Тень у престола

      Он был красив, будто сам бог войны: черты лица острые, глаза бездонно-опасные, губы, на которых всегда смесь насмешки и жало угрозы — узкие и сухие.       Исселин вальяжно спускает шелк с острого плечика, а тот послушно скользит и спадает вниз, обнажая прелесть тонкой, бархатной кожи.       Мужчина идет по залу плавно и тихо, как хищная кошка. Его не боятся. Его добычей этим вечером желают стать все. Исселин томно кусает губки. Она заметила его ещё до того, как он увидел её. Высокий, в чёрной коже, с алой подкладкой в плаще — двигался так, будто весь мир принадлежал ему. А если ещё и нет — будет у ног этим вечером. Мечта… С таким, как он, хотя бы одну короткую ночь — и на пару лун сладкой безбедной жизни точно хватит. — Ты. — произнёс он, а голос был низким, властным, шелковистым. Приказывающим, звучащим, будто набат.       Дверь захлопнулась, отрезав их от всего мира. Нет, Исселин не боялась. Знала, что будет дальше, да и заканчивалось всё всегда одинаково. Грязно, липко, солоно, влажно. — Соизвольте, миледи. — он рывком развернул её, как безвольную куклу, прижав у изголовья большой кровати. Дыхание стало тяжелым, руки рвали тесемки прелестного платьица, жадно блуждали, оставляя следы на коже. «Ну, посмотри мне в глаза… Посмотри…»       Для шлюхи в ней всегда было излишне много слащавой наивности.       Нет, он не был ни нежен, ни терпелив. Он выдавал в себе человека, привыкшего брать всё, что хочет. В какой-то момент их дыхания слились, стали рваным, в какой-то миг Исселин ослабла в сильных руках, а после комната наполнилась диким жаром, который беспощадно теснил холод от каменных стен.       Вот и всё.       Тишина обрушилась, тяжёлая, будто камень. Деймон поднялся с кровати, вовсе не смотря на неё. Молча набросил рубаху, застегнул пояс с мечом, накинул плащ на плечо. — Ты неплоха. — бросил вскользь, не удосужившись повернуться. — Возможно, я ещё вернусь.       И ушёл. «Вот так всё и заканчивается…» — подумала она, лежа на влажных скомканных простынях. — «Всегда заканчивается так.»

***

      Исселин — жемчужина «Канарейки».        Исселин — гордость Мадам.       Исселин — красавица многим на зависть, личико светлое, волосы шелковистые, от желающих отбоя нет.       Исселин уже пару лун не выходит из комнатки. Больше полугода она вне милости доброй Мадам Карен. Она - дура, дуреха она непутевая, что соблазнилась серебряным блеском и парой жарких ночей. А теперь вот с того лишь одни убытки, да и личико знатно подпортилось  — всё в веснушки пошло. Да и талия уж не осиная — круглая, как бочонок.       Сначала пришла боль.       Влажный, душный, смердящий человеком и семенем воздух пропитал каждый угол, впитался в стены, в обивку мебели, во все вокруг, и, наконец - в кожу.  Кислый смрад пота, вина и дешёвых духов смешался со сладким дымом курений и тяжелым запахом не стираной простыни, пропахшей животной жаждой, человеческим телом и кровью.        Вечер уже начался, и в полумраке этого грешного места сновали фигуры, торопливо скрывающиеся в нахлынувшей тьме. Свечи почти не давали света. Он был слабым и хилым, как руки у Исселин, которые с силой сжимали ткань, только бы крик не сорвался с иссушенных губ.       Из-за стены доносятся стоны да вздохи — Амайя обслуживает. Четвертого? Пятого?       Нет, не вспомнить. В голове всё смешалось, а тюфяк под телом стал горячим и невыносимо влажным. Но это уже не имеет значения. Есть только маленькая комнатушка, мир сузившийся до размера крохотного зерна. И боль. Безразмерная, всепоглощающая, стягивающая мышцы и жилы в узлы-канаты.       Она корчилась, извивалась и ползала совсем не в силах сдержаться. Личико стало измученным и уродливым. Тело грозило вот-вот разорваться в клочья. Исселин жалась спиной к холодному камню, ощущая, как слёзы, которые  давно уж было не сдержать, катятся по лицу. Она тряслась и дрожала. Сама виновата. Говорили ей старшие, а она… Она всё не слушалась и мимо ушей пропускала.       Стиснутые зубы — до скрипа, до боли. Ещё немного, и совсем сотрёт. Как же тогда улыбаться гостям заведения? Грязная тряпка тут же отправилась в рот, едва втиснувшись.       Если бы выпила лунного чая в тот день, или хотя бы парой позже — никогда бы не испытала подобного. Но она не выпила. Исселин слишком верила — её рыцарь ещё вернется. Верила так, как только может верить дура восемнадцати лет от роду.        «Не кричи. Не кричи. Не кричи», — мысленно приказывала она себе, но мысли метались, рвались на куски, как и бессильное тело. Она проклинала всё, что привело её в эту вязкую тьму. Но больше всего проклинала его. Таргариена. А может нужно было себя… Проклинала его имя, его взгляд, его прикосновения, которые она вновь чувствовала каждый раз, когда ощущала толчки в животе, поначалу совсем ещё слабые, а после всё крепче и крепче.       Боги праведные, он провел с ней целых четыре ночи. Это ведь очень много! А ещё говорил о счастье и о том, что она была не в силах ни понять, ни после произнести. Он так и не явился к ней больше, оставил в награду только ублюдка, что цепко закрепился в девичьем теле. Да ещё пару золотых. Должно быть на лунный чай, но Исселин слишком сглупила.       За тонкой стеной борделя шла совсем другая жизнь. Там толстый боров, что торгует в порту треской, уже изливался под тихие стоны Амайи. Амайя умная - скинула шестерых. Нужно-то всего ничего: бадья с кипятком и чаша того отвара. Но Исселин не смогла. Дура-дурой! Что с такой взять? Ей бы кланяться в ножки мадам, что не выставила в зашей, как только живот стал наливаться спелой тяжестью. — Ещё немного. — шептала она себе, пытаясь найти за что ухватится. Но каждый скользящий миг казался концом во тьме.       Исселин застыла на соломенном тюфяке. Пятно крови знаменем расползлось по видавшей виды сорочке. Распирание, дикая боль и давление. Чтобы стерпеть это Исселин гнется струной так туго, что вот-вот лопнет. Внутри всё горело — кости, мясо, плоть. Она знала,  это тело пытается выжить, а ей страшно вот-так умереть, истекая кровью.       В дверь тихо вошли. Повитуха с глазами темными, как агаты, и зло искривленным сухим жестоким ртом.  — Непутевые вы! Непутевые! — запричитала она, едва шагнув за порог. — Ноги раздвигать, как положено шлюхам, научились, а как семя вытравить позабыли?! Ладно уж! Задирай подол. Сказала мадам ваша, что с рассвета маешься.       Старые руки клещами охватили кожу, принялись грубо выискивать что-то с нежностью мясника. Исселин тихо вскрикнула. Карга опять наклонилась, прижала влажные, до дрожи холодные пальцы к пухлому животу, чувствуя, как он всё ещё напряжённо и тонко пульсирует.  — Это крепкое семя. — брезгливо сплюнула повитуха. — Бастарды. Впрочем, крепкие, как и должны быть. Жизнь, и без того, их не жалует. А ты слишком медлишь! Удавишь. — Я стараюсь... — прохрипела в пустоту Исселин. — Всё зря. Мадам сказала: ты должна остаться цела. А ребёнок… — она лениво махнула рукой, как будто внутри Исселин была крошечная помеха. А после закатала грязные рукава, вытерла руки об замараный кровью передник и резко нажала, опираясь всем грузным телом на верх её живота, что твердел под рукой, будто камень. — Ах!  — Вот так! Молчи и терпи! — процедила знахарка, добавив ещё давления. — Чем быстрее он выйдет, тем скорее сможешь раздвигать ноги перед своими заказчиками. Дыши, дура. Если не хочешь истечь до рассвета кровью.       Исселин правда пыталась вдохнуть, но воздух рвался в грудь с резкой болью, будто лёгкие стали каменными. — Неведомый побери тебя и весь этот дом! — выдохнула она, вырываясь из очередной волны боли, но знахарка лишь усмехнулась. — Проклинать можешь сколько угодно. Сама виновата! Терпи. — шептала старуха, выжимая из Исселин последние силы. — Вот так. Давай, девка, ещё немного. Да шире раскинь их! Шире!       Боль была крепкой, невыносимой, но выбора не было. Что-то двигалось в ней, прорывалось сквозь ослабевшие мышцы, с треском рвало плоть.       И вдруг разом всё прекратилось. Тишина обрушилась глухой стеной. Исселин обессиленно рухнула на постель, её тело дрожало, а дыхание стало слабым, поверхностно низким.        Сначала было молчание. Потом — отчётливый, ничтожный, но  ощутимый, первый вдох и короткий всхлип. — Жив… — пробормотала старуха, словно это было лишь крохотное неудобство. — Что ж с ним теперь…       Исселин чувствовала, как сердце внутри груди сжалось. В теле теперь было пусто, но перед глазами — маленькое, ничтожно слабое существо, в руках этой старой, униженной временем женщины.  — Забери его себе, — тихо прошептала она, не сдерживая ни слёз, ни горечи в голосе. — Забери. Это твоё, не моё.       Исселин не узнала, что стало с ребёнком после. Не узнала, что нарекли его Ройнором, и что жизнь его вся — сплошь пляска на жарком пламени и хождение по уголькам. Она равнодушно отвернулась, вжавшись в стену. Внутри всё горело, жгло, нестерпимо крутило. А скоро ей нужно будет выйти в зал… Как бы… Как бы сделать это? Не придумала, уснула, тело не слушалось, опускались свинцовые веки. Исселин возненавидела дитя, как только его увидела, да и полюбить никогда не смогла бы. Исселин — жемчужина «Канарейки». Исселин — среди всех одна на расхват. Исселин кровит много дней после, но продолжает уходить в комнаты, пропахшие похотью, по два серебряных за один час. Вот какова была Исселин, дочь шлюхи с далекого Лисса. И в первую седмицу следующей луны умерла, как и жила. Под клиентом.