Тень у престола

      Город был голоден.       Не только люди — сам этот проклятый город. Он скрипел прогнившими досками лавок, где давно уже ничего не продавалось. Он стонал в переулках, где полуживые тела валялись, мешаясь с грязью, в ожидании краюхи хлеба или ласкового палача. Город шептал сухими, прогоркшими голосами у заколоченных ставней, у плотно закрытых дверей: «Есть что-нибудь? Хотя бы кусочек… Хоть крошечку…»       Еды больше не было. А город всё желал жрать.       Голод скрёбся в брюхах людей, но ещё сильнее обгладывал тощие души. Жратва — дело ведь наживное. Можно сжевать ремень или перевязь от седла, можно сварить в кашу дырявый сапог, пока тот не разбухнет, а вода не станет похожей на мутную жижу, можно высосать из костей последний засохший жир и ошметки костного мозга. Но кровь… Кровь всегда будоражила и звала, текла в темных мыслях, сочилась в ночных, тихих шёпотах.       По улицам бродили лишь тощие призраки, тени бледных, сухих людей—осунувшиеся и жёлтые, с напрочь пустыми глазами и невидящими глазницами.       Но если где завязалась какая-то драка или мелкая толкотня —люди стекались туда, бежали, как крысы на падаль. Глядели, облизывая пересохшие губы. Ждали, когда уже брызнет красное, теплое и солоноватое.       Город был голоден. Но уже не только по хлебу. И чем дальше — тем хуже. Рой боялся, что может, однажды они одуреют настолько, что начнут жрать сами себя.       Ветер нёс смрад. Съели уже всех крыс, потом голубей, потом черно-белых кошек. Остались только собаки, да и тех скоро вовсе не станет. Как пить дать, до конца луны перережут, изничтожат, как перед тем воробьев, тощих крыс и пару десятков кротов.       Вечерело. Рой уже битый час стоял на краю парапета и вдыхал тяжкий, протухший воздух. Ветра почти не было, засуха множество дней. Камень под сапогами холоден, будто все пустоши Севера. Сквозняк нёс с собой запах гнили и дыма, а может чего-то ещё, приторного, липкого, вязкого — необратимо губительного.       Звёзды горели над головой, крупные, как слёзы на грязном лице замарашки.       Рой смотрел сверху вниз, и город казался ничтожным, игрушечным, слишком маленьким. Тесные улочки сплетались, как тонкие нитки, в таких не сдержать обороны, в таких губительна даже и жалкая толчея.       А там, в глухой темноте, за стенами, уже пару недель терпеливо ждал флот Веларионов. Стоят крепко, без света и без огней, глухие, как преисподняя. Будто за зря болтаются на волнах, а на самом деле — уже готовы сбросить шлюпки на воду.       Рой сжал пальцы на камне кривого зубца. Если ворота откроются, всё за мгновение кончится. Флот по тревоге высадится, улицы зальёт кровь, псы войны разорвут этот город напрочь. А всё, что держали месяцы, рухнет за одну ночь.       Люди на кораблях сыты. Их мечи наточены, руки тверды и сильны, глаза горят ненавистью, а может немного и жадностью. Им не страшно. Они всего лишь придут, сожгут этот город и разломают его, как ломают сухую буханку хлеба, и съедят до последней крошки. Пока принц Дэймон прошествует по столице, будто выбравшись на парад.       Проклятого Эймонда в городе нет. А значит и Вхагар тоже. Войско отправилось следом. А их милостивый Король лежит в бинтах и повязках, обугленный, полуживой. Говорили о нём слишком разное. Будто Король всё маялся в своих покоях, смердящий, укутанный в мягкий бинт с головы до ног, чёрный, как головёшка. Говорил слишком редко, да и то, всё твердили, сквозь зубы, шипел, будто та змея, а иногда лишь стонал отчаянно и по зверски. Как было взаправду? Мало кто знал. Эта дурная тайна держалась в строжайшем секрете.       А город… Город медленно загибался. Богатые, бедные, теперь все они одинаковы и равны.       Рой уже ни во что не верил, ни на что не надеялся. Солдаты всё ещё шли по его приказу, но в их глазах светилось только одно — «Сколько ещё терпеть? Когда стены уже наконец-то рухнут, когда кончится вся эта дрянь?» «Никогда» мог бы ответить им Рой, но выбирал молчать. Так казалось правильнее.       Потому что за горизонтом, среди густой и пасмурной ночи, он снова и снова ждал услышать взмахи могучих крыльев, что рассекают полночь. Ждал, когда небо вспыхнет янтарно-алым, когда в воздухе разнесётся громкий и звучный рёв. Ждал, когда смерть наконец-то спустится с неба, а всё остальное умолкнет, летя в преисподнюю следом.       Город дышал как-то глухо, тяжело, как человек перед собственной смертью, что доживает последние часы. Где-то в крутых переулках натужно лаяли, наверное, последние во всей гавани псы, скрипели колеса телеги, но все это казалось тихим и приглушённым, словно из вовсе другого мира, из чуждого измерения.       Позади раздавался едва уловимый топот. Лёгкий и осторожный. Рой обернулся не сразу, лишь краем глаза заметил фигуру, что мнется у входа — стражник. Молодой и ссутулившийся, как запуганная дворняга. Стоял, бесконечно жался. Шагнул вперёд — передумал. Замер.       Рой сплюнул сквозь сжатые зубы. — Ты либо сюда подойди, либо сваливай нахер.       Парень вздрогнул, втянул рыжеватую голову в плечи, но все же двинулся ближе на шатких, нетвердых ногах. — Капитан… — сиплый голос, будто в горле ему пересохло. — Вам послание. — Ну?       Стражник замялся сильнее, засунул руку за пазуху, но не достал ничего, будто ещё до сих пор решался, стоит ли так вообще на разжон потыкатся.       Рой нахмурился, шагнул к нему ближе, и парень едва отшатнулся. Будто от смерти по тоненькай нитке бежал.       Он взял в руки сложенный едва ли не вчетверо, замятый клочок пергамента. Воск на печати уже не сдержался и треснул, но остался значительный след — не чужой, а до боли знакомый. Рой развернул бумагу. В глазах закружились чернильные, узкие строчки, что вгрызлись в него, как ножи. «Ветер меняется. Сегодня ночью старый мост скрипнет под тяжестью. Стена поклялась стоять. Быть может, не выдержат доски.»                                             Гарет.         Рой провёл языком по зубам. Медленно сжал бумагу в кулак. Подзывая к себе лейтенанта. — Ну и сука ты, Гарет. Одноухое падло.       Предали.       Подрезали ноги.       Оставили. Как крысу в глубокой яме, как собаку, которую приручили, а потом пустили под нож. Рой сжал кулаки, чувствуя, как гнев уже осторожно всползает наружу, как холодеет нутро.       Продали. Дёшево, мерзко, и без каких-то раздумий. Он перечитал клочок замятой бумаги вновь, а после ещё и ещё раз, но слова от этого не менялись. Смысл остался всё тот же. В полночь ворота уже распахнутся, словно пасть большого чудовища, и город станет лишь игрушечным полем боя уже обреченным на проигрыш.       Рой медленно поднял голову, всмотрелся в темень на улочках. Но вокруг только была одна только ночь. Безмолвие. Лишь глухие стоны ветра в проулках да редкий собачий вой. Так бывает лишь перед грозой или ненастьем идущим под руку с грозной бурей.       В воздухе пахло ложью. Гнилью. Значит, кто-то уже дрожит, кто-то уже считает серебряные монеты в темном, укромном углу углу. Гарет? Лютор? Фольтест? Может, кто-то ещё?       Рой провёл пальцами по холодному, стылому камню. Но в груди было пусто, только ныло и тихо жгло. Этой безветренной ночью должно изменится всё. Этой ночью стены напьются крови. Город будет глотать, глотать, лакать её без конца ещё множество долгих дней, пока наконец не упьется вусмерть. — Поднимайтесь. — Голос у Роя был низкий, спокойный. Едва ли не грозовой. — К полночи берем с потрохами Ларджента. И в этот раз без вопросов.       Молчание. Потом — осторожный кивок, ещё один, третий менее острожный. Кто-то схватился за меч, кто-то поправил перевязь с поясом. Рой не любил сомневаться в своих. Да, ублюдки, конечно, но уж до рези знакомы. Их он знал, как облупленных: кто гадит в портки перед боем, кто палит взглядом по девкам, кто мечтает продать душу за лишний кувшин с вином. Он не хотел долго возиться с ними. Не было в этом ни толку, ни даже нужды. Эти, конечно, были поганым сбродом — пьянчужками и картёжниками, блудниками, засранцами, да и чести средь них не водилось. Но он знал их. Знал и считал за своих. Знал, кто продаст мать и за ломаную медяшку, а кто не продаст, пока сам не будет прижат к стене. Знал, у кого руки по локоть в кровищи, а кто ещё только учится резать и не вгонял дюйма стали в глотку.       Этой ночью — или они, или их. Третьего не дано. И пусть Семеро им помогут, если дело их окажется проклятым.       Через час уже медленно хлынул дождь. Сначала лишь моросило, после, будто кто-то лениво плевал с небес, но потом разверзлись громадные, жадные тучи, и после полило так, что за пару мгновений город разбух вязкой сыростью, умылся привычной грязью. Вода стекала по крышам, забивалась в щели под мостовой, стекала мутными ручейками в канавы, что глухо захлебывались. Хлюпали сапоги, плащи беспрестанно мокли, становились тяжелыми, будто громадные глыбы, мерзко лепились к телу.       Но Рой был доволен.       В дождь вся стража грешит ленцой. Стянутые темными капюшонами, укрытые под плащами, солдаты прячутся под навесами, греются у костров, прячут руки в размашистых рукавах, беспрестанно пялятся в землю, а в ночь — совсем не глядят. Дождь делает их медленными, расхлябанными. И слепыми.       Никто и не мыслит, что в такое глухое время кто-то бросит свою казарму. Кто-то поднимет солдат и поставит в строй.       Дождь бил по лицу, стекал за затянутый воротник, холодными струями проникал под спрятанную кольчугу. Город будто оскалился на него, темные стены смотрели пустыми бойницами, мокрый булыжник на замаранной мостовой блестел, будто зимний лед. Но холод был только снаружи. Внутри у Роя горело. Тлел ехидный и злой огонек, что ни капли не гас, а лишь хотел раскалиться.       Ночь тяжелела, тьма давила на них, как мешок, но в этой густеющей тьме, среди каменных стен и мокрых, покатых крыш, жрало только одно желание: Лардженту суждено сдохнуть.       Сегодня ночью он отдаст свой последний приказ. И захлебнётся им. Глухо хлюпая кровью. Если ворота откроются впуская в Гавань погром, ему этого не увидеть. Он не успеет порадоваться.

***

      Рой застыл у подножия башни и глядел на едва заметный свет в самом последнем из узких и маленьких окон. Жирная сволочь не спит. Спать ему этой проклятой ночью некогда. Пьет, жрет, крошки в бороду сыпет, думает, что всё схвачено. Верит, что до утра доживет. Убить его будет милостиво. За все десять лет, что поил их дерьмом и помоями, держал на цепи, кидал подачки, как псам, и ржал, когда они слизывали их перед ним, наперебой хватая с холодного пола.       Башня была высокой, тяжелой, слишком уж крепкой, холеная. Сразу видна твердая хозяйская рука. Грубый камень, толстые стены, узкие окна-бойницы. Словно построена для осады, но вот беда — штурмовать её было некогда. Да и некому, у Роя лишь жалкая горстка. С сотней ублюдков — такую вот башню не взять.       Рой смотрел на неё, как смотрит мясник на жирную тушу, которую вот-вот прийдется пустить под нож. Сколько раз он входил в эти двери? Сколько раз поднимался по скользким от грязи ступеням? Знал каждый угол, каждый ничтожный проход. Знал, где стоят часовые, где Ларджент держит своих прихлебателей, где его личная горница, пропитанная вином.       Он обернулся к людям. Дождь превратил золотые плащи в груду тряпок. — Внутрь идут только десять. Остальные на улицах, держать мечи наголо и не дрожать. Если кто поднимет тревогу — рубить сразу всех, чтобы ни одна собака не прорвалась отсюда в казарму.       Морды перед ним лишь привычные. Отобрал только тех, кто умел резать глотки без страха, слушать, а главное слышать, да и под руку не подлезть. — Планировка внутри такая, — тихо сказал подступившей к нему пятерке. — Первый зал — пустой и огромный, там обычно валяется пьянь. Лейтенанты с сержантами, что кормятся с рук, как собаки. Дальше большой коридор, два поворота, лестница. Ларджент сидит на верхнем, будто ворона под крышей. Там остается два выхода, оба под под полной охраной. Твари ленивые, но если прижать — загрызут.       Кто-то хмыкнул, кто-то лишь молча кивнул. Все его поняли. Все знали, что сейчас делают. Эта вылазка была почти что дурно приговор. Не получится — встретят рассвет на плахе, а получится — кто-то из них вообще не увидит рассвет.       Рой ещё раз всмотрелся в башню. Камень черный, мокрый от злого дождя. Окна-бойницы тускло светились, словно глаза беспощадного зверя-убийцы. — Десять за мной. Остальные здесь. Если выйдет кто не из наших — режьте.       Он быстро шагнул под тёмный и каменный свод. За спиной стояла его промокшая сотня. Усталые, мокрые, злые, головорезы все, как один, с головы до ног. Кто-то с кинжалами, кто-то с тупым топором, кто-то с одной дубиной, что одним махом череп колотит в клочья. У всех в глазах почти что одно и то же. Сегодня Лютор Ларджент должен лишь взять и подохнуть, иначе подохнут они. — Ворота в пекло открыты. Входим.       Они приблизились к чёрному входу. Два часовых. Один курил трубку, другой чесал себе жирное брюхо. Ржали над шуткой. Тихо играли в кости не отходя от замазанной сажей стены.       Когда увидели Роя, даже не стали хвататься за рукояти. Дело привычное, к начальству всегда кто-то приходил, кто-то о чем-то молил, кто-то тащил приказы. Они не почуяли, как воздух трещит и плавится. Как смерть стоит впереди. Лишь тихо и хитро переглянулись, как две цепные собаки. Взбаламошные петухи. — Ларджент велел тебя не пускать. — сказал ему первый, ехидно и хитро скалясь. — Велел подумать тебе хорошенько. Опомнишься, на брюхе к нему приползешь — может, тебя и помилует. Не совсем, но, конечно, понизит, так хоть с голой жопой на улицу не пойдешь.       Второй хрипло расхохотался, отхлебнул из щербатой фляги. Эль липко потек по розовому лицу. — Я сам себя уж впущу. — тихо осклабился Рой, проходясь по ним цепким взглядом. — Ты, Топор, ещё с детства ушлепком был. Ничему так и не научился. Режьте.       Лезвия прошли быстро. Первый едва ли успел захрипеть, схватился за вскрытое горло, но только размазал кровь пальцами по алому месиву. Второму вогнали клинок прямо в бок —он осел вниз мешком, шевеля перемазанными губами с глухим сдавленным хрипом.       Рой никогда не любил убивать. Это занятие липкое, въедается в пальцы, пропитывает одежду, засыхает в складках плаща. Кровь потом смываешь неделями, а вонь всё не отпускает. Как бы ни тер грубой щеткой, как ни скоблил кинжалом — запах падали с мертвечиной всё равно остается с ним.       Но если монета падает на земь, застывает почти на ребре, выбора больше нет. Либо они, либо их. И Рой выбирает бить первым.       Они минули длинный, петляющий коридор, где воняло плесенью и прогорклым, старым липнущим к коже жиром. Вдоль стен стояли доспехи, ими никто не пользовался — чисто для важного вида. Рой знал эту башню, как свои пальцы и руки. Сколько раз он уже поднимался сюда, чтобы отпить с горла кадку своих помоев. Сегодня — в последний раз.       Он замер перед дверью. В двух шагах от Лютора Ларджента. Сволочь, должно быть не спит или жрёт — да хоть бы мочится в кресле. Это уже неважно.       За спиной тяжко дышат ещё двое его людей, а дальше внизу глухо стонет, хрипит и клокочет кровью чужая стража.       Рой знал, что так не бывает. В такой работе всё всегда идёт через зад: кто-то где-то нечаянно, но оступится, кто-то крикнет в порыве угара, кто-то вовремя не добьёт, и вот уже башня гудит, как растревоженный улей пчел. Но сейчас — ни шума нет, ни тревоги, ни беготни по засаленным лестницам. Спокойно. И тихо, будто в гробу.       Рой внезапно насторожился, сильнее сжимая слишком уж скользкую рукоять. Опыт шипел, как змея закрытая в клетке: когда всё идёт слишком гладко, значит, где-то совсем уж рядом скалится западня. — Харн, сюда.       Тот подскочил, тяжело дыша, как мясник после дня работы на скотобойне. — Чего, капитан? — Вали в замок, и поднимай тревогу. Доложи Хайтауэру, что дела на воротах дрянь.       Харн заморгал, не сразу соображая. — Мы же почти взяли башню… — Не рявкай, а делай, Харн. — Рой схватил его за загривок, под пальцами скрипнул ворот. — Всё слишком гладко, сука. А гладко быть не должно. Нюхом чую, что здесь подстава. Прихлопнут тут, как крыс в жбане. Ларджент не идиот.       Полночь близка, Рой ощущает это каждый клеточкой, каждым дюймом бывалой шкуры. Медлить дальше — себе дороже. А значит — уже пора.       Дверь громко, скуляще скрипнула, открыла свое нутро едва что ли не радушно. Явила Лютора Ларджента, что возился над чисткой меча. Он поднял глаза не сразу. Сначала допил вино, потом вытер губы тыльным боком ладони. — Ну, ты глянь!— усмехнулся ехидно он. — Капитан Ройнар. Притащился просить прощения, значится. Ребятки, опомнитесь. Вы что, вправду думаете, что вас не сотрут в порошок?       Рой стоял на пороге. За ним — двое его людей, тени в тусклом свете свечей оплакавших подоконник. Свечи трещали. Огонь в очаге вздыхал. Лютор вздохнул тоже, с шумом поставил кубок на стол, хлопнул ладонью по гладкому, темному дереву, словно желал разломать. — Ну? Бросишь меч и уйдёшь по-хорошему? Или хочешь, чтобы я вышиб из тебя дерьмо? У меня сегодня, щенок, ноченька слишком важная.       Сталь, как ответ блеснула в дрожащем свете. С шелестом вышла из ножен. Странные блики играли на острие.       Лютор встал, двинул плечами, хрустнул широкой шеей. И наконец-то пошел. Как скала, как глыба из мышц и жира, что валится напролом. — Ну, что, ублюдок, покажи мне, чему научился, пока сидел под моим крылом.       Он был крепкий и кряжистый, кулаки, как огромные молоты. Дрался, будто взбешенный бык: просто давил, ломал, не щадил упорства и силы. Между ними — шестнадцать лет разницы. И ещё, быть может, целая жизнь. Но Рой не спешил сдаваться. Это не поздно успеть.       Клинки скрестились, глухо звякнули, растекаясь по светлой комнате длинным эхом. Стол качнулся, свалился кубок с ещё недопитым вином, багровая лужа расползлась по темному камню, сверкая яшмовой кровью.       Ларджент был явно сильнее. Удары могли за мгновение свалить с ног. Меч рубил сжатый воздух, будто топор дровосека. Рой уклонился, шаг в сторону, после второй, клинок Лютора врезался в шкаф, выбив щепки, раздробив на осколки полку. — Бегаешь значит, щенок? — прорычал ему Лютор, вырвав меч с тихим, сдавленным рыком. — Думал, станцуешь тут передо мной?       Рой не ответил. Трепаться — значит сбивать ритм, попусту тратить силы. Если хочешь убить — убей! Зачем оглашать всему свету?       Лютор двинулся вновь, обрушился всей своей тяжестью, металлом, мясом, костями и жиром. Но Рой отклонился, клинок чиркнул пустой воздух и тихо, бессмысленно свистнул, только вот в этот раз он не успел отойти совсем — меч тонко задел его, вроде бы только вскользь, но прошелся слишком уж сильно. В боку разлилась горячая, жгучая тело боль.       Главное — не подать никакого вида. Покажешь слабость — тут же туда меч воткнут.       Лютор расхохотался, как боров. — Что, сука? Чуешь? — он не оправился, наступал, пьяный от жажды и сладости предвкушения. — Сейчас я сразу тебя на тот свет к мамке твоей отпр…       Но Рой не дал ему сказать.       Резко шагнул вперёд, ушёл вниз, нырнул под рубящий выпад и вонзил клинок в неприкрытое сталью бедро. Хотел, но уже не успел провернуть до приятного скрипа. Откатился в левую строну раньше, чем сверху, как ястреб, упал клинок, раньше, чем тот вогнался, вспоров от ключицы до паха.       Теперь кровь текла у обоих.       Рой сжал зубы от боли в боку, не сбиваясь, ввалился в атаку первым. Теперь уже он задавал четкий ритм и вёл. Тащил Ларджента к верной смерти. Лезвие пошло низко, снизу и сразу вверх, стараясь войти под рёбра, но Лютор отбил, будто щепку.       Мечи звякнули, сыпанули яркие искры. Клинки столкнулись, вгрызлись в друг друга одуревшим диким зверьем.       Удары — мощные, без лоска и без изысков, рассчитанны только на то, чтобы глухо и точно сломить. Рой парировал, уклонялся, то отходил назад, то делал два шага вперед, выматывая, будто тряпку. Следя, как штанина вокруг бедра всё ярче сочится красным, как из Ларджента уходит кровь.       Снова удар. И снова в больное место.       Лютор завыл, как шакал, но всё ещё не упал. Только лишь зашатался, вцепился в бедро всеми пальцами, а когда убрал руку, пальцы блестели рубином, как дорогие опалы. — Сука… — тихо прохрипел он, глаза бешеные, как у самой пропащей псины.       Рой не дал передохнуть. Шаг вперёд — ожесточенный выпад под левый бок. Не успел. Туша качнулась вправо.       Он пригнулся, вывернулся финтом, попытался подрезать поджилки, но Лютор вдруг вскинул ногу и сапогом врезал ему куда-то совсем высоко, вгрызся прямо в сплетение ребер.       Рой рухнул на спину мешком. Хотел бы перекатиться в противоположную сторону, но не дал кровоточащий бок.       Кровь пульсировала в висках, каждое движение отзывалось давящей болью в боку, после в сломанных рёбрах. Над ним, как демон из той седьмой преисподней, возвышался сам Лютор Ларджент — скотина, с оскалом зверя, что учуяла свежую кровь. — Я говорил тебе, что всё уже решено, а ты не хотел подчиняться. Деймон велел не щадить таких…       В этот миг Рой всё же ударил.       Не по правилам. Не как благородный рыцарь. Поступил, как головорез.       Колющим в пах.       Лютор всхрипел и согнулся. Меч вывалился из пальцев.       Рой не остановился. На полдороги даже загнанная крыса никогда не останавливается. Особенно, если чует тонким крысиным носиком кровь или близкую смерть. Мощный рывок вперёд — и меч глубже вгрызается в мясо, как масло потрошит кожу.       Лютор выгнулся, рухнул, валясь на колени, его рот мучительно открывался, но звуков уже больше не было. Кровь хлынула на пол, как яшмовый водопад. — Ты… — всё же вырвалось у него, но сил не хватило на большее.       Рой сидел у стены над кровоточащим трупом, выхлебывал воздух, как утопленник на берегу. Боль била под ребра тупыми и злыми ударами, зубами вгрызалась в бок. Кровь неспешно стекала по телу, пробиваясь сквозь звенья кольчуги, капая кармином на каменный, уже окровавленный пол. — Вас бы перевязать, капитан. — Уберитесь.       Этой ночью не закончилось всё — началось. А он только подлил каплю масла в кипящий котел. Куда всё это, сволочь, его приведет? Только б не ближе к плахе.