Я нарисую тебя и сожгу этот рисунок

      Зал суда был переполнен. Журналисты жадно хватали каждый момент, камеры вспыхивали, словно вспышки молний, а гул толпы заглушал собственные мысли.              Натаниэль сидел на первом ряду, чуть сгорбившись, словно хотел спрятаться от всех этих глаз. Его ногти впивались в ладони, и он не мог сказать, почему это делал: чтобы не дрожать или чтобы хоть что-то почувствовать. По бокам от него сидели его постоянные спутники — Кевин Дэй и Жан Моро, которые за время всего заседания не проронили ни слова и во все глаза смотрели на происходящее перед ними, лишь изредка кидая обеспокоенные или вопросительные взгляды друг на друга и на Натаниэля.       Временами сознание Натаниэля погружалось в странный белый шум, мягкий и успокаивающий, напоминающий звуки прибоя на рассвете. Он словно шептал: «Ад, в котором ты жил столько лет, скоро закончится, осталось лишь немного потерпеть». И почему-то голос этот был созвучен с голосом матери: не той его версии, что была сейчас — с нотками сумасшествия и нервозности, — а как в детстве, когда отец возвращался с неудавшейся сделки с плохим настроением и кричал за закрытыми дверьми, а она убаюкивала его. Он до сих пор скучал по ней тогдашней, ласковой и любящей.       Но иллюзорная тишина разрушалась под внезапными вспышками камер, беспорядочно мерцающих то здесь, то там, и от движения людей, снующих по залу. Их было так много, что воздух казался тяжёлым и влажным, словно его не хватало — хотелось развязать этот тугой галстук и вдохнуть уже полной грудью. А выглаженная, тесная одежда давила на кожу, вызывая непреодолимое желание избавиться от неё.       Голова закружилась, а в желудке поднялась неприятная тошнота. Он хотел выблевать весь завтрак, словно это могло облегчить его гнетущее состояние. Как долго он здесь уже сидел? Час? Три? Больше? Поток свидетелей и бесконечный шум давно сбили его со счёта.       В этот самый момент в центре зала окружного суда округа Мэрилэнд стоял его отец, Натан Веснински. Высокий, с военной осанкой, он не потерял ни капли своей уверенности, несмотря на тяжёлые обвинения и взгляды десятков репортеров и камер, пристально следивших за каждым его движением. Его медные волосы, отливающие рыжим огнём, были аккуратно уложены, а глаза, ледяные и угрожающие, казались бездной, в которой можно было утонуть. Голубые, словно каменные озёра, они сверкали с опасной яростью, и этот взгляд, с каждым разом становившийся всё более хищным, не оставлял сомнений: он был зверем, привыкшим к власти и боли. Хищный оскал, как напоминание о тирании, был почти незаметен на его лице, но те, кто знал его, называли его «Рыжий бес» — ведь даже здесь, в зале суда, он не терял своего контроля, как будто стоял не перед судом, а на очередной сделке, где все пути вели только к его победе.       Судья поднял молоток. «Приговор оглашается», — голос был безжалостен, как холодный ветер.       — Натан Веснински, вы признаны виновным в отмывании денег, организации незаконной торговли людьми и подстрекательстве к насилию. Суд приговаривает вас к двадцати пяти годам лишения свободы без права на досрочное освобождение.       Взрыв эмоций прокатился по залу, словно ударная волна, и шокированные корреспонденты поспешно делали заметки: одни разражались негодующими возгласами, другие обсуждали, почему не дали пожизненное. Сквозь этот хаос прорезался плач родственников пострадавших, звучали истеричные крики о несправедливости. Натаниэль почувствовал, как сердце мгновенно сбилось с ритма, будто споткнулось, прежде чем загнанно удариться о рёбра. Двадцать пять лет. Цифра отдалась в сознании тяжелым эхом, словно гул колокола в пустом соборе, накатываясь волной осознания и оседая холодным грузом где-то в глубине груди.       Охранники подступили к его отцу. Тот не сопротивлялся. Напротив, он повернул голову к толпе, ища кого-то взглядом. Когда его глаза встретились с глазами сына, у Ната по спине пробежал холод. Это был не взгляд сломленного человека. Нет, в его глазах читалась лишь временная уступка, как у хищника, затаившегося в высокой траве. На мгновение его левая бровь слегка приподнялась, оскал сменился тёплой, даже чересчур дружелюбной улыбкой, а затем он быстро подмигнул Натаниэлю. Со стороны это могло выглядеть как последний тёплый жест отца перед заключением, но только его семья знала, что за маской доброжелательности Натан чаще всего скрывал ярость, способную сжечь всё вокруг дотла. Все эти жесты будто говорили: «Беги, сучоныш. Беги, если думаешь, что сможешь от меня убежать. Но даже за решёткой я тебя найду и достану. Я выверну тебя наизнанку, найду все слабые места и сломаю так, что ты сам приползёшь обратно и будешь молить взять тебя назад». Натаниэль чувствовал, что эта битва им уже была проиграна, настолько, что все вокруг казалось бессмысленным, блеклым, пустым…       Когда отца увели, Натаниэль не сразу осознал, что всё закончилось. Шёпот в зале быстро сменился гулкими разговорами, журналисты оживились, приготовившись к написанию своих громких статей. Он даже не сомневался, что к вечеру первые полосы газет будут пестрить заголовками вроде: «25 лет — слишком мягкий приговор для Натана Веснински?», «Как глава Vesninski Enterprises столько лет избегал правосудия?» или «Какие ещё преступления скрывала легендарная юридическая фирма Веснински?».       — Эй, Нат, ты в порядке? — голос Жана вырвал его из оцепенения. Натаниэль повернул голову к другу и еле заметно кивнул. Жан, как всегда, выглядел расслабленно, но в его серых глазах читалось беспокойство. — Это было действительно ужасно, ты мне не рассказывал и половины того, что творил твой отец. Этот аморальный ублюдок получил слишком малый срок для той херни, что он творил. Putain de merde! — последнюю фразу Жан выплюнул с сильным отвращением, его челюсть напряглась, и желваки заходили ходуном, сдерживая клокотавшую ярость.       Пока Жан с ненавистью смотрел на место, где несколько минут назад стоял Натан Веснински, слева заерзал Кевин. Его бледное лицо выражало обеспокоенность и панику. Большую часть заседания он сидел молча, вперив свой взгляд в пол, понурив плечи, а когда Натан отвечал, то в шоке поднимал взгляд и еще сильнее горбился. Нат наклонил голову набок, рассматривая товарища, а тот взглянул в ответ и нервно дернул левым плечом.       — Что теперь? — спросил Жан. Нат перевел свой рассеянный взгляд от Кевина на него, а после, потирая переносицу, на несколько секунд закрыл глаза, после чего встал.       Натаниэль не ответил. Он просто вышел из зала, не обратив внимания на кричащих репортёров, следовавших за ним по пятам, и ослепительные вспышки камер, желающих заснять вид сына нашумевшего балтиморского бизнесмена и взять у него интервью. Шквал голосов посыпался на него, как только он вышел из зала заседания.       — Натаниэль, постойте, что вы думаете о деятельности своего отца?       — Натаниэль, почему вы не свидетельствовали против Натана?       — Натаниэль, был ли замешан кто-то еще в деле вашего отца?       — Натаниэль, где находится ваша мать и почему она не присутствовала на заседании?       Последний вопрос вызвал болезненную гримасу на лице Натаниэля, и он в раздражении цокнул. Оставалось лишь гадать, почему столь резонансное дело не было проведено за закрытыми дверями и без предварительного оповещения, чтобы избежать всей этой шумихи. Нат кинул быстрый взгляд на парней и нервно проговорил:       — Давайте быстрее уберемся отсюда, иначе кто-нибудь явно пострадает, — он еще раз зло посмотрел на преследовавших их репортеров, резко повернулся на пятках и пошел быстрым шагом к выходу. Нат не оглядывался, он знал, что Жан и Кевин, как вечные тени, не покидающие его уже несколько лет, последуют за ним. Он чувствовал, что его тыл защищен этими высокими, как каменные стены, парнями, непоколебимыми и верными.       Выйдя из окружного суда Мэриленда, Натаниэль защурился из-за смены освещения. Они шли достаточно быстро, заворачивая в узкие улочки, чтобы скрыться от папарацци, и только тогда, когда сзади не осталось хвоста, смогли взять паузу, чтобы передохнуть. Пасмурный ноябрь принес с собой неприятно пронизывающий ветер, и даже когда термометр показывал 15 градусов, все равно приходилось усиленно кутаться в кашемировое пальто. Осенний ветер хлестал по лицу, срывал листья с деревьев и приносил с соседних улиц пряный запах кофе и корицы. Проверив часы, Натаниэль понял, что заседание длилось девять часов, а он так ничего и не ел после утренней глазуньи с беконом. От запаха выпечки и кофе скрутило живот. Натаниэль закрыл глаза, вдохнув холодный воздух, приведя мысли в порядок. На несколько секунд он почувствовал, как они замедлились, но потом осознание обрушилось с новой силой.       «Ты сам за себя», — прогремело у него в голове.              Теперь слова отца, которые он повторял каждый раз, когда сын сильнее и сильнее разочаровывал его, звучали с иным смыслом. Придется на что-то жить, как-то справляться с болезнью матери и продолжать учебу в колледже. Колледж, черт… Натаниэль хотел бы поскорее бросить это дело, тем более теперь, когда от него не было никакого смысла, ведь старое соглашение с отцом можно считать расторгнутым. Он задумался о том, что делать дальше и каким образом зарабатывать на пропитание, ведь после заседания все счета и активы отца заблокируют, а оставшиеся запасы денег Мэри уже давно подходили к концу. «Может всё-таки попросить помощи у Стюарта?» — пронеслось в голове у Натаниэля, но он тут же отбросил эту мысль, так как не настолько уж сложное сейчас положение, чтобы беспокоить дядю.       Блуждающий водоворот мыслей зацепился за воспоминание о тяжелом состоянии матери. Гнев заклокотал внутри от воспоминаний того, что с ней творилось тогда, на острове, каким он был беспомощным вокруг бесчисленного количества врагов…       Натаниэль нервно сглотнул и с еще большим остервенением втянул в себя воздух. Паника была совсем близко, но нет, сейчас он не мог позволить ей овладеть им. Спокойствие… Он мотнул головой, будто отгоняя весь тот ужас полугодовалой давности. Все уже закончилось, говорил он себе, а этот подонок за решеткой. Будет гнить там как минимум 25 лет. Мысли о том, что эта сволочь могла выйти на свободу, пугала, приводила в ужас, но и с тем вызывала кипящую, знойную ярость. Скрежет его собственных зубов позволил немного отвлечься. Он и не осознавал, что это вошло в привычку. Ему срочно нужно покурить, иначе без этого он не сможет прожить этот день.       Сигарета, которую он вытащил из кармана, слегка дрожала в пальцах. Он затянулся, чувствуя, как дым обжигает лёгкие и дает то никотиновое удовлетворение, которого он жаждал последние часы. Задержав дым на несколько секунд, Нат выдохнул и посмотрел на пасмурное небо.       Жан и Кевин, которые все это время шли следом, сейчас держались на расстоянии, давая нужное в этот момент пространство. Они уже были в парке, полном народу, и сейчас могли не бояться внезапной встречи с прессой. Кевин, наконец, не выдержал и заговорил спустя долгое время молчания.       — Как думаешь, они будут охотиться за тобой? — его голос был тихим, почти шепчущим.       Кевин, как и Нат, прекрасно знали, о ком шла речь и кто конкретно будет его преследовать. Кто-то думал, что он должен был возглавить преступную империю, оставшуюся после отца, другие же подозревали в предательстве, считая, что это Нат натравил своего драгоценного дядюшку на Натана. Но были и другие, те, кто ненавидел Веснински за отнятые жизни или загубленную карьеру, готовые безукоризненно мстить всей его семье.       Натаниэль бросил на Кевина взгляд, полный усталости.       — Я в этом не сомневаюсь. Я уже привык, — после этой фразы он неосознанно сжал ногтями левую ключицу. — Но об этом мы будем переживать позже, я не могу вечно убегать, прошлое в любом случае настигнет, — Натаниэль устало вздохнул и невесело хмыкнул, — а сейчас я дико голоден, пора отпраздновать нашу маленькую победу. Я думаю, мы заслужили пару горячих стейков, не правда ли?       Кевин при этих словах скривился, будто сказанное причинило ему неимоверные физические страдания, побуждая к рвотным позывам. Жан закатил на это глаза и ехидно толкнул Кевина в плечо, развернув в нужное направление.       — Да ладно тебе, королева драмы, от одного стейка твое тело никак не пострадает, давай, шевели булками. Я знаю недалеко отсюда хороший ресторанчик, моя mère как-то приезжала в гости и говорила, что горячий итальянец там подает вкусную еду.       — О боже, Жан, неужели твоя мама настолько хорошо разбирается в итальянской кухне? — Кевин хмыкнул и изобразил жест, будто посыпает солью только что приготовленное блюдо.       Обстановка понемногу разряжалась, а Натаниэль, следя за взаимодействием парней, мягко улыбнулся, он почувствовал, как все тело расслабилось и стало спокойнее.       — Хэй, Нат! Ты не собираешься бросать колледж?       — Пока не знаю, мне нужно обсудить это с дядей. Стюарт до сих пор настаивает на том, что нам небезопасно оставаться здесь. Он предлагал перевести нас с мамой в Лондон, но ее состояние последнее время ухудшается…       — У тебя выходят замечательные картины, у тебя талант! Ты не имеешь права бросать это дело, — каждый раз, когда разговор заходил об этом, Кевин становился сам не свой. Обычно он был тихим и молчаливым, но только не тогда, когда дело касалось картин.       По своей природе Кевин был труслив и не умел за себя постоять, несмотря на внушительный рост, значительно превосходивший Ната. Именно из-за него Натаниэль и Жан не раз получали нагоняи в колледже. Добродушный и безобидный по натуре, из-за своей прямолинейности он каким-то невероятным образом постоянно умудрялся влипать в неприятности, за которые неизменно приходилось отвечать другим.       Они свернули в уютный район, где улица была усеяна кафе и ресторанами на любой вкус — от столиков под открытым небом до уютных заведений. Погода ещё не располагала к уличным посиделкам, поэтому они решили зайти внутрь и последовали за Жаном в «Brendali Italian Ristorante».       Ресторан встретил их теплой и непринужденной атмосферой, словно они пришли на ужин к итальянской маме. Зеленые клетчатые скатерти, мягкий приглушенный свет и официант в национальной одежде, сновавший между столиками, — всё это сразу бросилось в глаза Нату, как только он переступил порог.       Едва они уселись за столик, как около них буквально материализовался молодой парень с меню. На вид ему было не больше девятнадцати: светлые вьющиеся волосы, собранные в хвост, и яркие зеленые глаза выдавали в нём явно не итальянца. Он вежливо поклонился, пробормотал что-то вроде: «Как будете готовы, дайте знать, и я приму ваш заказ» — и так же быстро исчез, как и появился.       Открыв меню, Натаниэль с легким удивлением скользнул взглядом по страницам, заполненным бесконечным разнообразием пицц и паст. Столько теста в одном месте он не видел уже давно. Мельком пробежавшись по названиям, он невольно вспомнил один из редких моментов, когда еда действительно запомнилась ему надолго.       Это было несколько лет назад. Отец взял его с собой в Сан-Миниато, где налаживал связи с итальянскими мафиози. Он хотел показать сыну, как нужно себя вести в таких кругах, как держать спину, как смотреть собеседнику в глаза, как молчать в нужный момент и говорить ровно столько, сколько требуется. Перед этой поездкой Лола буквально гоняла его по итальянскому языку, и Натаниэль никогда не забудет ее уроки. Особенно то, как она потом отыгрывалась на нем за каждую ошибку в произношении.       Тогда тоже был ноябрь, и Италия жила в ритме фестиваля белых трюфелей. Пахло осенней сыростью, мокрыми листьями, вином и дорогими специями. Они ужинали в маленьком семейном ресторане, где владельцы знали его отца по имени. Натаниэль помнил, как перед ним поставили дымящуюся блюдо-нежную пасту ручной работы, обильно усыпанную тонкими, почти прозрачными ломтиками свежего белого трюфеля. Густой, землистый аромат заполнил всё пространство вокруг, и от одного вдоха голова пошла кругом. Он помнил, как осторожно поднес вилку ко рту, как вкус ударил по рецепторам — насыщенный, глубокий, почти гипнотический. Тогда он еще не знал, что трюфели можно сравнить с секретами, чем они темнее и глубже зарыты, тем дороже ценятся.       Воспоминания вспыхнули резко, и его желудок тут же отозвался урчанием, вырвав его из прошлого.       — Да Господи Боже, Кевин. Вот смотри, на двух последних страницах есть салаты и вегетарианские блюда. Ну, ей-богу, задолбал скулить!       — Ладно, я понял, спасибо! Можно было и не взрываться, как ядерная боеголовка, от моих слов.       — О, так ты теперь еще и физик-ядерщик в придачу, как много талантов в одном человеке!       — Заткнись уже и зови официанта! Нат, ты выбрал себе еду?       Натаниэль наблюдал за взаимодействием двух своих самых близких людей и неосознанно тепло улыбался.       — Ты посмотри на него, он опять завис!       — Не трогай его, он за сегодня многое пережил, ему стоит отдохнуть от всего, включая твой бубнеж по поводу и без.       Жан посмотрел в сторону официанта и легонько кивнул тому, когда поймал его взгляд. Молодой не-итальянец снова быстро телепортировался к их столику.       — Добрый день, меня зовут Маттео, и на сегодняшний день я буду вашим официантом. Я вас внимательно слушаю, вы выбрали блюда?       Жан, как настоящий гурман и любитель кулинарных экспериментов, заказал себе самые классические итальянские блюда: ароматный минестроне и нежное ризотто, а на десерт выбрал сливочную панна-котту. Кевин, вечно одержимый правильным питанием и страстью к травяным настоям, ограничился салатом, но Жан, искусный манипулятор, уломал его попробовать тирамису, пообещав, что после ужина они устроят пробежку, чтобы сжечь лишние калории.       Когда очередь дошла до Натаниэля, он чуть склонил голову набок, задумчиво скользнул взглядом по меню и, подняв глаза на официанта, спросил:       — Подскажите, сейчас ведь проходит фестиваль белых трюфелей? Мне хотелось бы что-нибудь из них. Что можете порекомендовать?       До этого держащийся подчеркнуто вежливо официант вдруг заметно оживился, а в его глазах вспыхнул неподдельный интерес.       — Оу! Вы настолько хорошо осведомлены о наших традициях? — юноша чуть подался вперед, его профессионально отработанная улыбка стала искренней. — Я сам не чистокровный итальянец, мать у меня из России, а отец — итальянец, но, к сожалению, мне достались только материнские гены…       Он тараторил быстро, с азартом, и лишь сейчас Натаниэль заметил знакомый южно-итальянский акцент. Именно за него он не раз получал от Лолы, когда путался в произношении.       — Да, всё верно, сейчас в моем родном городе проходит фестиваль, но в меню у нас, к сожалению, таких блюд нет… Хотя… — официант замешкался, повернулся в сторону кухни и, быстро приняв решение, добавил: — Я уточню у шефа, возможно, он сможет что-то приготовить. Секунду, я мигом!       Он почти бегом скрылся в дверях, а Жан и Кевин, переглянувшись, с интересом посмотрели на Натаниэля.       — Вот ведь, стоило всего-то спросить про праздник, а он вон как засветился, — протянул Кевин, покачав головой.       Жан усмехнулся:       — Нат, ты просто чудо! Если умеешь так очаровывать людей, может быть нам и скидочку получится выбить с твоим-то милым личиком.       — Не понимаю, о чем ты, — Нат непринуждённо закатил глаза и еще раз посмотрел в меню, выбирая себе десерт. Выбрав, он закрыл его и отложил в сторону.       Как только он это сделал, рядом появился официант с порозовевшими щеками. Он явно был взволнован и хотел как-то угодить понравившемуся посетителю.       — Я уточнил у шефа, для одного блюда все же есть ингредиенты, — он немного замялся, прочистил горло и гордо поднял подбородок, а потом как на духу выпалил: — Позвольте предложить вам изысканное карпаччо с трюфелями, блюдо, в котором тонкий баланс вкусов превращает каждый кусочек в гастрономическое наслаждение. В нем используется нежная говяжья вырезка в виде тончайших слайсов, чтобы она буквально таяла во рту. Листья свежей рукколы и сердцевина салата романо добавляют блюду легкость и приятную горчинку, а слайсы выдержанного пармезана придают насыщенность и слегка ореховый оттенок. Сочные томаты черри добавляют свежести, а главное украшение блюда — слайсы ароматного черного трюфеля, собранного вручную. Мы заправим карпаччо оливковым маслом и бальзамическим уксусом из Модены, настоянным на черном трюфеле, что придаст блюду утонченную сладость и легкую пикантность. Каждый ингредиент здесь играет свою роль, создавая гармонию вкуса. Если вы хотите почувствовать настоящий вкус Италии, это блюдо станет идеальным выбором.       Жан и Кевин раскрыли рты, и немудрено: только что этот юноша был зажатым мальчиком, заикающимся от волнения и нервничающим перед интересным гостем, а сейчас, будто по мановению силы лебедя, он превратился в изысканного и сдержанного официанта, знающего себе цену и свое дело. Его речь будто лилась ручьем, когда он говорил о блюде, будто все, что его интересовало и вдохновляло — это заинтересовать гостя и привнести в его жизнь гастрономическое удовольствие.       Натаниэль улыбнулся.       — Да, Маттео, будьте добры, это блюдо меня заинтересовало. И на десерт, пожалуйста, принесите вишнёвое джелато.       Маттео, явно не ожидавший, что его имя так мягко и непринужденно прозвучит из уст посетителя, густо покраснел. Смущенно кашлянув, он поспешно пробормотал что-то о том, что блюда будут готовы в течение двадцати минут, и, словно спасаясь бегством, юркнул в сторону кухни.       Как только парень скрылся из виду, Жан низко засмеялся.       — Боже мой, Нат, да ты еще развратнее, чем я думал! — Жан картинно покачал головой, скрестив руки на груди. — Посмотри на себя, совращаешь юное, невинное поколение… Совсем стыда нет?       Кевин цокнул и закрыл лицо руками.       — Я вас не знаю, можно я пересяду?       — Фу, не будь таким гомофобным и завистливым ублюдком, а то мне придется вычеркнуть тебя из списка друзей. На твоем пути тоже когда-нибудь опрокинется грузовик с чертовски сексуальными парнями, и, клянусь своим великолепным телом, ты не устоишь!       — С такими заявлениями я отказываюсь больше тебя рисовать. Твоя коллекция больше не будет пополняться моими картинами, и хрен тебе, а не портрет в лучах заката.       — Какая обидчивая булочка, я шучу, чего ты сразу, — Жан потрепал по волосам Кевина и задорно рассмеялся, когда тот со злостью отшвырнул его руку.       Так они и продолжали сидеть и дурачиться, пока не принесли их заказ.       Натаниэль только взял вилку для пробы своего блюда, как внезапная вибрация телефона заставила Натаниэля вздрогнуть. По спине пробежал неприятный холодок, словно предвестие чего-то недоброго. Он опустил взгляд и медленно вытащил смартфон из кармана, чувствуя, как напряжение сковывает мышцы. На экране высветился незнакомый номер, отчего тревожное предчувствие лишь усилилось, сжимая грудь ледяными пальцами. Натаниэль выдохнул, пытаясь подавить накатившую усталость, и, сдерживая внутреннее беспокойство, все же принял вызов.       — Сынок, — раздался голос. Он сразу понял чей. Один из бывших партнёров отца, тот, кого называли «Чёрным адвокатом». — У нас с тобой дело. Твой отец знал, как хранить секреты. А ты?       Сердце пропустило удар.

***

      Арт-галерея в эту летнюю субботу была переполнена. Повсюду сновали посетители: одни внимательно рассматривали картины, другие оживлённо обсуждали увиденное, а кто-то просто наслаждался атмосферой творчества. Выставочное пространство в этот день представляло зрителям картины с различными видами живописи — от реализма до футуризма. Высокие потолки и большое пространство позволяли с помощью освещения выгодно показать, что хотел сказать художник. Один из лучей падал так удачно, что походил на уличный фонарь, освещающий ночной город. Казалось, ещё немного — из теней на холсте выйдет заблудившийся путник, ищущий ночлег.       В самом конце галереи привлекало внимание крупное вертикальное полотно, заключённое в массивную чёрную раму. Оно изображало зловещий силуэт марионетчика, чьи длинные, тонкие пальцы удерживали полупрозрачные нити, спускающиеся к безликим белым фигурам. Если приглядеться, можно было заметить каллиграфически выведенные инициалы «М. Х.» — подпись художника, скрытую в едва различимых тенях.       По обе стороны от этой работы висели две менее приметные картины, значительно уступающие центральной как в размере, так и в экспрессивности. На одной был запечатлён серый, дождливый Лондон с размытыми силуэтами зданий и едва различимыми прохожими, укрывающимися под зонтами. Вторая работа изображала трогательную сцену: светловолосая девочка играла с рыжим котёнком, её лёгкое платье будто слегка поднималось от движения.       Эта часть галереи оставалась в полумраке, и лишь два узких световых луча от софитов точно освещали боковые картины, подчёркивая их детали. Однако даже в таком приглушённом освещении центральное полотно доминировало, благодаря ярко-алому фону, создававшему ощущение тревоги и мистической напряжённости. В его свете фигура марионетчика казалась ещё более жуткой, словно вот-вот выйдет за пределы рамы.       В толпе постоянно мелькали сами художники, отличающиеся от остальных посетителей синими шарфами, небрежно повязанными поверх одежды. Также их можно было идентифицировать по бейджам, закреплённым на груди. Каждый художник выглядел под стать своему творению: кто-то был легко одет, и в нем читалась легкость и непринуждённость, кто-то же, наоборот, был в выглаженном костюме, показывая всю свою стать и важность. Художники ходили между пространствами, обсуждали другие работы с коллегами, беседовали с посетителями, объясняли смысл работ, а также отвечали на вопросы о стоимости и возможности приобретения произведений.       Одна из художниц, устав от большого количества общения и хождения на каблуках, присела напротив картины марионетчика на мягкий диванчик и в задумчивости разглядывала детали. Туфли неимоверно давили на ноги, ведь она нечасто их надевала. Спустя примерно пять минут к ней подсел мужчина. Он случайно задел ее локтем и вывел из оцепенения. Девушка повернула свою голову и начала быстро моргать, пытаясь сбросить пелену мыслей. Рядом с ней был молодой мужчина примерно 25-30 лет, он выглядел опрятно и дорого. Его яркие голубые глаза с интересом изучали ее лицо и нескромно обращали внимание на обнаженный участок шеи. Чтобы как-то скрасить молчание, девушка решила с ним заговорить.       — Кхм, прошу прощения? Вы так пристально смотрите, что мне становится неловко, — она криво улыбнулась и нервно поправила длинные рукава своего платья.       Мужчина еще раз окинул ее взглядом и перевел свое внимание на картину.       Его тонкий профиль надолго впечатается в память девушки, она еще много раз пожалеет об этой встрече и о том, что треклятые туфли так не вовремя натерли ей ноги, заставив присесть на это место, но сейчас… Сейчас она завороженно смотрела на это лицо и удивлялась ровным, будто специально высеченным искусной рукой мастера линиям носа и подбородка. Рыжие, слегка вьющиеся волосы были аккуратно уложены гелем, но пара прядей выбивалась из общей картины и падали на высокие скулы, придавая его лицу немного неряшливый вид легкомысленного юнца. Глядя на них, появлялось жгучее желание протянуть руку и заправить их за уши. Сбоку, в узком луче света, его глаза казались темными, словно сама ночь соткала их из бескрайнего звездного неба. Но если присмотреться, можно было уловить отблеск бездонного синего океана — глубокого, завораживающего, пугающего. Глядя в эти омуты, можно было потерять себя, утонуть без шанса на спасение.       — А вы знали, что в викторианскую эпоху марионетки считались не просто развлечением для детей, а настоящим искусством? — голос мужчины разрезал тишину, повисшую между ними. Он был низким и немного хриплым, будто его обладатель много курил, но акцент был не местный, американский. — Многие мастерские создавали кукол с таким уровнем детализации, что их лица походили на портреты реальных людей. Иногда даже слишком… Например, существовала легенда, что некоторые кукловоды вырезали марионеток с лицами тех, кого потеряли. Любовников, ушедших из жизни детей… или даже врагов. Кто-то использовал их как декор в гостиной, а кто-то, создавая их тряпичными, вымещал всю обиду и накопившееся горе, протыкая иголками. — Он чуть наклонился вперед, не отрывая взгляда от холста. — Говорят, если смотреть достаточно долго, можно заметить, что у таких кукол есть особая черта — в глазах остаётся тень их прошлой жизни. Можно увидеть скорбь, утраченные мечты или радость былой жизни. Некоторые кукольники до сих пор боятся оставлять марионеток без занавеса, ожидая, что те могут проснуться и отомстить за прошлое. Также существует легенда «О мастере без лица», это был неуловимый серийный убийца, который настолько зациклился на своих жертвах, что делал из них личные творения, — он избавлял их от внутренних органов, высушивал внутреннюю плоть, бальзамировал и делал из них марионеток, собирая и коллекционируя в своих подвалах. Он исчез без следа, и до сих пор неизвестно, что с ним стало. Только спустя десятилетие был обнаружен его склад с марионетками. Нельзя было вычислить, кому принадлежал особняк, так как он был уже много лет заброшен, но соседи, жители той деревни, часто видели в окнах силуэт за шторками, огонь свечей загорался раз в несколько месяцев, но жители не осмеливались нарушать покой живущего там, так как об этом месте с давних пор ходило много тревожных слухов.       Мужчина перевел свой затуманенный взгляд на девушку и обольстительно улыбнулся. Девушка с интересом слушала его рассказ, не отрывая взгляда от холста.       — Нет, не знала, очень захватывающая история…       — Также интересно и само происхождение термина марионетки, — он снова перевел свое внимание на холст. — Появились они примерно к шестнадцатому веку в Италии, однако самые первые куклы-марионетки известны в Древнем Египте и Древней Греции, но выглядели они немного иначе. Особенно часто разыгрывались сцены из жизни Девы Марии, где главную роль играла небольшая кукла — «маленькая Мария», которую ласково называли Marion. Со временем это название закрепилось за всеми куклами на нитях. Интересно, насколько библейские мотивы влияют на нашу жизнь и творчество вокруг.       — Удивительная история! Откуда вы все это знаете?       — Ах, вы мне льстите. Эти истории мне в детстве рассказывали моя бабушка, она сама увлекалась куклами. У нее был свой маленький бизнес по продаже детских игрушек, так я и запомнил несколько историй и легенд, — мужчина повернулся и склонил голову. — Натан Веснински, я часто бываю в этой галерее, покупаю картины для дальнейшей продажи на аукционах, впервые вижу вас здесь, вы начинающая художница? — он протянул руку для рукопожатия.       — Мэри Хэтфорд, приятно познакомиться, — она приняла рукопожатие и улыбнулась Натану. — Да, я не так давно в искусстве, но уже постепенно делаю уверенные шаги к завоеванию сердец посетителей, — она улыбнулась. — И да, это мои картины, я вкладывала немного другой смысл в них, но после вашей истории я чувствую, что это мне намного ближе.       — Потрясающе, такая юная и хрупкая девушка, а вложила настолько зловещий смысл в создание этой картины. Какой же смысл вы сами закладывали?       — Знаете, для меня это слишком личное… Я не могу передать всю бурю чувств, охвативших меня, когда я писала «Марионетчика». Но могу сказать одно: под влиянием своей семьи я долгие годы ощущала себя той самой безвольной куклой, чьи движения подчинены чужой воле. И лишь спустя немало времени и титанических усилий я сумела разорвать нити, державшие меня в тисках, выбраться из плена, который казался неразрушимым…       Мэри замолчала, поникнув после своих слов. Она машинально поправила рукава платья, словно пытаясь укутаться в ткань, спрятаться от воспоминаний, которые до сих пор оставляли след в душе.       — Если присмотреться, — её голос звучал тише, но твёрже, — можно заметить, что и сам марионеточник удерживается на едва заметной паутинке. Это не случайно. Каждый из нас пленник вековых традиций, унаследованных от предков. Мы бессознательно следуем им, и, если не разорвём этот круг, однажды передадим те же путы своим детям… — она подняла глаза, полные тихой, но осознанной боли. — Что вы думаете об этом?       — Очень справедливая теория, я и сам продолжаю дело отца и понимаю, что буду ему учить своего сына, если таковой родится. Что ж, не будем о том, чего еще не произошло. Мы должны учиться на ошибках своих родичей, иначе для чего еще существует история? — он перевел взгляд на миниатюру с девочкой, висевшей сбоку от основной экспозиции. — Ах, постойте, неужели это вы?       — Все верно, я пыталась вспомнить свои юные годы, думаю, это самое яркое мое воспоминание за все детство — когда моя мама подарила мне котенка, — она меланхолично улыбнулась и опустила взгляд. Ее ресницы трепетали, небольшой румянец покрыл светлую кожу щек, а губы растянулись в грустной улыбке, будто она вспомнила что-то печальное и покинувшее ее.       — Позвольте, могу ли я после окончания выставки пригласить вас на чашечку кофе?       — Что? — его голос вырвал ее из воспоминаний, и она растерянно на него посмотрела. Когда смысл сказанного дошел до нее, она слегка засмущалась. — Ах, да, конечно. Выставка заканчивается в семь, если вы не сильно торопитесь, то мы можем встретиться на выходе из галереи.       — Замечательно, тогда увидимся в семь, — он собирался уже встать, но немного замешкался и посмотрел на Мэри внимательным взглядом. — Есть еще кое что. Я хотел бы приобрести ваши картины после выставки. Думаю, люди должны еще насладиться этим потрясающим видом, перед тем как он попадет в мою личную коллекцию, — он на секунду оскалился, улыбка была хищной, но это продлилось всего мгновение, перед тем как он встал, поэтому Мэри не успела отреагировать и приглядеться к нему. — Увидимся, дорогая Мэри, — после этого Натан ушёл.       Мэри обернулась и проводила его взглядом. Когда Натан уже был далеко, она увидела внимательно следящие глаза высокой женщины, ее волосы были идеально прямые и каскадным каре обрамляли точёный профиль, она всем весом облокотилась на стену и держала руки скрещёнными на груди. Девушка была старше Мэри, может, лет на пять или семь, но выглядела очень ухоженной и властной. Пару раз постукав длинными ногтями по своему плечу, она надела безэмоциональнцю маску на лицо, и оно вмиг стало безразличным. И только когда Натан проходил мимо нее, девушка оттолкнулась всем телом и, как тень, последовала за ним, держась достаточно близко для просто знакомой.

***

      После несчастного случая, произошедшего из-за погодных условий и повлекшего за собой смерть доблестного служителя закона, Кассандра Спир оказалась вдовой. Она утопала в горе и пыталась заполнить пустоту в своем сердце мимолетными свиданиями. Многие ухажеры готовы были завоевывать для нее любые выдуманные миры, но только до тех пор, пока не узнавали, что у Кассандры есть ребёнок. Ее шестилетний сын очень часто заговаривал о том, что скучал по папе, что ему не хватало мужской крепкой опоры, и просил маму родить ему братика. Кассандра была очень мягкотелой и часто шла на поводу у своего сына, баловала его и никогда не ругала. Она была из тех матерей, которые, видя истеричный плач своего малыша, катающегося по полу, обязательно поведется на манипуляцию и будет подпитывать его капризную натуру.       Прошло уже два года, как умер Винсент Спир, муж Кассандры, но она так и не смогла найти себе утешения в любовной жизни. Устав слушать хныканья Дрейка, Кассандра решилась на серьезные меры, чтобы завоевать сердце очередного ухажера. Она зарегистрировалась на сайте знакомств, выставила свои полуобнажённые фото и заполнила анкету, не указав, что была разведена или что имела ребенка.       Через несколько дней она решила проверить почту и нашла сообщение от одного интересного мужчины. Внимательно ознакомившись с его анкетой и убедившись, что он не представлял собой типичный образ подозрительного собеседника, она решила начать диалог. Они общались чуть больше недели, и только после этого мужчина позвал ее на свидание. Кассандре он показался обходительным и внимательным, и встреча закончилась в мотеле неподалеку.       Кассандра три недели скрывала наличие восьмилетнего сына. И при следующей встрече с Робертом — новым ухажером — она решилась ему рассказать.       Уложив свою голову на груди Роберта, обнажённая Кассандра в очередной раз провела ночь вне дома. Она молча водила своими пальцами по небольшому животику своего партнера и, собравшись с мыслями, начала неуверенно говорить:       — Робби. Милый, — её голос был едва слышен, но даже этого хватило, чтобы понять, что он сильно вибрировал эмоциями. На секунду она замолкла, а ее пальцы, водившие уже по его груди, начали слегка дрожать, — мне нужно тебе кое-что сказать…       — Мгм, — невнятно промямлил «Робби» и продолжил неподвижно лежать. Он лежал на своей согнутой правой руке, запрокинутой за голову. Когда ответа не последовало, он открыл глаза и положил свою свободную руку ей на волосы, мягко массируя кожу головы. — Продолжай, я тебя слушаю, — он опять закрыл глаза.       — Это… это важно, Робби. — Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как сжимается горло.       — Ладно, говори уже. — Его тон стал более внимательным, он убрал руку с её головы и поднялся на локтях.       — Я очень боялась тебе говорить, так как многие мужчины такое вовсе не терпят. Ты же знаешь, что я была замужем, — рука Роберта застыла на месте, он еще раз угукнул, но в этом звуке больше не было легкой сонной истомы, и стал ждать продолжения, — я не сказала тебе самое главное, — она сделала паузу, — у меня есть восьмилетний ребенок.       Тело Роберта мгновенно напряглось, и корпус выпрямился.       — Что ты сказала? — яд так и сочился из каждого его слова. — Я повторяю. Что. Ты. Только что сказала, — отчеканил он каждое слово.       Он мгновенно встал с кровати и вышел из комнаты. Послышались громкие звуки разбивающейся посуды и нечеловеческий рёв. В этот момент Кассандра осознала, что совершила ошибку, что не стоило рассказывать так скоро и нужно было лучше подготовиться.       Роберт ураганом вернулся в комнату и застыл у кровати. Он вскинул руку и указал на Кассандру указательным пальцем.       — Ты. Ты… — его челюсть сжалась с такой силой, что на лбу появилась пульсирующая венка, а лицо побагровело. Он зарылся руками в волосы и стал разъярённо ходить по комнате, меряя ее шагами, чтобы хоть как-то успокоиться.       Кассандра уставилась на него во все глаза и, как рыба, только и могла, что открывать и закрывать рот. От гнева на лице Роберта ее пронзила дрожь страха.       Когда Роберт понял, что не может совладать со своим гневом, приблизился к кровати, а Кассандра попыталась отпрянуть, но ей не хватило скорости среагировать на то, как Роберт схватил ее за шею и притянул к себе. Его лицо перекосило от гнева, а глаза налились кровью.       — Ты серьезно? — он еще крепче сжал ее шею и встряхнул с такой силой, что у нее должны были искры пойти из глаз. — Целый месяц, месяц ты молчала об этом? Это же не какая-то мелочь, не цвет глаз или любимый фильм — у тебя есть ебаный ребенок! — Роберт зажмурился и несколько раз вздохнул, собрав мысли в кучу, уже тише он продолжил: — Ты вообще понимаешь, насколько это важно? Насколько это меняет всё?       Его настроение, как волны, нахлынывало и обдавало холодом, тон менялся от умоляющего до гневно-разъярённого, вот и сейчас отлив сменился приливом и Кассандру обдало леденящим страхом от произнесенных далее слов.       — Разве ты не внимательно читала мою анкету, когда мы переписывались? Разве там не черным, блять, по белому было написано, что я не переношу гребаных прицепных личинусов? Я не подписывался на это!       — Робби… Но прошу тебя, выслушай меня. Я ведь… — Кассандра не успела договорить — её слова оборвались внезапно, когда на щеку опустилась звонкая пощёчина. Роберт, даже не задумываясь, ударил её свободной рукой.       — Молчать! Я еще не договорил! — Роберт сильнее сжал горло Кассандры, так, что она сильно закашлялась. — Я искал женщину для себя, для отношений, а не бонусом к пакету «мама и её пиздюк»! А ты что? Решила скрыть, соврать, надеялась, что я втянусь, а потом просто смирюсь? Ну так вот не смирюсь! Встала и пошла нахуй из моего дома. И чтобы я больше не видел ни сообщений, ни твоего гнилого врущего лица. Ты была потрахушками на ночь для скрашивания одиночества, не более. Это последнее, что я тебе скажу. Все, уебывай.       Все время, что он говорил, Кассандра слезно смотрела на него, сдерживая рыдания. Ее губы подергивались, а соленая вода тихо катилась по щекам. Он еще раз ядовито взглянул в ее глаза, скривился и с силой спихнул с кровати.       Кассандра встала, молча оделась — слёзы текли по щекам. Она схватила сумку и вышла в ночной холод. Молча и без лишних истерик, пытаясь сохранить хотя бы толику своей гордости.       Когда мама вернулась, Дрейк выбежал к ней, показывая, как забавно сломалась игрушка Кена, которого она приобрела на прошедших выходных.       — Мам, посмотри! — закричал он, показывая сломанную игрушку. — Он смешной, правда?       Дрейк заливисто смеялся, пока Кассандра снимала пальто и пыталась скрыть размазавшуюся по всему лицу тушь. Когда Кассандра повернулась к сыну, улыбка его померкла, а в глазах появилось странное выражение. Он неотрывно смотрел на шею матери, которая уже была ярко-синяя, со слезами пальцев Роберта.       — Мамочка, это кто сделал? — спросил он тихо.       Кассандра присела, обняла сына, но не ответила. Дрейк молча прижался к её плечу, но в его глазах появилась решимость, которой не было раньше.       Именно в этот момент он впервые почувствовал ненависть — к Роберту и всему, что он представлял.       Еще спустя неделю Кассандру выворачивало в туалете супермаркета. Она не успела добежать и по пути заблевала всю свою одежду. Закончив и смыв за собой, Кассандра спустилась на пол и в голос зарыдала. Это было не отравление, вовсе нет. Она уже понимала, с чем столкнулась, так как это было уже не в первый раз, в прошлый, спустя девять месяцев, родился Дрейк.

***

      Молли сидела на диване, поглаживая чашку с горячим чаем, который она приготовила для себя и для Джека. Тихая, спокойная вечерняя сцена. Дом был наполнен теплом и уютом, и в этот момент как никогда Джек чувствовал, что все должно быть нормально. Но вдруг его голос сорвался с нервной ноткой, прервав её мысли.       — Дорогой, что сегодня приготовить на ужин?       Он стоял в прихожей, его руки тряслись от внутренней суеты, а взгляд был где-то далеко. Он смотрел сквозь неё, в голове набатом звучали слова доктора. Он не мог больше тянуть, не мог скрывать. Всё, что ему нужно было, — это попасть к врачу, получить результаты. Результаты, которые могли изменить всю его жизнь.       — Прости, Молли, я сейчас не могу об этом думать… — его слова будто вырвались сами. — Я опаздываю, мне нужно заехать к доктору Чинезу за результатами анализов… Придумай что-нибудь сама, пожалуйста.       Он подошел сзади, слегка обнял её, а затем чмокнул в макушку, его голос был тихим, но с ощутимой болью.       — Я тебя люблю, милая. Все, я убегаю.       Молли, не заметив, как быстро исчез её муж, повернулась к нему, ответив с улыбкой.       — И я тебя люблю, Джек. Не забудь заехать за грунтом для цветов, о котором я тебе говорила ранее.       Она продолжала смотреть на его силуэт, который быстро растворился в дверном проеме, не зная, что это последний момент, когда она могла увидеть его таким — спокойным, заботливым, полным жизни.

***

      Через несколько часов мир для Джека стал совершенно другим. Доктор Чинез был максимально корректен, но в его голосе сквозила тяжесть, к которой Джек не был готов. Он сидел перед ним, пытаясь собрать остатки силы для того, чтобы переварить услышанное.       — Джек… мне очень жаль. Результаты совсем не утешительные, — доктор говорил с такой деликатностью, будто каждое слово было бременем, которое он не хотел на него возлагать, — анализы показали, что у вас клональное злокачественное неопластическое заболевание кроветворной системы… Проще говоря, лейкоз. Это заболевание вызывает частые обмороки, потерю внимания, я порекомендовал бы вам пока что не садиться за руль и придерживаться здорового образа жизни…       Слова доктора обрушились на него, как молнии, раскалывая мир Джека на части. Он не мог сдержать дыхания, его тело вдруг стало будто каменным, и он не мог вырваться из этого кошмара. Молли… как он мог ей сказать? Как пережить это, зная, что она даже не догадывалась о том, что происходило с ним?       «Молли…» — его любимая, он не мог допустить, чтобы она узнала об этом прямо сейчас. Не сегодня, когда ее глаза были полны любви и заботы. Он сказал себе, что нужно вернуться домой, к ней, нужно собраться, найти силы и только потом рассказать ей правду. Но сегодня было не до этого. Он не мог позволить себе терять время.       Трясущимися руками он схватил ключи и, не раздумывая, вышел из кабинета. Его шаги были резкими и неуверенными. В голове гудели слова доктора, а внутри него бушевал шторм. Но одно желание не давало ему покоя — как можно быстрее вернуться домой. Молли ждала его. Он должен был быть с ней.       Садясь в машину, Джек попытался сосредоточиться на дороге, но усталость, невыносимая усталость одолела его. Он не чувствовал себя хорошо: его голова кружилась, а тело было словно чужим. Он пытался собраться, выдавить из себя силы, но все больше ощущал, как его уводило в темноту. Но он продолжал ехать, потому что не мог остановиться. Он должен был вернуться домой.       Мгновение спустя он уже терял контроль над рулем. Его глаза слипались, а разум, как облако, становился все более тяжелым и расплывчатым. Далеко впереди, будто в тумане, мелькали огни, но он не мог держать их в поле зрения. Плотная тьма сжимала его сознание. Он попытался сделать усилие, чтобы удержаться, но не смог. Мгновенно, как в кошмаре, он почувствовал, как его тело потеряло всякую опору, и мир исчез…       Тихо, беззвучно он погрузился в темноту, потеряв сознание, не успев осознать, что стал не последней жертвой своей собственной болезни.

***

      Наступила осень, ноябрь только начался, и постепенно пришли холода. Легкие утренние заморозки сулили гололед. По радио просили быть аккуратнее автолюбителей и простых пешеходов, так как многие еще не успели поменять летнюю резину на зимнюю. Кассандра была на седьмом месяце беременности, ей пророчили близнецов. Вместе со своей кузиной, Шарлоттой, она прогуливалась по людным улицам Колумбии. Сегодня, 4 ноября, в центре города начинался период ярмарок, и взрослые с детьми гуляли, смотрели представления и покупали необычные товары.       Кассандра рассказывала о том, что хочет подарить на десятилетие Дрейка, увлечённо жестикулируя и пытаясь перекричать толпу людей, которые, как и она, выстроились рядом со светофором, ожидая зеленого. В момент рассказа она не услышала, как визг тормозов заполнил пространство, еще две секунды, и мир погрузился во тьму.       Джек Морган так и не доехал до своей супруги Молли. Тогда погибло два человека, семеро оказалось в реанимации в тяжелом состоянии, и еще была одна женщина, у которой наступили внезапные схватки.       Когда Кассандру везли в больницу, она постепенно начала приходить в себя. Острая боль пронзила ее спину и живот.       — Все хорошо, успокойтесь, посмотрите на меня! Дышите, повторяйте за мной, — взгляд Кассандры был расфокусирован, потребовалось не меньше минуты, чтобы сквозь очень громкие крики услышать свои мысли и осознать, где она находилась. Крики исходили от самой Кассандры. Ее ногти впивались в металлический каркас каталок, горло болело. Захлебнувшись криком и уже находясь без сил, она повернула голову на звуки чужого голоса: рядом с ней сидела женщина и держала ее за предплечье. — Дыши, ну же, повторяй за мной, — женщина демонстративно сделала пару медленных вдохов.       Кассандра начала со свистом втягивать в себя воздух, ее глаза были широко открыты, боль была невыносимая, и до нее начало доходить, что она рожает.       Спустя 15 минут ее привезли на место родов, и неотложку встретили врачи и акушеры.       Роды проходили не так, как это было с Дрейком, — было намного тяжелее и дольше. Когда Кассандра сделала последнюю потугу, врачи вокруг засуетились, и часть ушла в другую комнату. Она рухнула на кушетку и на несколько минут провалилась в забытье.       Мысль пронзила ее как молния, она резко открыла глаза и начала изучать лихорадочно комнату. Вокруг было тихо, так же тихо, как было пять минут назад. Не было слышно криков детей, не было первого знакомства с матерью. Вокруг была гнетущая тишина, и только часы отбивали секунды. Тик-так, тик-так.       — Де, — горло засаднило от сухости и последствий криков, она схватилась за горло и начала лихорадочно махать второй рукой, привлекая внимание оставшейся с ней медсестры, спустя пару секунд та быстрым шагом подошла к ней и протянула воду. Ее глаза в этот момент были уставшими и пропитанными вселенской скорбью и чувством сожаления. Тяжёлые мешки засели под глазами, придавая молодой женщине еще десять лет сверху.       Кассандра жадно выпила стакан воды, но под конец от бессилия не сумела удержать кружку, и та разбилась.       — Где… где мои дети?       Девушка, уже суетившаяся, чтобы убрать беспорядок, внезапно застыла на месте и извиняюще посмотрела в сторону Кассандры, но не в глаза. Надвигающаяся паника пронеслась, как ураган.       — Мне очень жаль, — девушка подмела остатки стекла и выбежала из палаты.