Письмо

Дорогой Иван

Иван

Привет

      Какой кошмар.       Тиллу вдруг захотелось, чтобы вокруг него включились десятки несуществующих камер: крупный план, общий, вид сверху — чтобы весь этот нелепый, жалкий момент навсегда остался в архивах документального позора. Он сам, стоящий на пыльном чердаке, с письмом в руках и лицом, перекошенным от стыда. Учитывая, что письмо он сам и написал — лет, наверное, шесть назад, — это был не просто испанский стыд. Это был родной, кровный, мучительный срам.       ¡Eres patético!       Он совершенно не ожидал наткнуться на это старое излияние души. Написано оно было в разгар его личного апокалипсиса — в момент, когда Иван, с которым они тогда встречались, ушёл. Или сбежал. Впрочем, от Тилла иначе и не уходят.       Он не помнил точных слов. Но помнил себя: слёзы, перемешанные с соплями, ночные истерики, разбитое зеркало и бинты на руках, потому что не удержался. Он стал тогда для друзей ходячим предупреждением о том, как не надо проживать разрыв.       Это была их самая крупная и, к счастью, последняя ссора. После неё всё пошло по-другому. И сам Тилл — тоже.       Он медленно сел на пыльную коробку и снова взглянул на бумагу. Дыхание сбилось, будто лёгкие решили не вспоминать, как вообще работает вдох. В глазах — крыша школы, смех, который тогда казался вечным, и последний взгляд Ивана: растерянный, выжженный, будто он не понимал, что только что потерял.

«Я не знаю, как начать, но, возможно, это и не важно. Главное — то, что я хочу сказать…»

      Тилл читал медленно, словно это не его почерк, не его голос. Словно он читает письмо от кого-то, кто когда-то умирал — и выжил.

«…если ты это читаешь, значит, мне хватило наглости и смелости передать его. Хотя я сомневаюсь. На твоём месте я бы плюнул мне в лицо. И имел бы полное на это право. Ты имеешь полное на это право.»

      Он тогда так и не передал письмо. Не осмелился. Спрятал в коробку с черновиками песен и забыл. И как-то так вышло, что с тех пор прошло больше пяти лет. И они живут вместе. И Тилл каждый день встаёт на кухню раньше, чтобы сварить Ивану кофе, и слушает, как тот возится в ванной, и знает все его привычки. А Иван, наверное, даже не подозревает, что здесь, в пыльной коробке на чердаке, лежит самый откровенный документ, который Тилл когда-либо создал.       

«Мне есть, что тебе сказать — многое, если честно — но не думаю, что когда-нибудь настанет момент, когда я буду готов обнажить все эти мысли вживую рядом с тобой. Поэтому я записал их. Вероятно, это моя надежда исправить всё. Даже если ещё не уверен до конца, правильный ли способ. Я вообще плох в таких вещах — извинениях и проявлении любви.»

      Он может собой гордиться. За шесть лет он стал намного лучше. Неловкость и гордыня просто стёрлись со временем. Взросление не щадит ничего.

«Пусть я не говорю об этом вслух, но я безумно люблю тебя. Не идеально, не так, как обычно любят другие влюблённые, но точно не меньше. До жара в груди и нехватки воздуха в лёгких. До дрожи в коленях и полного хаоса в голове.

Люблю в тебе всё, что даже обычно ненавижу. А ненавижу я многое. Ты же оказался исключением в этом списке. Единственным.

Искренне не понимаю, что такого ты нашёл во мне, но я очень рад быть тем, на кого ты смотришь тем своим взглядом. Ты умеешь даже так показывать свою любовь. Я почти всегда вижу это, пусть и не реагирую (на самом деле, я просто пугаюсь того беспорядка, что происходит внутри меня в такие моменты, поэтому мой мозг просто отключается)

Мне хотелось бы быть меньшим идиотом и не совершать ошибки.

Очевидно, только моя голова неправильно посажена мне на плечи, потому что все другие гораздо лучше знают, что нужно делать в отношениях и чего избегать для того, чтобы не расстраивать любимого человека. Мне же пришлось потерять тебя, чтобы до моего глупого мозга дошло: только рядом с тобой я веду себя как последняя скотина. И только ты меня принимаешь таким — сложным. Даже зная, что ты заслуживаешь кого-то получше, я не хочу тебя отпускать. Стану лучше.

Только вернись.

В последний раз.

Пожалуйста.

Ей я посвятил одну песню, это правда. Но тебе я сочинил десятки, и они у меня в блокнотах ждут своего часа — я чувствую, что они ещё недостаточно хороши чтобы показать все мои чувства к тебе.

Если ты позволишь, я в будущем сочиню тебе куда больше.

С любовью, Тилл»

      Тилл провёл пальцами по краю бумаги и вдруг понял, что улыбается. Горько, немного неловко, но по-настоящему. Потому что Иван вернулся. Потому что, несмотря на все ошибки, он остался.       Он уже собирался аккуратно сложить письмо обратно, но услышал шаги. Лестница на чердак жалобно скрипнула.       — Тилл? — послышался голос снизу. Усталый, слегка хрипловатый, любимый. — Ты где?       Тилл быстро свернул письмо и сунул в карман джинсов.       — Здесь! Сейчас спущусь.       Он задержался ещё на секунду. Вдохнул. И, не глядя, бросил взгляд на окно. День был ясным. Тихим. Простым.       И вдруг подумал — может, всё-таки… Показать?       Ведь он всё ещё пишет для него песни. И теперь, кажется, готов показать. Не только их.