Язык молчания

      В ярко украшенной комнате, которая скорее напоминала помесь гостиной, лавки древностей и музея, было жарко. Зал наполнился шумом и голосами, перемещением стульев, звоном стаканов и бокалов, лязгом тарелок, фортепианной музыкой и запахами парфюмов. Лена, окруженная публикой, пришедшей сюда, чтобы как следует отметить канун Нового Года, ощутила, как у неё участилось сердцебиение в ожидании чего-то небывалого и невозможного, что должно в своей чудесной причудливости несбыточного совершиться сейчас, внезапно, вот здесь.       Перед глазами что-то блеснуло. Лена увидела вытянутую руку, которая неистово разносила палкой всё вокруг. Звон разбитого стекла, фарфора, треск дерева, заглушали истеричные вопли, которые мигом смели веселье. В бредовом полусне она видела, как все вокруг разбегаются, возмущённо крича о сумасшествии. Сам виновник переполоха, не обращая ни на кого внимания, продолжал неистово крушить всё вокруг.       Лена моргнула. Сознание словно прояснилось, и она поняла, что это было лишь мимолётное видение – как и несколько секунд ранее в паре метров от неё неторопливо описывали круги не подходящие друг другу люди – её муж и мать. Взгляд Алексея отрешённый, колючий и чужой, как и в тот момент, когда он принял приглашение на танец. Тот смотрел неподвижно на свою партнёршу, словно смотря не видел, словно смотрел сквозь неё. Лена наблюдала за их движениями и невольно улыбнулась, почувствовав мрачное удовлетворение – Тамара Александровна стремилась держать всё под контролем, дёргать за все ниточки, снова и снова решать вопросы, о которых её никто не просил. И хоть она ненавидела этот родительский авторитаризм, что-то в ней блокировало попытки оказать сопротивление.       Лене в такие моменты хотелось, чтобы её муж сорвал с себя маску покорности, чтобы случилось то, что воображение ей преподнесло минуту назад. А потом он, как ни в чём не бывало, с невозмутимым видом расположился в кресле. Но в глазах её матери Алексей был одной из тех безликих фигур, которые изображал на своих карикатурах один немецкий живописец – типичный обыватель в костюме с галстуком, но без головы. Не всё ли равно, кто он и какое у него лицо? Сегодня один, завтра – другой. Её прихоти, хоть и без особого удовольствия, будут выполнены. И тут Лене подумалось, что Алексей воспринимает Тамару Александровну как человека, которому он попытался высказать своё мнение, но его слова не были услышаны, и, потерпев поражение в попытках объясниться, был вынужден ей подчиниться.       Желая поделиться с кем-то своими мыслями и услышать утешение, Лена шагнула к двери. Но едва она переступила порог, пошатнулась, словно во время спуска по лестнице пропустила ступеньку. Миг – и она повисла на ветке развесистого дерева. Чудом удержавшись на ней, заметила, что повисла на руках напротив оконного проёма, из которого была слышна негромкая музыка и откуда падали яркие лучи фиолетово-белого света. Лена не могла совладать с собой. Непреодолимо - пусть тайком, пусть по-воровски - захотелось глянуть туда. Одним глазом, на секунду...       Яркий свет вначале ослепил её. Она только слышала непрекращающийся металлический звук, будто тоненькая струйка воды падала с высоты в железное ведро. Но вот глаза привыкли, и она уже могла разглядеть в белой-белой комнате очертания мебели, каких-то металлических приборов и человеческую фигуру. Человек в белом врачебном халате низко склонился над высоким белым столом. Он стоял спиной к окну и нельзя было увидеть, что он делает. Только назойливо звенела вода, стуча о ведро. Лена посмотрела в направлении звука. Со стола, из тоненькой трубки, сбегала темная жидкость и лилась в большую миску на полу. Яркий свет электрических прожекторов играл горячими рубиновыми искрами в этой тоненькой струйке.       «Кровь!» ­– поразила её ужасная догадка. На столе лежал человек, и это из него так долго и обильно текла кровь.       В это время фигура в белом халате выпрямилась и повернулась к окну. Она отступила на два шага, села в кресло и принялась перематывать пластинку. Хоть лицо и было скрыто за марлевой маской, Лене она казалось знакомым, но как она не старалась, не могла вспомнить, где его видела.       Лена двинулась вперёд, чтобы рассмотреть получше человека на операционном столе. Ветка предупреждающе затрещала и остановила её порыв. Она замерла на несколько секунд, затаив дыхание. И убедившись, что звуки до комнаты не долетают, осмелела и, уже не обращая на потрескивание внимания, подвинулась ещё.       Теперь она могла рассмотреть каждый сантиметр операционного стола. Всё тело пациента было укрыто большой белой простынёй. Под ней простерлись длинные ноги, по сторонам стола свешивались вялые руки. Только голова осталась неприкрытой и немного высовывалась из-под белой ткани. Рядом небрежно лежала наркозная маска, и желтоватая бледность лица контрастировала с ней своей окаменелостью. Впрочем, в мертвом облике ещё можно было узнать черты лица и выражение, присущее этому человеку при жизни.       И Лена узнала его. Её бросило в холодный пот, когда она осознала, что рассматривает своего бывшего мужа, Максима Максимова.       И пока она переваривала это открытие, к столу вернулся человек в халате. Он откинул простыню, взял длинный и острый скальпель и резко вогнал его между рёбра прямо в сердце. Через скальпель, очевидно, полый внутри, брызнула струя крови.       Не вполне осознавая, что творит, Лена бросилась всем телом к окну, желая спасти Максимова. При этом она, видимо, ещё что-то крикнула, потому что человек в маске мигом обернулся и молниеносно вытащил пистолет. Выстрел грянул в тот момент, когда ветка сломалась, – и Лена кубарем свалилась вниз.       Фигура в халате, комната, Максимов исчезли. Лена проснулась. Лишь несколько секунд спустя к ней пришло осознание, что она спокойно лежит в кровати и что её бывшему мужу сейчас никто или ничего не грозит. Ощутив, что у неё в горле пересохло, она тихо поднялась с кровати и, набросив на себя халат, прошла на кухню. Выпив немного молока, Лена обвела комнату взглядом, словно хотела увидеть что-то необычное. Она была в квартире одна.       Вечером, когда заглянула в кабинет оперативников, Лена на секунду оторопела и забылась, зачем сюда шла. Картина была весьма забавной: Краснов примерял очки с проволочной оправой, которые были очень похожи на те, что носил Алексей. Пару секунд спустя она поняла, что у того в руках, собственно, и были его очки. Сам владелец с сомнением поглядывал на коллегу, видимо, думая, зачем он их отдал.       Эти очки вызвали у неё немалый интерес. Если её мужу они немного прибавляли возраста и придавали ещё большего сходства с чиновниками средней руки, то Краснов смотрелся комично. И Лена, усмехнувшись, сказала:       – Не знала, что у тебя проблемы со зрением. Но, может, тебе лучше взять плюсовые?       – Мне ни эти, ни другие не нужны. Я хочу одолжить их ради забавы. У меня сегодня встреча с одной женщиной. И они могут мне помочь понять, с кем я имею дело.       – Ага, – протянула Лена, поняв, что она ничего не поняла.       Ей вспомнилось, как несколько месяцев назад, когда Алексей ещё носил очки, она, перепутав, вместо своих солнцезащитных взяла очки Алексея и в них вышла на улицу. Перед глазами всё покачивалось, и она поторопилась в ближайшую аптеку, чтобы проверить давление. И в тот момент ей позвонил муж, спросив, не видела ли она его очки. Поиск с дистанционной помощью шёл без особых успехов, пока те не упали с носа, и она их в последний момент успела поймать.       Но долго размышлять над тем, как именно с помощью очков Краснов сможет что-то понять о человеке, не получилось. В отделе вдруг наступило оживление. Захлопали двери, раздался топот ботинок – оперативники готовились к рейду. Алексей тоже схватился, вложил в кобуру пистолет и поспешил присоединиться к своим коллегам.       Она внимательно прислушалась к тишине вокруг. Ни лязг ключей, ни скрип половиц не донёсся до её ушей. Это была бы большая наивность считать, что её муж мог бы так быстро вернуться, подумала Лена, взглянув на часы. Она подошла к окну, отодвинула занавеску и посмотрела на улицу вниз.       Ей отчего-то вспомнилось, как она не раз с иронией говорила Максу, что в их квартире может жить только человек или с очень крепкими нервами или глухой. Чего только стоил их сосед сверху, который тренировался на велотренажёре, но вытаскивал его в коридор, на лестницу. И грохот был от этого, словно на лестничной площадке расположился отряд рыцарей в полном доспехе, к которому ещё домешивалось кряхтение. Лена была не против его занятий, но предпочитала, чтобы он это делал в своей квартире, за закрытой дверью и желательно, чтобы не было такого шума. Макс на эти неудобства больше отмалчивался, относясь к этому скорее равнодушно: днём они и так очень редко бывали в квартире, работа в отделе заполняла весь их день, а ночью на их этаже было относительно тихо.       Поэтому Лена любила тишину, которая шуршащим шушуканьем расползалась по лестничной площадке, по коридору, по комнатам, по шкафам, тёмным углам, и тогда было слышно, как тишина, выглядывая изо всех щёлок, посапывая молчит. Вот и сейчас она смотрела на шкафы, заставленные книгами и разными приятными мелочами, слушала шёпот тишины, размышляла и вспоминала. Она вспоминала ритуалы своих свиданий с Максом; недолгие встречи в квартире Алексея, когда она в два часа ночи уходила от него; появлялась и оставляла его незаметно и без лишнего шума, что можно было бы подумать, что у него совсем не бывает дам.       Возвращаясь в спальню, Лена приметила позади шкафа уголок картины, словно её хотели спрятать от чужих глаз. Она достала её и, расположившись на кровати, начала пристально рассматривать. Это был подарок Алексея, врученный на годовщину её с Максом свадьбы. Ночь на Ивана Купала, пара не слишком юных возлюбленных – она и Макс, – которые перепрыгивают костёр. Хоть Лена и не сомневалась в намерениях Алексея, что-то ей не нравилось в картине, но не могла понять, что именно.       И сейчас она поняла – картина чуть ли не до мельчайших деталей повторяла ту, которую можно было увидеть в журнале «Профиль», только, по понятным причинам, в роли возлюбленных была она, Лена, и Макс. Художник даже не постарался исправить главный просчёт, из-за чего теперь картина получилась пророческой – пара слишком рано оттолкнулась от земли и была обречена приземлиться прямо в костёр.       Вспомнилось, как незадолго до этого Алексей притащил в отделение художественное полотно, явно купленное на барахолке, а она заявила, что на его месте подобный хлам выбросила бы. Не приходилось сомневаться, что ради того, чтобы не ударить в грязь лицом перед ней, он тогда посоветовался насчёт подарка с кем-то из своих приятелей, кто мог бы назвать себя знатоком искусства. И Лена, перебирая варианты, кто мог бы быть таким советчиком, почувствовала к тому минутную неприязнь, но не подала виду и с милой улыбкой приняла подарок.       Она вспомнила знакомство с другом детства Алексея, Адамом Гасенко, которое случайно состоялось пару лет назад. Встреча произошла в старом на вид баре с цинковым прилавком, дартсом и бильярдом, где он любил отдыхать после окончания рабочего дня. Бар был своеобразным portofranco, где можно было встретить разномастную публику, от студентов, забегавших перекусить и выпить чашку кофе, журналистов, приходивших опрокинуть рюмку после сдачи материала в очередной номер, до адвокатов средней руки. Завсегдатаи были поглощены своими разговорами либо дискутировали, не покидая своих столиков, образуя отдельные группки, каждая из которых жила своей жизнью и была занята исключительно собой.       Адам, который был в обществе неприметной на вид девушки, по всей видимости его коллеги, их первый заметил и поприветствовал. Алексей познакомил их, и они оба пожалируки друг другу. Адам непринуждённо начал разговор, поздравив Лену с замужеством и порадовавшись, что именно его приятель стал её мужем. Он пытался с каждым заговорить, каждому сказать что-то приятное, и Лене, которая вначале отреагировала на него сдержано, стало веселее.       В какой-то момент после в партии в дартс, которую Алексей проиграл почти всухую, зашла речь об искусстве и Лена с радостью воспользовалась этой темой. Обнаружилось, что Адам неплохо разбирается в живописи, особенно его интересовало Северное Возрождение. Тут в её голове что-то щёлкнуло, и она мимоходом спросила:       – Вы так много знаете о живописи, что мне даже стало интересно: не обращались к Вам кто-то из коллег за помощью или советом по этому поводу?       – Да, было пару раз. Но почти все отзывались об искусстве как о чём-то скучном или несерьёзном, что отбивает желание помочь. Взять хотя бы, к примеру, Леонидова.       – У меня и в мыслях не было намерения оскорбить тебе этим, – отозвался Алексей, несколько невнимательно поглядывая на своего друга. – Я не так сильно понимаю в искусстве, что же теперь?       – К тому же я человек немного вредный и согласился помочь после партии в бильярд, – продолжил Адам и со вздохом прибавил: – Должен признать, я тогда недооценил тебя. Играл ты отменно, почти не оставил шансов и у меня больше не было причин для отказа.       Дальше он поведал довольно занимательную историю с криминальным оттенком, как получил картину, которую пообещал своему другу. И слушая о том, как он убеждал художницу написать её, говоря, что это жизненно необходимо для него, Лена испытала к нему на пару мгновений антипатию. Она почти не помнила, что именно было там изображено, но, не забыв своих первых впечатлений, подумала, что лучше бы этот друг-знаток искусства посоветовал что-нибудь другое.       Спустя какое-то время мужчины снова пошли играть в дартс. Лена осталась сидеть на своём месте возле стойки, лишь бросив им вдогонку, что вскоре присоединиться к ним. Углубившись в свои мысли, она содрогнулась, когда услышала рядом с собой голос:       – Скажите, пожалуйста, Вы не мечтали когда-то в детстве или юности стать актрисой?       Повернувшись в сторону того, кто это спросил, она увидела рядом с собой приятельницу Адама. В минуту знакомства тот представил и её, но имя выскользнуло у неё из памяти, а переспрашивать его сейчас было как-то неловко. До этого момента девушка не присоединялась к разговору, и Лена почти забыла о её присутствии. А сейчас приглядевшись к ней, в голову закралась мысль, что постаралась бы как можно скорее о ней забыть и не вспоминать. Она ощущала пристальный взгляд её глаз, почти скрытых за чёлкой, и от этого чувствовала себя неуютно.       – А почему Вас это интересует? – несколько хрипло откликнулась Лена, с преувеличенным интересом рассматривая оставленные на столе напитки. Когда-то давно, ещё когда Макс был её мужем, ему несколько раз говорили, что она очень хорошо исполняет роль его жены. Казалось, что они играли неистовые роли в театре, даже Гнездилов пару раз назвал её русой Кармен, и она задумывалась, насколько уместное такое сравнение.       – Елена… Можно я Вас так буду называть, хорошо? Как бы это объяснить… Вы кажетесь актрисой. Есть что-то ненастоящее в Вас. Актёры проживают жизнь других на сцене и на площадке, живут как другие люди, так что в этом смысле они обманывают. И Вы похожи на таких актёров.       – Я не припомню, чтобы попыталась обмануть кого-то, особенно Вашего… друга? – сказала она, испытывая возмущение, но вместе с этим также любопытство, к каким выводам пришла эта странная девушка.       – Я не хотела Вас оскорбить, – усмехнулась та. – Но это похоже на то, как Вы пытаетесь играть обыкновенного человека, хорошую жену. Что-то было такое в Вашем прошлом, что мешает чувствовать счастье в полной мере.       Девушка замолчала и, отвернувшись, принялась рассматривать бокалы над прилавком. Лена была обескуражена её словами и в смятении невольно захотела сравнить Макса и Алексея. Оба были хороши, каждый имел свои привлекательные стороны, обладал саркастическим юмором и порой им обоим не хватало веселья. Когда Лена начинала хоть немного размышлять об Алексее, удивлялась, какие хорошие у него черты лица, когда их рассматривать по отдельности, и каким красивым он должен быть. Макс был немного ниже, но не приземистым, глаза были холодные, своеобразные, не очень приятные, но у него было то, что так не хватало Алексею, – харизмы. Она вспомнила свои первые годы замужества с ним. Тогда казалось ей, что её глаза никогда не будут плакать и точно также никогда не перестанут смеяться. Смеяться, как смеются счастливые.       Внезапно в мыслях она сравнила себя с Ксенией Калининой, а потом – с Ириной Грицай. Сравнения получались не в её пользу. Обе были более непринуждёнными, весёлыми и искренними. Не было сомнений, что они были увлечены Максом. Ей не нравились деловые разговоры с ними, на которых она не могла присутствовать, но приходилось мириться с этим. И в случае с Ксенией, и в случае с Ириной ей казалось, что Макс с ними разговаривал не столько о делах, а делал черт знает что.       В то же время нельзя было сказать, что она и Алексей знали хорошо друг друга и почти пять лет брака несильно исправили эту ситуацию. Всё, что она знала о его прошлом, о жизни до встречи с ней, ей пришлось узнавать расспросами самой. Ей хватало понимания, что его нежелание рассказывать о себе диктовалось не скрытностью, а замкнутостью и неумением открывать душу. Вначале её могла растрогать его доброта и ей льстило внимание с его стороны. Стоило ей высказать малейшую прихоть, как он старался её исполнить, а если нездоровилось – более заботливого и чуткого помощника было не сыскать. Возможность сделать для неё что-то воспринимал чуть ли не как милость. Лене нравилось такое отношение, но она понимала, что чувствовала бы себя счастливее, если бы он относился к ней немного проще. Брак не сблизил их, по крайней мере, так думала она. Отношения между ними были нежные, но в тоже время с каким-то надрывом и неспокойствием.       Лена с усилием вырвалась из своих размышлений и вслушалась в возглас радости и вскрик разочарования. Алексей перехватил её взгляд и, не увидев на её лице беспокойства, махнул рукой и кивнул, мол, всё хорошо. В этот момент она удивилась, как не вспомнила об этом раньше: очень часто человек, рассуждая о других, основывается на своём опыте. И то же самое можно было сказать об упрёках и обвинениях – почти всегда это самообвинение.       – У Вас такие интересные рассуждения об актёрах, что мне стало интересно: может, Вы мечтали стать актрисой? Или когда-то ею были? – спросила она вслух, обращаясь к девушке.       – Адам мне говорил, что во мне пропадает великая актриса, – засмеялась та. – Но знаете, Елена, какая между нами разница? Я предпочитаю неправдоподобное правдоподобному. Вас же удовлетворит и подобие истины.       – Неправдоподобное… – пробормотала Лена, понимая, что устала от всех этих рассуждений. – Звучит как-то нелогично.       – Логичное и нелогичное – это две стороны одного угла. Даже Адам это понимает, а Вы сами прекрасно видите, какой он сухой и методичный человек.       Договорив это, она устремила свой взгляд на мужчин, самозабвенно бросавших дротики, и какое-то время наблюдала за ними, словно смотрела какую-то скучную телепрограмму. Было ясно, что та очень устала и не имеет желания говорить.       Сама Лена была очень даже не против прекратить беседы. На этот вечер философии ей было более чем достаточно. Сначала этот сухой и методичный друг детства Алексея, который был увлечён живописью (а скорее даже одержим, подумала Лена), потом эта пугающая девушка, которая так легко смогла рассмотреть эту видимость нормальности. Те, кто называл её бывшего мужа оригиналом, после встречи с ними наверняка бы быстро изменили своё мнение, а о Максе бы подумали, что у него просто скверный и несносный характер.       Раздалась телефонная трель. Лена, измученная от недавнего кошмара и воспоминаний, незаметно для себя уснула. Она спала, откинувшись на одеяло, а рядом лежала та самая подаренная на годовщину картина и фотоальбом, на страницах которого можно было различить фотографию, на которой можно было узнать саму Лену, Макса и Алексея, а рядом – её с Алексеем и Адамом в тот вечер в баре.       – Это Елена, – раздалась запись автоответчика спустя минуту. – Сейчас я не могу ответить, но Вы можете оставить своё сообщение. Спасибо.       – Лена, это Леонов, – заговорил после короткого писка голос, пытавшийся сохранить спокойствие. – Перезвони, как получишь сообщение. Сегодня ночью… в собственном доме был обнаружен труп твоего отца.