Синдром отмены

Пепел. Всё, что остаётся в итоге, это пепел, думает Форд. Рука замирает возле губ, сигарета тлеет мягко меж пальцев, красно-оранжево, изредка отдавая смущённым розовым. Он ведь даже не курит — или уверяет себя в этом, хотя за последние два года своровал больше дюжины тонких и белых, сгрудившихся в гладкой пачке со страшными картинками. Обычно они таскаются на стиралке или в столе у Билла, но с ним, на самом деле, не бывает этого "обычно". Он разбрасывает вещи по дому, забывает их, перекладывает находки в другие места и снова теряет из виду, суетясь, когда внезапно понадобился паяльник, а тот находится только через неделю, примёрзшим к странному мясу в морозилке. Но на тот момент — момент, когда Билл Сайфер для Форда был всего-навсего набор букв, скользкое упоминание в чужих разговорах и неуверенная дымка узнавания в мозгу меж извилин (где-то слышал о нём, да, так о чём мы говорим?) он действительно не курил и, на самом деле, этот факт всё же становится незначительным, если брать в расчёт все последующие глубокие затяжки. На тот жалкий момент фитилёк уже дымился, но до настоящего пламени было далеко. Уйма времени, которая была упущена. Он мог сказать: нет, Пироника, жить в одном доме с незнакомцем это не для меня, даже если выйдет дешевле. А вдруг он маньяк? Мог сказать: я могу жить в отеле какое-то время, пока Хижина будет строиться, ничего, не сахарный. Мог развернуться на входе, заметив груды вещей и топор в крови (искусственной, как он узнал позже) в углу у входа. Мог по хитрому прищуру всё-всё понять и уйти, раствориться, исчезнуть, никогда не оглядываясь. — Да нормальный он, — вздохнула тогда Пироника, чуть больше, чем просто арендодатель, но меньше, чем подруга. Она открытая и яркая, улыбается оскалами и волосы убила яркой краской настолько, что они стали даже на вид соломенными и сухими — вот-вот сгорят. Она постучала по столу задумчиво длинными ногтями и вздохнула. — Ты просто присмотри за ним немного, ладно? Ну, сами разберётесь. Если что — звони. И это не звучало предостережением. Не было "у нас тут был повешенный и, возможно, призраки водятся". Не было "не пугайся, если увидишь в ванной паука. Никак вывести не можем". Не было "иногда в дверь может соседка долбиться, но ты не открывай. Старая сука думает, что у нас тут чуть ли не притон". Это звучало как правильный ответ, законченная недельная работа, приготовленный ужин точно по рецепту, долгожданное возвращение домой. Звучало зелёным и галочкой, лёгким кивком и тихим одобрением: всё стерильно и правильно, безопасности так много, что в ней можно утонуть. Форд плохо помнит их знакомство, оно не стало Началом или спусковым крючком. Билл просто кивнул и казался обычным — таким же серым и недалёким, как все остальные. Исчез в своей комнате на втором этаже почти сразу же, будто не любящий чужих кот. У него тогда даже пирсинг был снят, и одежда более чем растянутая и домашняя, заношенная почти до дыр и стёртостей. Такой же, как и все, лишь немного как будто интровертный и Пайнс ошибся, думая: может, сдружатся. Тем же вечером на общую просторную кухню выманил запах гари. Форд разбирал свои вещи, старательно расставляя книги, развешивая карту города и пытаясь вместить невместимую кучу бумаг в стол. Перемыл весь пол, перетёр всю пыль — спина противно ныла, а руки отдавались болью при сжатии, но чистота помещения того стоила. Тогда он нахмурился, потому что дыма было подозрительно много, чтобы можно было списать на сигаретный. — Да ёбан бобан, — забавно и слишком расслаблено выругался Билл, сжимая меж зубов сигарету, одной рукой набирая воду, а другой придерживая горящее нечто на сковороде. Это было не в первый раз — сразу понял Форд, помогая тушить огонь. Сайфер цикнул, как будто тот помешал чему-то. — Не обжёгся? — уточнил Форд больше ради приличия. Застыл взглядом на вычерченной, выделенной из-за расслабленно-сгорбленной спины ключице. Захотел положить руку на плечо, успокоить как-то, преободить, но пальцы только дёрнулись неловко, неуверенно. Билл покачал головой отрицательно, сплюнул сигарету в раковину, вытер рот тыльной стороной кулака. — Давай пиццу напополам? — и уже ушёл за телефоном, чтобы заказать, как будто это был не настоящий вопрос, а так, муляж. Форд, оставшийся наедине со сложной задачей соскрести уголь с посуды, сморщился, услышав звонкий голос Билла, который решил, что ананасы в пицце — это не откровенная отрава. Пайнс не собирался ни убрать за Биллом срач, ни тем более платить за пиццу, но по какой-то причине часом позже благородно отдал полную сумму, аккуратно поставив чистую сковороду на сушилку. Сайфер, как узнал Форд после войны с тем, чтобы вытащить фрукты из своего куска пиццы, блоггер. Косплеер. И ещё много чего сверху — музыка, танцы, вязание, вышивание крестиком, ноликом, Симкой..закончивший школу на одни A+, но при этом не поступивший никуда дальше. Сбежавший из дома от строгих родителей, первое время потерянный, но в конце концов найденный в разных местах необъятной планеты. Билл говорит, говорит и говорит. Глазами стреляет, далеко не в смысле флирта — прибивает к дивану, вынуждая сглотнуть вязкую слюну. Бах-бах-бах — и каждый факт опережает другой, и каждый ввинчивается в плоть. Разбрасывает осколки по органам так, что ни одному хирургу не достать. Настоящее минное поле. Настоящая бомба. И Форд оторвал чеку, считая секунды до конфетти из своих органов. — Они думают я псих, — говорит Билл в какой-то из вечеров, больно пихаясь ногой, чтобы привлечь внимание. Как будто по-другому не может. Ну не дурак ли? Они таскаются пол дня возле телевизора, лениво перекидываясь шутками и игривыми дружескими боями. Диван скрипит, когда тело само собой напрягается от серьёзного разговора — слишком резко, слишком быстро, он не готов. В глазах Сайфера прямоугольником горит свет передачи, не смотрит даже. Пайнс не понимает как точно к этому относиться, брови хмурит. Шестерёнки в голове трещат и шипят, посылая сигнал о перенагрузке. — Хорошо. — неровно и обрывчато. А что ещё можно сказать? Что ещё принято говорить в таких случаях? Форд не самый эмпатичный человек, увы. Тоже переводит взгляд на экран, хотя почему-то не хочется. Застыть бы на чужой коже воздухом, ещё лучше — прильнуть губами, попробовать на вкус и цвет. Смущение с опозданием окрашивает щёки. О чём он думает? Это его сосед, прости Господи. — Не боишься? — и резко смотрит в упор, как коллекционер на Аполлон Амосова или Парусник Маака. Каждой секундой гвоздём в тельце. Какая жестокость, какой профессионализм! — А должен? — попытка разрядить обстановку, но по ощущениям проще обезвредить бомбу по самоучителю. — Я иногда хуйню творю. Если таблетки не пить. — Значит пей, — как-то неловко берёт чужую руку в свою и Билл на рефлексе отодвигается, но не полностью — просто импульс. Вскрикивает как-то странно и Форд пялиться непонимающе, переводит взгляд на сцепленные руки и понимает: блять. — Нихуя, это болезнь какая-то? Прикол, — тянет последнее слово, а в зрачках чертята начинают плясать танго. Аккуратно трёт лишний, шестой палец, почти щекотно. — Блин, как я раньше не заметил. На обеих так? Классно выглядит. Пойдём накрашу? Вообще крутец будет, отвечаю. — Нет. Это ничего. Я пойду. — забывает о попкорне на коленях, он падает, сыплется на ковёр и грохот режет уши как раскат грома. Неловко наклоняется, беря в руки упавшую миску и цепляя разбухшие зёрна в карамели назад. Не хочет смотреть на Сайфера, поэтому не замечает, как тот сползает следом на пол, собирая горсть сладости в руку, чтобы после затолкать в рот. — Билл! — Да фто опфять я? — Дурак? Вып, — затыкается, заминается на полу-слове, когда в лицо летит попкорн. Вскидывает бровь, хотя внутри тает. Точёные издёвками на протяжении всей жизни кандалы с грохотом падают. Пихает в ответ в бок и вечер плавиться под искрами смеха. Они валяться на пол и долго-долго играют в драку, ради кожи, горящей от прикосновений, тепла и чужих улыбок в ключицу, в шею, в руку — фу, не облизывай, мерзость. Скажи спасибо что не укусил. Если бы Форду дали возможность застыть в каком-то моменте своей жизни, это был бы он. Или нет? Память трещит по швам, когда слишком много думаешь, слишком долго отбываешь срок в самой жестокой тюрьме во Вселенной — собственной черепушке. Вечер пролетает мягко, вечер пролетает никак. Форд ловит в зеркале свою улыбку и впервые думает: может, всё не так плохо. Замереть где-то, где не нужно каждую секунду подвергать свою жизнь опасности, ради науки и, в первую очередь, самого себя. Может, стоит перестать давить тех потайных котят-мыслят в закромах извилистых мозгов. Склизких, мерзких — Билл один раз приготовил что-то такое. Куски мяса, подгоревшие в уголь с одной стороны и совершенно сырые с другой, но Форд старательно съел, запивая как можно больше, не воду даже, а чужой взгляд, полный гордости. Это приятно. Билл, как будто недостающая часть пазла из трёх тысяч схожих, встаёт на нужное место идеально. Заполняет собой всё, что можно, и что нельзя — тоже, но кого Форд обманывает? Зачем? Стоит перед судьёй — белые кудри, тяжёлый взгляд — тупит глаза в пол, кусает губы. Зачем, зачем, зачем? — Чё? — фыркает Билл, бросая взгляд через грязное зеркало. И сразу убирает. Оттягивает пальцами веко и с нажимом прокрашивая слизистую чёрным карандашом, небрежно тушует безымянным. Ему идёт — вертится на языке, щиплет его. Форд молчит, почти смиренно, смирительно-рубашкаво. В ванной пахнет растениями, ванна состоит из растений — почти на пятьдесят процентов. Непозволительно тёмная, она усеяна алое и бергонией. Фикусом и мятой. Колючим и гладким. Билл их убивает который месяц, поливает только по праздникам, а они цветут, и пахнут, и темнеют своей зелёностью на всём стирильно-белом. Чтобы занять руки, он берёт старую пластиковую бутылку с пола и наклоняется к раковине и...так получается, просто совершенно случайным образом, что их плечи соприкасаются и Билл хмурится, ткнув локтём под чужое ребро, потому что, ну куда лезешь, а? Пайнс убирает руку, как ошпаренный и замирает потому что — что — Сайфер стягивает свои домашние штаны. — Ты в порядке? Зачем, — запинается, в горло так и скользит смущение. Склизкое, улиточное смущение. Отвратительно. Оно же и кусает щёки, вынуждая залиться румянцем. Но на его месте любой бы смутился, так ведь? Так? Билл вскидывает бровь и берёт с края ванны юбку. А. Окей. Форд приглядывается и запоздало понимает, что он даже стрелки нарисовал — тонкие, острые, кошачьи. Закусывает губу, вжавшись в дверь спиной. Ему бы выйти отсюда, от греха подальше. Выйти из дома, из города, из страны. Исчезнуть, растровиться, чтобы в последний момент растаять воздухом на кончике чужого носа, аккуратного, будто бы вылепленного из глины. — На кого косплей? — тупит взгляд под шуршание одежды. Это слово он узнал от Билла, а после о его аккаунте в тик токе и миллионе подписчиков, и рекламе, которая его содержит. По крайней мере покрывает счета за выписанные таблетки. Мелкие и круглые, Форд с недавнего времени стал лично следить за тем, чтобы их принимали. По-дружески, разумеется, это же просто помощь, она никому не чужда. — Не знаю. Просто, — как-то слишком сухо бросает и, прищурив глаза, подходит ближе. От него даже пахнет слаще, нежнее, но Форд знает что это не более чем обман мозга и сигарета с кнопкой. — Слушай... — М? — Я бы тебе нравился, если бы был девушкой? — шепотом. Боже. Форд таращиться, замерев, как кролик перед змеёй. Как скот — поняв, что их везут на убой. Смерть и кишки, и кровь на полу, а потом вознесение, после секунды мучения, но это потом, а пока — вихрь в желудке, сминающий все органы в кашу. — В смысле? — Не знаю, — но не отшучивается. И целует. Просто берёт и целует. Касается с осторожностью сапёра, медленно, аккуратно, будто бы чужое тело фарфоровое. Мажет языком по губам, но обрывая всё сразу. Вырывая. Пайнс чувствует себя сиротой, когда Билл открывает дверь и, нырнув под его рукой, уходит. Оставляя что-то внутри, там, под клеткой рёбер. Стуком по косточкам, шумом в ушах. Аритмией и тиннитусом. Они об этом не говорят. Они об этом молчат — и Форд воспринимает это куда громче ссор и крика. Непонимание съедает внутренности, гложет по ночам до костей, до полосок нервов. Жжёт, выжигает, вырывает и пахнет гарью. Пахнет палью, такой фальшивой, лживой, поддельной, что тонешь в этом запахе и задыхаешься, задыхаешься, задыхаешься. Хочется что-то сломать или починить что-то уже сломанное. Сделать хоть что-то или выбрать более простое, как в компьютере, нажать на стрелочку, чтобы отменить свои последние действия, стереть их, будто бы и не было. Билл молчит. Билл ведёт себя как обычно, но больше нет невольных касаний и громкого смеха, больше нет фильмов по вечерам и хитрых прищуров глаз. Эти глаза, ох, эти глаза, больше не смотрят на него даже. Это убивает почти физически. Ранит. Форд чувствует будто у него отрубили руку и, истекая кровью, он пытается влить её назад. Хоть как-то, хоть что-то. Не хочет развивать эти мысли, позволять им прорастать, стать правдой. Курит чуть больше положенного и в коридоре горит свет, но Билла нет дома, его стало часто не бывать. Форду плевать, правда. Или он уверяет себя в этом? На телефоне пищит напоминание — нужно пить таблетки, но чужая комната пуста. — Что это? — выходит устало, выловив его через неделю. Замирает на пороге. Билл сидит в кругу из соли и красных свечей. На теле что-то чёрное, обтягивающее, в каких-то местах блестящее и латексное, звенящее и шуршащее, украшающее, как мишура — ёлку. Пайнс видел его комнату только урывками, поэтому позволяет себе осмотреться: куча постеров, незаправленная кровать и сваленные повсюду вещи. Хаоса так много, так резко, что рябит в глазах. Или это от всплеска эмоций? — Уйди, я снимаю, — указывает головой на телефон, вздыхая. Ведёт плечом. Ему некомфортно? Форд чувствует, как злость вскипает в венах. — Нужно поговорить. — Кому? — ..Что? — слова доходят с опозданием, опознанием. Это труп? О, да. Мертвее некуда, но можете потыкать палкой ради разнообразия. Может, оживёт? Взгляд Билла красивый, но непривычно-холодный. Морозный. В нём зима под тридцать, толстая куртка и хруст снега. В нём метель колкая в лицо и под капюшон. — Я не хочу говорить. — А я хочу. Билл, пожалуйста, — подходит ближе и Сайфер, ох, он отодвигается. — Что не так? — Тебя трясёт как ненормального, правда, выйди успокойся. Форд делает неровный вдох. Что-то внутри боязливо сжимается. Что-то на подобии сердца. Ему бы правда выйти, исчезнуть, позволить мыслям уплыть и больше никогда не думать об этом. С каких пор у него такая больная привязанность? Это более чем ненормально. Красный флаг, ограждение, колючая проволока, удар током, разрядом по телу с головы до пят и обратно, молнией и громом по венам. "Ему бы" — но ноги не движутся. Он застрял где-то между реальностью и тем, другим миром, где Билла нет. Возвращаться туда страшно, как прыгнуть в бездну. Сайфер первый, кто принял его, и всё закончится вот так? Как? Как он может это просто взять и оставить, отпустить? — Я..я спокоен. Просто..то, что ты сделал... — Я не сделал ничего. Забудь, — хмуриться забитым животным, кошкой в клетке со львом. Форд может понять, принять каждую его эмоцию, как таблетки по утрам — должное, обязательное. Необходимое. Билл напуган, он ненавидит это чувство, ненавидит то, что ему даже в теории может кто-то нравится. Чувство безысходности захватывает дух, выкачивает весь воздух, оставляя в открытом космосе, среди звёзд и метеоритов. Среди тьмы и прожигающей лёгкие смерти. — Пожалуйста, — легко и глупо срывается с губ. Жалко. — А знаешь что? Давай, — резко встаёт и свечи тушатся, оставляя после себя серый глухой дым. Всё так резко, так дёргано, так неправильно. Форд хочет сказать нет, но Билл смотрит на него. Как раньше — прямо в душу, выжигая её. Хочет сказать нет, но чужие руки — родные, родные руки — пихают на кровать, которая, на самом деле, больше состоит из груды вещей. Вскоре к ним прибавляются вещи Пайнса. Сайфер смотрит прямо, агрессивно, давяще. Опуская всё ниже и ниже и ниже. Тяжело дышать или двигаться и Форд точно что-то говорит, старается не касаться, чтобы не спугнуть не сделать хуже, но Билл его затыкает, закатывая глаза. Лезет ниже, на пол, на колени. Трёт руками по бёдрам и тепло током бежит по нервам, стрессом по венам. — Не двигайся. Тело дрожит и реагирует и в груди замирает мерзкое, склизкое. Нет. Остановись. Сайфер проводит языком по животу, мокро и мягко, почти нежно. Тут же кусает. Хватит. Стягивает остатки одежды и Форд бы всё отдал за то, чтобы выйти наружу, вывернуть сознание наизнанку. Обои блеклые, с цветами и ласковыми узорами. В каких-то местах изрисованы чём-то типа маркера или цветных ручек. Билл дышит тяжело, сжимает руку на стволе, почти больно, почти грубо, на сухую. Не надо. Потолок серый. На нём паутина. Ветхая и пыльная, она покачивается и насмехается над положением Пайнса. Он молчит. Реакция появляется незамедлительно и Форд прячет смущение, отвернувшись. Закрыв глаза. Думает: Билл его за это не простит. Он сам себя не простит. Думает: Нет. Хватит. Не нужно. Отпусти. Пожалуйста. Не так. Не хочу. Думает: успокойся, это Билл. Рот мягкий, обволакивающий. Как желе или очень нежный торт с кремом, Сайфер иногда приносил такие домой. Ел половину от своего куска, а потом руками лепил что-то странное и это было мерзотно и забавно одновременно. Форд тогда подумал, что это так необычно, что у Билла нет чувства отвращения. Сейчас он думает: не надо. Хватит. Сейчас — смотрит на обои и они смотрят в ответ. О чём они думают? Бред, какой же бред. Сайфер давится, но берёт глубже, до гланд и задыхается, и звучит так, будто сейчас блеванёт и это в лучшем случае терпимо, что говорить о сексуальности. Задевает зубами, мычит, пытается помочь рукой, царапает другой бедро от досады. О чём он думает? Хватит. Хватит. Хватит— Там, где поцарапано отдаёт пёклым жаром. Выводит круги на коленке. Форд считает их. В животе наконец-то что-то скручивается, свенчивается щекотным и тянущим, как струна. Чистые рефлексы. Пайнс поднимает взгляд, приподнявшись; зависает. У Билла лоб вспотел, поэтому, когда он убрал с лица волосы, они остались зачёсаны, открывая вид на всё то, что стыдно было бы показать на любом сайте для взрослых. Такое не показывают. Такое отпечатывается в памяти, на той стороне век, чтобы в прикрывании вспыхивать, чтобы потом вспыхнули щёки и это было бы так странно, смущённо улыбаться ни с того, ни с сего. Желать стать как можно меньше от стыда или страха, червячкового смущения, большого и розового, как плюшевые медведи. Билл успевает отстраниться и закрыть глаза, когда сперма попадает на лицо. Морщиться, вытирая сначала ладонью на автомате. Форд хочет сделать хоть что-то, тянет руки, но их отбрасывают. Почему? — Теперь отъебёшься? Это то, чё ты хотел? — вырывает страницу из исписанной тетради, вытирает лицо. Стоит спиной. Выходит. Дверь закрывается бесшумно, по ощущениям разбивая, разрушая всё самое ценное. Хочется кричать.

***

— Билл съехал утром, а почему ты спрашиваешь? Я думала, вы договорились. Ещё и хлам свой оставил. Вот куда мне его теперь, скажи, а? Может, вернётся. Напиши ему, мне не отвечает и звонки не берёт. Чудик. Кстати...— палец нажимает отклонить вызов. Помедлив, тапает на яркую иконку мессенджера. Найти нужный диалог не трудно — он единственный закреплён. "Нет." Редактирует: "Нет, не то." Смотрит на был(а) в сети недавно несколько минут, зажимает сообщение. Вы уверены, что хотите удалить это сообщение?