдыхает стылый раскаленный воздух и протяжно, но тихо шипит сквозь плотно стиснутые зубы. Его неприятно подташнивает. Майор внезапно осознает, что одно из щупалец почти незаметно проникает под воротник водолазки и почти ласково (если бы оно при этом не задевало едва зажившие недавние раны) проскальзывает по шейным позвонкам. Ярость на его лице — чистая, незамутненная, слепящая, и, возможно, именно от такого яркого выражения эмоций, теперь ему недоступных, Харитон как будто довольно прищуривается. — Какого хера, ХРАЗ?! — срывая голос, кричит майор, почти физически ощущая, как пачкает кожу нечитаемый вязкий, мазутный взгляд. Тот не говорит ни слова, лишь словно действующее само щупальце демонстративно обводит адамово яблоко, перепачканное чьей-то (а чьей, кстати?) засохшей кровью. — ХРАЗ? — Нечаев уже не пытается кричать и материть восставшего из не-совсем-мертвых — силы почти на исходе, да и он понимает, что это бесполезно, только отчаянно выискивает взглядом направление щупальца, словно прикосновения обжигающе-холодного полимера ощущаются на коже похлеще раскаленного пара. Принявший получеловеческий облик мрак будто улавливает чуть участившийся то ли от паники, то ли от чего-то иного человеческий пульс. ХРАЗ не шевелится, стоит памятником самому себе, продолжая задумчиво разглядывать полуобмякшее перед ним тело. — Что ты хочешь? — вопрос до отчаянного глупый, и ответа на него точно не будет (по крайней мере правдивого), но отзвуки тишины — собственные стук сердца и хриплое дыхание — практически сводят Нечаева с ума. — Сука, ХРАЗ, просто ответь! Просто блядь скажи хоть что-нибудь! — последняя фраза вырывается из горла майора совершенно непроизвольно, и он прикусывает до боли и так разбитую в кровь губу. Не-человек-чернота резко наклоняется над ним. Пахнет чем-то синтетическим, засохшей кровью и слякотной зимой. А затем еще ниже. И еще ниже, почти вплотную — так, что Нечаев почти может ощущать гладкую текстуру полимера. А затем его губы внезапно пронизывает контрастный до мерзкого полимерный холод. Нечаев зажмуривает глаза, тело на рефлексах вжимается в нагретую его же кожей поверхность стола. Майор изо всех сил пытается оттолкнуть его от себя, но выходит откровенно плохо — несмотря на все вживленные в кости протезы новое тело ХРАЗА, сотканное из полимера, попросту сильнее. Щупальца ползут по обожженным раненым рукам, и нервные окончания неприятно покалывает из-за соприкосновения с полимером. Майор захлебывается в этой черноте, как в собственном отвращении, бьется под придавившим его не-человеческим телом. В этом действии ХРАЗа нет ничего, кроме ничем не прикрытого утверждения собственной власти. Прошедшие до того, как ХРАЗ отстраняется, секунды кажутся Нечаеву растянутой во мраке закрытых век вечностью. На коже остается ощущение чего-то липковатого, неприятно вяжущего. Он неосознанно касается пальцами губ и осознает, что хотя бы на них всего лишь его собственная кровь, но от осознания этого факта становится почему-то немного легче. До дрожи в пальцах хочется закурить, и Нечаев подрагивающими руками нащупывает чудом уцелевшую пачку сигарет и спички, торопливо чиркает о коробок, обжигая пальцы. — Лучше бы ты мне шею свернул, чем… это, — в майоре кипит ярость, но приходится сдерживаться. Хватит с него необдуманных поступков, из-за которых он стоит на пороге своей самой большой (и, возможно, последней) ошибки в жизни. И как бы ни хотелось выстрелить в не-лицо напротив, приходится зажмуриваться до белой ряби в глазах (потому что стоит открыть их и еще одной фатальной ошибки точно не миновать) и пытаться делать вид, что всё в (относительном) порядке. — Вы понимаете только язык силы, товарищ майор, — к безмятежно-спокойному голосу человека-черноты примешивается едва слышное кошачье мурчание. — Но сила может быть разной. И заметьте — вы даже не пытались сопротивляться, — будто предчувствуя готовый сорваться с губ саркастический хмык, ХРАЗ делает шаг вперед, и Нечаев ощущает на своем плече полимерное щупальце. — И сейчас не пытаетесь. Последняя фраза словно срывает в майоре какой-то неведомый барьер. Он открывает глаза и, практически не раздумывая, рвется вперед. Нечаев видит перед собой в порыве ярости только чужую не-человеческую шею, которую нужно сломать, раздробив всё внутри. Голос разума, тихо шепчущий, что это невозможно и более того бесполезно, отходит даже не на второй — на третий-пятый-десятый — план. — Ненавижу… — кричит он во весь голос, не замечая, как чернота потихоньку окутывает его тело. — Ненавижу, мразь, предатель! — последнее слово ХРАЗ едва ли не вбивает ему обратно в глотку, когда полимерное щупальце ощутимо ударяется о его губы, затыкая рот. Солоноватый привкус растекается по языку. — Хватит, агент П-3. Я предлагаю перейти в мое распоряжение относительно добровольно, — от показательной мягкости ХРАЗа не остается и следа. Не-человеческий голос льется в уши раскаленным добела металлом. — Либо же… — Выбираю вариант «пошел к черту», — голос разума Нечаева затихает окончательно, и он смеется тихо-безумно-потерянно прямо в черноту. Умирать, так с размахом. — Ты ведь можешь управлять моим телом, брать его под контроль, когда твоим полимерным мозгам захочется, так зачем это всё? — Вы меня снова разочаровали, — жидкий металл чужого голоса застывает, затвердевает мгновенно и обрушивается на майора монолитной могильной плитой — хоронит под собой едва занявшееся сумасшествие человека, потерявшего почти всё. На мгновение Нечаев застывает столбом, мельком увидев вместо полимерного лица другое — совсем немного суровое, но человечное и в первую очередь живое. — В таком случае, товарищ майор, придется прибегнуть к… иному способу добиться вашего согласия, — ХРАЗ вопрос будто принципиально игнорирует, — но вам он не понравится. — Что уже может быть хуже? — горько-саркастично ухмыляется Нечаев, возвращая себе контроль над эмоциями и способность говорить. Майор бросает непроизвольный взгляд на пистолет неподалеку, и сейчас он кажется ему наилучшим решением проблемы. Правда, он не уверен, во что стоит стрелять: в новое тело ХРАЗа или всё же в свою голову. — Заставишь меня убить еще кого-нибудь? — невысказанное, но отчаянно рвущееся из горла «Так больше некого!» повисает между ними. — Узнаете, — коротко бросает ХРАЗ. И, словно он что-то чувствует, одно из щупалец дотягивается до пистолета и выкидывает его из зоны видимости. Майор провожает его безразличным взглядом. Без оружия и без такой привычной перчатки он ощущает себя почти что обнаженным и не сразу осознает, что всё еще стоит вплотную к новому телу ХРАЗа. Нечаев невольно морщится то ли от осознания, то ли от ощущения неестественного полимерного холода, пронизывающего тело. Человек-чернота нависает над ним монолитной махиной. Пустые провалы глазниц действуют на майора словно гипнотически, почти полностью подавляя желание отодвинуться как можно дальше. В мгновение, когда их взгляды — мертвецки-спокойный и животно-загнанный — пересекаются, Нечаеву кажется, что время останавливается и разбивается вдребезги. А в следующий момент он внезапно осознает, что по его телу полимерными змеями расползаются щупальца — лезут под воротник водолазки, пытаются расстегнуть молнию комбинезона. С тихим щелчком спадает на пол ремень. — Нет… — майор едва шевелит губами, будто неверяще, а затем резко, с остервенением начинает стряхивать с себя окутывающий тело мрак, вцепляется до боли в костяшках в полимерные отростки, непроизвольно оказываясь лишь ближе. По не-лицу ХРАЗа расползается что-то вроде кривой торжествующей усмешки, так ему подходящей, когда Нечаеву не удается освободиться и его обожженные, окровавленные местами руки практически полностью покрывает чернота. Он всё еще пытается сопротивляться, но кажется, что этой тьме конца и края нет, и от омерзения и какой-то липкости хочется вывернуться наизнанку — подумать только, он любого в кусок еле двигающегося мяса (или железа) превратить может, а с полимерной жижей не получается справиться, и от собственных мыслей он моментально заводится с пол-оборота до звериного… …пока не вскидывает голову и снова не сталкивается взглядом с ХРАЗом. И страшно не то, что он мог бы увидеть в отсутствующих глазах, а то, что он не видит в них ни одной эмоции. Ни-че-го. Даже мертвецы, сохранившие лишь жалкие остатки полимерной памяти, и то куда человечнее. От резкого толчка в предплечья майор едва не падает, лишь ударяется бедром об острый угол стола, чуть не распластавшись — ебаное тело снова подводит — на полу рядом с ним. Следующим толчком его буквально отшвыривает на столешницу. В глазах рассыпается белизна — то ли головой приложило все-таки ощутимо, то ли это солнечный свет, — а по языку растекается горечь металла. Прохлада удавкой обвивает горло, пока щупальца на удивление проворно стягивают с него комбинезон. Одной рукой он вслепую пытается оттолкнуть их от себя, при этом другой отчаянно-остервенело цепляясь за воротник. Ткань трещит в сжатых до белого пальцах, но все-таки рвется — и этот негромкий звук кажется Нечаеву оглушительным до боли. Комбинезон тряпкой повисает на лодыжках, задравшаяся водолазка неприятно комкается подмышками, но всё это меркнет перед всепоглощающим ощущением собственной беспомощности. От ощущения по-хозяйски ползущих паучьими лапами по внутренней стороне бедер щупалец его трясет и хочется блевать от омерзения, но спазмы комками застревают в горле, и дышать получается лишь урывками. Когда щупальца ползут по паху, он не выдерживает — собрав остатки сил и гордости, рывком поднимается и бьет вслепую, наотмашь. Но почти сразу же предплечье обвивает очередное — блядь, да сколько их?! — щупальце, резко отталкивая его обратно. Другое закручивается вокруг горла, с силой давя где-то справа. Он пытается было дотянуться до него — пальцы лишь скользят по гладкому полимеру, — ослабить не-человеческую хватку, глотнуть кислорода… В глазах почти моментально темнеет, тело выходит из-под его контроля, и руки сами безвольно опускаются. Его затапливает паника вперемешку с чем-то похожим на облегчение, и на мгновение вместо черных щупалец он видит вполне себе обычные руки и, кажется, даже чувствует тепло человеческой кожи. На последнем издыхании он пытается ухватиться за чье-то запястье, но пальцы касаются лишь чего-то холодного и черного и бессильно соскальзывают вниз. В голове проясняется медленно, перед глазами всё размывается и ходит ходуном. Хреново тоже становится не сразу — накатывает постепенно. Сначала появляются ноющие ощущения в области затылка, затем мерзко просверливает виски. По глазам обухом бьет не в меру слепящее майское солнце. А затем приходит боль. Ноющая, несильная, но игнорировать ее не получается. И хочется закричать от осознания, но губы словно не разжимаются, и он лежит как выброшенная на берег рыба, безвольно глотая воздух, пока в его тело проникает нечто длинное и в меру тонкое. В глазах снова темнеет — на этот раз уже от осознания, — и к горлу подкатывает тошнота. Он хочет буквально заорать «Хватит!», подразумевая «Делай что хочешь, но только это, блядь, прекрати!», но всё, что он может, — ударить костяшками по столешнице в знак немого протеста и отвернуться, бессмысленно уставившись куда-то в подкопченный и заляпанный пол. Особого цинизма происходящему придают нарочито аккуратно лежащие неподалеку кости — не сильно близко, но будто бы специально в зоне видимости, пусть и на периферии взгляда. «Он специально их здесь оставил?» — отстраненно думает Нечаев, отворачиваясь и закрывая глаза. Смотреть на то, что осталось от Сеченова, выше его почти не оставшихся сил. Но хуже всего то, что в какой-то момент, даже несмотря на боль, его тело начинает однозначно реагировать на касания скользящих по коже щупалец, на удивление ласково проходящихся по шее и торсу. Когда прикосновения резко прекращаются, Нечаев, сам того от себя не ожидая, издает тихий протестующий стон, тут же зажимая рот ладонью и проклиная себя за эту минутную слабость. Со стороны слышится тихий смешок. — Плоть не обмануть, товарищ майор, — чужой равнодушный взгляд (его липкий холод майор буквально чувствует кожей) скользит по перекошенному, покрасневшему от отвращения и стыда лицу Нечаева, в то время как щупальце продолжает ритмично вколачиваться в его тело. — Всё равно тебя, блядь, ненавижу, — хрипит майор, пытаясь сдерживать хрипы полуболи-полуудовольствия и вцепляясь зубами в собственную руку. Плевать на ожоги и раны, плевать на то, что больно до бело-алых звездочек перед глазами — то ли от происходящего, то ли от осознания собственного унижения (но не настолько, чтобы дискомфорт перекрыл это подсознательное ощущение приятно-неправильного). Так или иначе, пытаться помочь себе закончить эту медленную пытку — значит признать поражение. Значит предать себя. Значит в каком-то смысле умереть. Щупальце ползет по его бедру вверх и неожиданно мягко обвивает предплечье, настойчиво отводя руку в сторону. Понимая, что это бесполезно, майор уже не пытается сопротивляться, и та оказывается плотно прижата к столешнице. — Не сдерживайтесь, — ХРАЗ облачает насмешку в показательную заботу, пока щупальца медленно, лениво скользят по внутренней стороне бедер Нечаева, и его тело будто само тянется к нему. Майор не отвечает, лишь от бессильной ярости — на ХРАЗа, на самого себя — прикусывает до крови нижнюю губу. Это немного отрезвляет — он даже находит в себе остатки сил на то, чтобы попытаться оттолкнуть от себя одно из них, но выходит до смешного вяло. — Откройте глаза, товарищ майор, — все тот же обволакивающий голос сверлом ввинчивается в уши, и сквозь слегка приоткрытые и — что неожиданно для него самого — мокрые ресницы Нечаев видит размытые очертания черного силуэта. Одно из щупалец сжимает его горло, пока другое скользит по стояку. А затем его неожиданно пронизывает ощущение всепоглощающего, но чего-то пустого, поначалу похожего на удовольствие. На внутренней стороне век выжигается лишь насмешливое не-лицо ХРАЗа. — Ненавижу… — в полубреду бормочет он сквозь сжатые зубы, пока тело словно само по себе продолжает подергиваться в оргазмических спазмах и трясется мелкой дрожью. Пальцы судорожно скребут по столу. Его окутывает чувство бесконечной и почему-то неприятной усталости, и это ощущается все-таки как окончательное предательство самого себя. Он пытается дотянуться до комбинезона, чтобы хоть так немного закрыться от происходящего, чтобы не чувствовать себя таким беспомощным, открытым перед ним, но руки кажутся свинцовыми и нещадно ноют. Да и все его попытки показательно мягко пресекаются щупальцами ХРАЗа, которому жалкий вид майора будто доставляет особое удовольствие. Хочется закурить и пустить себе пулю в голову — и непонятно, какое желание сильнее. Дрожащие пальцы сами нащупывают пачку сигарет. Щупальца медленно скользят вниз по его телу, будто ненароком проходятся по не до конца зарубцевавшимся шрамам на торсе и еще не опавшему члену. Разбитые, окровавленные губы едва шевелятся, механически выдыхая дым, и выговаривают одну-единственную просьбу. — Убей меня. Пожалуйста. — Зачем? — Захаров кажется почти искренне удивленным несмотря на все то же внешне безучастное выражение полимерного лица. — В этом нет необходимости. Пазл, впрочем, складывается сам собой даже без чужой подсказки. — Какая же ты сука, Харитон… — Нечаеву до дрожи хочется разодрать в клочья эту извращенную пародию на человеческую оболочку, раскатать тонким слоем по полу полимерное лицо, вскрыть его искусственное горло. Хочется до безумия. — Не разочаровывайте меня, товарищ майор, — в холодном искусственном голосе ему снова невольно слышатся сеченовские интонации, и руки сами невольно опускаются, а в сознании образы двух мертвецов наслаиваются друг на друга кадрами испорченной пленки. Он прячет лицо в ладонях, не обращая внимания на осыпающийся по рукам сигаретный пепел. Только бы не видеть. Только бы не представлять. Только бы не вспоминать. И выбор невелик: либо подчиниться, либо… так. И Нечаев правда не знает, что из этого лучше — относительно условное наличие воли или фактическая смерть. О третьем возможном варианте он задумывается лишь на мгновение, но отметает его почти сразу — на такое у него сил точно не хватит. Одно из щупалец сжимает горло сильнее, но не отбирает возможность дышать — так, всего лишь напоминает о его положении. ХРАЗ будто бы снова дает иллюзию выбора, но Нечаев понимает, что вариант только один. Харитону не нужна безоговорочная, убивающая даже без команды «фас» марионетка — ему необходимо сломленное свидетельство пусть и посмертной победы. Подступающие слезы злого бессилия Нечаев малодушно списывает на попавший в глаза дым (и неважно, что пальцы бессильно сминают лишь потухший окурок). Щупальца внезапно отпускают его в тот момент, когда он пытается встать. Ноги майора подкашиваются, и он неуклюже плюхается на колени прямо в едва подсохшую кровавую лужицу. Руки моментально окрашиваются дополнительными оттенками красно-бурого, мерзко липнущими к коже. ХРАЗ шагает вперед и будто в насмешку протягивает ему руку. В ноздри забиваются запахи сырости и холодного металла. Нечаев смотрит на расплывающиеся через мокрые ресницы пятна свернувшейся крови (уже все равно чьей) на полу и отрешенно думает, что ниже падать уже точно некуда, и омерзительнее от самого себя после произошедшего ему вряд ли будет, и… И, не поднимая головы, из последних сил хватается за нечеловечески холодную ладонь.