Тень у престола

128 год от Завоевания Эйгона.

Год до начала Танца.

      Он провёл лезвием по щеке, соскребая мыльную пену. Из тусклого зеркала, помутневшего от долгого времени, смотрел на него человек. А Человек ли? Тело в злой оболочке — бледная кожа, холодный фиалковый взгляд. Тяжелый, зараза! От такого охота свернуться в углу калачиком. Под тускловатым светом свечи проступила сеточка шрамов. Пена скользнула вниз, капнула в жестяной таз. Рой глядел в мутное зеркало — из его отражения на него упрямо смотрел чужак, окутанный мыльной пеной. Всё то же лицо, а будто бы не своё. Лезвие прошлось дальше, обнажая резкие скулы, сжатую линию губ. Он стал старше, жёстче. Жизнь выдрала из него всё податливое и мягкое, оставив только кости да сухожилия, а ещё упрямую волю.       Он разглядывал себя, словно пытался в сотый раз угадать, что в этом лице досталось от той, что его родила. Острые скулы? Тонкий нос? А что тогда от того, кого он так ненавидит и проклинает ночами? Лучше бы ничего. Разве, что этот взгляд. Ненадежный, скользкий и нехороший.       Рой сидел в тёмной комнате, прислонившись спиной к стене. Свеча на столе догорала, плавясь, будто отмеряя остатки ночи, а может и самой жизни. В руках вертел тяжелую кружку с элем, но пил без охоты — просто держал, чувствуя, как вязкая жидкость перекатывается внутри. Липкая, будто память.       Он отхлебнул скупо и слишком медленно, будто пробовал на вкус все прошедшие годы, проглатывал воспоминания лишь о том, как из уличного мальчишки стал тем, кем был вчера и сегодня.       В сержанты он выбился ровно три года назад. Тогда ему ещё правда казалось, что это вершина для его жадной и мелкой душонки, что вот она — сила, признание, уважение, счастье и хрупкая власть. Но Рой как-то уж слишком быстро понял — сержантом быть это грязно.       Сержант — это такой же завшивевший пес, только цепь подлиннее носит.       Работал он честно. Если честностью можно считать кулак в зубы да тяжелый ботинок в ребра. Следил за порядком, держал подчиненных в узде, делал, что ему велено и в точности так, как скажут. И делал ведь хорошо. Чтобы те, кто пониже громко не возмущались — надо, чтобы боялись. Это закон порядка и верный залог послушания.       Но одной жёсткости и полного подчинения мало. Таким путем высоко не подняться.       Робб раскусил это первым. Он тогда из них двоих больше дружил с головой — умел не только кулаками махать, но и умаслить того, кого надо. Именно он однажды ему и сказал: — Вверх по лестнице не карабкаются, Рой. По ней поднимаются, когда за руку тебя тянут.       А тянуть-то ведь было кому. Надо лишь только знать, сколько в эту руку вложить серебра, а сколько сверху стоит ещё добавить.       Золото — ключ едва не ко всем дверям, а уличная смекалка — это то, что поможет найти подходящий замок. Не прошло даже года, когда они начали чистить себе сапоги, предвкушая новую должность. Они знали, кого подмазать, кого осторожно подставить, кого просто убрать с дороги, чтоб под ногами не бултыхался да вверх идти не мешал. Один сержант оказался вором — не потому, что был, а потому, что неудачно на чем-то попался. Другой вдруг слёг и совсем уже занемог, а после от дел умыл руки и со службы убрался.       Когда настало их время, обоих назначили сразу. В один день. В одном пропитавшимся сталью зале. Стояли рядом, принимали свои значки, переглядывались, ухмылялись. Всё получилось. Два щенка поднялись повыше того, о чем им позволяли мечтать офицеры да уже бывалые старики.       Лейтенант — кажется хорошо, уже ведь не цепной пес, но ещё и не гончая в своре.       Рой сделал глоток, почувствовал, как тепло тяжело оседает в желудке. Вкус — густой и противный, с горечью, с чем-то кислым и гадким, как у выкисшего вина.       Лейтенант. Хорошо. Хорошо, но уже как-то мало. Узко. Не развернуться. Много не продохнуть.       Он поставил тяжелую кружку на стол.       Мало. Всегда мало. Когда он уже нажрется? Рой и сам не знал уже больше ответа на этот тяжелый вопрос.       Он быстро оделся и вышел из комнаты. Поднимался по крутой лестнице вонючих, прогнивших казарм, где каждый угол смердел кислым солдатским потом. Тьма на втором этаже давила, как сволочь, душила, велела вернуться обратно. Но Рой терпел и шагал, стараясь сдержать озноб. Много в жизни он вытерпел, но не любил это помнить. Может кому от этого станет легче, а вот ему — ни за что.       Рой оправил дублет на плечах, новый, сидит, будто на него шитый. Дошёл до истесанной, будто кто бил тараном, двери, послушал, выждал миг, ещё чуток постоял. Рой знал, что люди ломаются, будто сухие ветви. Видел это уж сотни, если не тысячи раз. Кто-то спивается, кто-то скатывает себя сам, топит в глубокой бездне, кто-то просто бросает всё к собачьим чертям и поднимает руки, отдаваясь на милость времени.       Он придвинулся ближе. Прислушался вновь прижимаясь ухом к сухому дереву. Тишина. Только дышать невозможно. Взялся за ручку, но не толкнул сразу — внутри будто что-то сжалось. Он уже знал, что увидит. Знал и ненавидел заранее этот проклятый миг.       Дверь отворилась легко. Ласкаво, будто бы зазывая его скользнуть сквозь неё без сомнения.       В комнатушке воняло. Нет, смердело там так, как будто туда неделю выливали тысячи каток помоев. Воздух тяжёлый, будто в выгребной яме. На полу — обрывки бумаги, пустые бутылки, какие-то тряпки, что раньше, может, были одеждой, а может так и служили кому-то тряпём. Темно. Почти ничерта не видно. На столе бережно, едва ли не с нежной любовью разложен в стопочку кислолист, пару щепоток уже раскрошили и прожевали. В углу валялся обслюнявленный и распластавшийся Робб.       В одних штанах, на голом теле рубцы да узоры шрамов, а ещё задубевшая грязь. Глаза опухшие, взгляд неживой и мутный. Рой бы не сразу его узнал. Вон он, тот самый Робб, который когда-то учил его лавировать между стражниками, на ком держались их первые взятки, чья башка варила лучше всех и размышляла всегда. Теперь он выглядел, как собака, которую извозили в дерьме, отпинали ногами и оставили подыхать.       Вот она, слабость. Живьём перед ним. Та самая, которой он всегда брезговал. Которую выжигал из себя годами. Они жрали грязь, рвали зубами дорогу наверх, брали своё – кулаками, монетой, кровью. А теперь? Теперь между ними пропасть размером в целую бездну. — Ну? — прохрипел ему Робб, не пытаясь подняться. — Чего встал, будто призрак увидел? Входи, раз уж пришёл, зараза.       Рой шагнул внутрь, но ноги сами поджались от этого сраного зрелища. Глянул на стол, на кислолист, на ленту засохшей блевотины, растянувшейся длинной нитью. — Смотрю, весело тебе тут.       Робб усмехнулся, показав подгнившие зубы. — Весело! А чего ты хотел? Мы же теперь лейтенанты. Зачем мне бегать, как раньше? Всё, уже добежал. Твоё здоровье, кстати.       Он потянулся к кружке с мутной ядреной сивухой, сделал глоток и сплюнул прямо на пол.       Рой смотрел на это, будто через кривое зеркало. Когда-то Робб был едва ли не братом ему. Вернее, тем, кто мог бы заменить десять таких вот братьев. Они вместе прожили столько мерзости, столько дерьма. Но сейчас перед ним сидел уже вовсе не Робб. Перед ним сидел обдолбанный жалкий, распухший кусок серой кожи и сгнившего, безвольного мяса. — Ты совсем утонул в этом, Робб. Смотри на себя. Слюна течёт, кислолист жрёшь, золото прожигаешь. Ты хоть понимаешь, куда, сволочь, катишься? — Понимаю. — спокойно ответил Робб. — И не мешайся, ладно? Хочешь меня спасать? Забудь. Меня не надо спасать. Я тут по своей воле. Мне и так хорошо. — Хорошо? — оскалившись бросил Рой, едва не вмазав ему с разгону. — Это ты называешь «хорошо»? Ты же всё просрал, Робб. Вообще всё.       Робб засмеялся — глухо, натужно, кривляясь и вязко булькая. — А ты? — вдруг бросил он, подняв на него мутнеющие глаза. — Что, святой, что ли? Ты, Рой, из тех, кто берёт всё, что можно, но с важным видом прикидывается чистеньким. Думаешь, я не знаю, как ты делаешь? Мол, взятки берёшь, но не пьёшь, не тратишь. Складаешь в карманчик, чтоб потом всех обставить. Умный такой, да? Но ты — такой же гнилой, как и я. Мы вместе сквозь гниль лезли-лезли и вылезли.       Рой слушал, не проронив ни единого слова. Робб резал в больное место, как тупой, поржавевший нож. — Я могу вытащить тебя, Робб. Помогу, ты ведь мне раньше помог. — сказал он, будто бы через силу. — Очистишься, вылезешь из этой ямы, станешь снова собой! Я сделаю тебя своей правой рукой. Куплю себе капитанство. Вместе будем вершить дела, так как делали это раньше. Но для этого нужно лишь соскочить. С кислолиста, с бутылки, со всей этой дряни.       Робб замолчал, разглядывая Роя, будто тот был старой, ненужной тряпкой, которую он уже позабыл давно. Потом усмехнулся, страшно, упрямо и слабо. — А что, если откажу? — Тогда ты сдохнешь для меня, Робб. Даже если будешь ещё дышать и ходить под себя. Сдохнешь! — Сдохну? — он засмеялся снова. — Рой, да я уже сдох. Ты просто до сих пор этого не заметил.       Рой отвернулся, чтобы не смотреть на него. Вонючий, потный, ничтожный, жалкий червь копошащийся в своем гное. Это уже давно было просто пустое тело, в котором не было ни Робба, ни хотя бы его мутной тени.       Сначала он жрал по чуть-чуть, потом – едва ли не каждый день. Становился всё слабее и медленнее, с каждым разом всё больше походил на разбитый в крошку кувшин. В глазах мутно, руки дрожат, а ухмыляется так, будто ему уже плевать на всё.       Рой смотрел на него и чувствовал, как в животе скручивается узел. – Ты гниёшь. – сказал ему Рой, направившись к узкому выходу. Робб только ухмыльнулся, утирая струйку слюны. – Да? Ну и хрен с ним. А ты знаешь, что гниль заразна, Рой? Она цепляется за кожу, за мысли, за сны. Однажды и ты проснёшься и поймёшь, что тебя тоже разъело. У нас с тобой руки по локти в крови. Не отмыться. Ты же совестливый такой, так чего не шепнул мне, что это место, должность эта, всё золото — душить меня вот так будут? Ублюдок ты, Рой. Волчара в овечей шкуре. Убирайся с глаз моих долой!       Они вместе вылезли с грязи. Вместе брали своё — не честью, не волей. Вместе выбились, сквозь камни и скалы, наверх. А теперь?       Рой замер. На миг захотелось развернуться, врезать так, чтоб зубы вылетели, чтобы он отрезвел хоть на миг.       Но не стал.       Развернулся и молча ушёл по скрипучей и длинной лестнице.       Потому что Робб уже напрочь сырой и пропащий.       А мёртвых не бьют.