рождество для одиночки.

Любого рода праздники были придуманы счастливыми людьми для счастливых людей. Сынмин же больше к ним не относился. Не сказать, что он никогда не был счастлив. Он хорошо помнил времена, когда послевкусие самого настоящего счастья дребезжало на его губах, точно холодок от самого вкусного на свете мороженого в самый жаркий день в году. Иногда вдруг удавалось уловить его за хвост, и оно, счастье, юркое и упрямое, все норовило вырваться из рук – того и гляди, не получится потешиться ним подольше! Но Сынмин ловил его за хвост частенько. Он вообще был в этом хорош. Удача к нему так и липла, точно к пальцам тающая сладкая вата, везение всегда было с ним, и ему в самом деле куда сложнее было вспомнить времена, когда ему доводилось вкусить настоящего несчастья. Зато стоило переехать сюда, и несчастья хлынули, точно вода из ведра с дырявым днищем. Сначала ему показалось, что найти работу в большом городе – это невероятное везение, ведь платить будут куда больше, чем там, где он жил, однако со временем выяснилось, что Сынмин, для которого деньги всегда были величайшим счастьем и стремлением, ошибался. Выяснилось, что нужное ему счастье было вовсе не в них. Сынмин переехал в Сеул в мае, за месяц до того, как вышел на работу. Думал, нужно время обжиться и освоиться, так что приехал пораньше – осмотреть город и привыкнуть к новому жилью. В надежде, что он заживет куда лучше, чем до этого, не побоялся даже оставить всех друзей и приятелей, чтобы уехать навстречу мечте, но сложилось все не так фантастически, как ему это виделось. Новое жилье Сынмину не нравилось. Место было каким-то мрачным и весьма унылым, однако лучшего он позволить себе не мог – не хватило денег. В доме, небольшой двухэтажке, сплошь и рядом жили только старики да семьи с детьми. От первых под окнами вечно было полно бубнежа, а от вторых вообще постоянно раскалывалась голова – семьи с детьми были у Сынмина и соседями сверху, и соседями по обе стороны. Грохот, плач и вопли, и так бесконечно. В соседском коллективе невесть откуда взявшегося Сынмина сразу не приняли, а он и не рвался в друзья ни с пенсионерами, ни с захлопотанными мамочками, ни с их гадко-громкими детьми. Так и остался один, чего, будучи чрезмерно общительным, откровенно не переносил. Столичная сказка пока что больше напоминала этикетку от майонеза – скучную и неинтересную, – но Сынмин жил в предвкушении начала лета. Как всегда ждал наступление дня рождения и начала работы, куда как раз должен был в начале лета и поступить. Компания занималась дизайном всевозможной продукции, и платили там дай бог каждому – Сынмин вообще удивился, как это ему так невероятно повезло. Что может быть лучше, чем заниматься любимым делом и зарабатывать за это чуть больше, чем гроши? Вот и Сынмин думал, что, в общем-то, мало что. Наконец-то он заживет! Будет позволять себе все-все-все, что не позволял раньше! Сможет даже покупать торты не только по праздникам, а когда ему только захочется! Вот это будет жизнь! Однако, размечтавшись о тортах и независимости, Сынмин себя, вероятно, попросту сглазил. Как назло, за день до его дня рождения – в компании об этом не знали, но как же невовремя! – Сынмину позвонили как раз оттуда и сказали, что его кандидатура больше не подходит, поскольку был найден кто-то более подходящий. Более подходящий, они сказали! Наглость какая! А как же… торты? Как же любимое дело? Однако ничего из этого Сынмин им не сказал, только поблагодарил за звонок, отключил его и злостно, так злостно, как только мог, послал их куда подальше. А на следующий день, в день его рождения, оказалось, что стоило Сынмину уехать из города и, соответственно, из поля зрения – и все тут же о нем забыли! Совершенно все, исключая матушку, собственно, и разбудившую его звонком в тот гадкий день в такую гадкую рань. Совершенно никто больше не позвонил Сынмину, чтобы пожелать что-нибудь до тошноты банальное! Не отправил ни единого сообщения с уродливой открыткой! То, какими занятыми все разом оказались, разозлило Сынмина настолько, что он зарекся вообще хоть с кем-то из них дружить, когда вернется. О подарках даже и говорить не стоило. В тот день Сынмин, на которого и без того все навалилось, горько плакал, укрывшись с головой тяжелым одеялом, вечно сыреющим, и только заработал себе по-новому невыносимую головную боль на несколько последующих часов. Теперь получалось, что домой возвращаться было нельзя – за унылое жилье было уплочено на два месяца вперед. Сынмин ругался да ругался, но все же смирился. Придется пожить. Да и возвращаться-то не очень хотелось. Сынмин поискал работу в этом городе – столица, город возможностей, как-никак! – еще с два месяца, однако оказалось, что таких желающих тут пруд пруди. Куда ни заявись, везде не подходишь! Везде есть кто-то лучше и талантливее! “Ну и черт бы побрал вас с вашей столицей и вашей работой!”, – решил Сынмин, позлился еще месяц, но был уже сентябрь, холодало и нужно было на что-то жить. В работе Сынмину почему-то отказывали везде, кроме круглосуточного магазинчика в этом же унылом районе за два дома от того, в котором он жил. Сынмина взяли туда грузчиком, – творческого Сынмина, который в жизни своей ничего тяжелее принадлежностей для рисования не таскал, – но выбирать уже не приходилось. Если призадуматься, то не так уж и плохо сложилось. Недалеко от дома, хотя бы. Однако и это вскоре осточертело Сынмину. Дорога до работы занимала пять минут, в течение которых он видел все одно и то же – те же самые два дома каждый день. Никуда ходить на прогулки после таскания ящиков каждый день Сынмину уже не хотелось. На складе, где он проводил большую часть времени, было сыро и скучно. В самом магазине на кассах работали пара дам в возрасте, близком к пожилому, и хотя к молодому новенькому в коллективе они относились хорошо, дружить с ними у Сынмина не вышло. Правда, дамочки с касс все же облегчили существование Сынмина. Пожалев мальчишку, они поговорили с руководством и уговорили их поискать нового грузчика, а Сынмину дать возможность работать на кассе – всяко легче и теплее, чем ящики и сырой склад. Отказываться он не стал. Так Сынмин, погнавшийся в столицу за мечтой, стал простым кассиром в круглосуточном магазинчике. Работа Сынмину не нравилась. Весь день пищать сканером для продуктов и улыбаться грубым покупателям – кому ж такое понравится? Дамочки-кассирши, пахнущие удушливыми духами и хозяйственным мылом, были единственными приятельницами Сынмина в этом городе. Стало холодать, в квартире стало еще более сыро, а платить за отопление едва хватало денег. Сынмин никому не жаловался и даже решил не съезжать – где-то же есть вся вот эта его везучесть, где-то же ему точно повезет! Вот тогда-то он заживет! Но была уже зима, а ему все не везло. Наступил декабрь, и включать телевизор стало невыносимо. Сынмин и раньше-то его не выносил – телевизор был старый и антенна в нем работала отвратительно, но кроме него в квартире было совершенно нечем заняться. С весьма терпимыми, а не как на остальных каналах, помехами он показывал только один канал, где рекламы было больше, чем чего-то полезного. А реклама как назло стала пестрить рождественской мишурой и натянутыми улыбками. Сам же Сынмин в этой конуре не мог даже елку уместить, хотя очень хотел – она бы заняла столько места, что пришлось бы перемещаться по квартире по потолку. И позвать на праздник было некого – разве что дамочек-кассирш, чтоб после них еще три недели выветривать из квартиры запах хозяйственного мыла. И подарки готовить некому и не за что – Сынмин только отложил денег маме на нужное ей оборудование для сада, а сам понял, что и праздничный стол ему накрыть будет тяжело с таким-то бюджетом. Чем дольше он думал об этом и чем дольше видел всю эту гадкую праздничную рекламу, тем больше у него сдавали нервы. Наконец, в день, когда Сынмин провел несколько часов на шаткой лестнице под самым потолком круглосуточного магазина, развешивая искрящие в розетках гирлянды, в которых уже не светилась половина лампочек, и мятые пыльные рождественские украшения, от которых у него закрутило в носу настолько, что он расчихался и таки навернулся с лестницы, оборвав при этом все, что так упорно последние часы развешивал, заработав себе шишку на колене и вернувшись домой, хромая, он хлопнул дверью, пнул ушибленной ногой стоявший в гостиной старый диван на скрипучих ножках и что было сил выкрикнул, что ни за что, ни при каких условиях не станет праздновать этот дурацкий праздник больше никогда! Пустая квартира выкрикнула ему это в ответ эхом промерзлых стен. Проковыляв в тот день на кухню, чтобы устало заварить себе лапши на ужин, Сынмин застыл на пороге и нахмурился, скривившись. На столе, в невесть откуда взявшейся слегка мятой картонной коробке, точно в вазе, стояла красивая, пышная, хоть и слегка сухая хвойная веточка, увешанная фантиками от конфет. Сынмин насторожился, судорожно вспоминая, закрыта ли на все замки была дверь, когда он ее открывал. Вспомнил – была закрыта. Удивился еще больше. Хозяин квартиры жил в другом городе, Сынмину это было хорошо известно. У соседей тоже не было ключей, да и кому из соседей вообще было до Сынмина дело? Тогда откуда? Сынмин подошел к коробке, взял веточку в руки и задумчиво покрутил в руках, стряхнув с нее фантики. Картонная коробка отлично скрывала то, что местами веточка была знатно ободрана, хотя выглядывавшая из коробки ее часть выглядела пречудесно. Только откуда она вообще тут взялась? – ...Какого лешего? – пробубнел себе под нос Сынмин озадаченно. В ответ на это в дальнем углу гостиной что-то возмущенно фыркнуло. Сынмин только успел обернуться, но заметить ничего не успел. Он настороженно застыл, не шевелясь, как вдруг в совершенно противоположном углу что-то мягко топнуло по полу и едва различимо звякнуло, точно маленьким колокольчиком. Однако и в том углу, обернувшись вновь, Сынмин не заметил ничего необычного. Цокнув языком и вздохнув, он подытожил: – Диагноз. Однозначно какой-нибудь. Довели. Надо бы провериться. Он еще раз покрутил суховатую, местами ободранную хвойную ветку в руках и умостил ее обратно в коробку. Смял хорошенько коробку вместе с фантиками и веткой и бросил в мусорное ведро. Хмыкнул и в недоумении поплелся заваривать лапшу. Спал в тот день Сынмин плохо. Снились бандиты в черных масках, что ломились в двери квартиры со здоровенной, пушистой елкой в руках. Проснулся он от этого дурацкого сна в непривычную для себя рань и, не сумев снова заснуть, похромал на кухню, завтракать – снова лапшой. Зашел на кухню и ощутил дежавю. На столе, в нещадно измятой картонной коробке, украшенная нещадно измятыми фантиками от конфет, стояла нещадно измятая и теперь еще более лысая хвойная веточка. Сынмин осторожно проковылял к столу, будто опасаясь, что из коробки на него что-то да выпрыгнет. Оглядел веточку снова, проверил мусорное ведро – та же, вчерашняя. Волосы на голове противно зашевелились. Чертовщина, не иначе. Сынмин растер уцелевшие иголки на веточке пальцами – руки запахли детством. Он вздохнул и отчего-то передумал выбрасывать ее снова. Отыскал оставшуюся от хозяев хрустальную вазу в одном из шкафчиков, набрал в нее воды, поместил туда веточку, избавившись предварительно от мятой коробки и фантиков, и в недоумении поплелся заваривать лапшу снова. Подумал еще, что неплохо бы зажечь перед уходом на работу парочку благовоний от злых духов. Нет, ну чертовщина же, не иначе!