Тень у престола

      Тихо. Проклятье, как же тут тихо. Тишина давит, лезет под кожу, тянется по углам, цепляется липкими пальцами. Рой не привык ждать хорошего от тишины. Тишина — это вязкий и спертый воздух перед ударом. Дыхание палача за спиной. Это ночь перед казнью, когда никто не пытается заорать, но все знают, что вскоре запахнет кровью.       Рассвет на краю небосклона забрезжил кровавым заревом. Сумерки таяли медленно. Мир превращался в призрачно-серое полотнище. Заброшенная хибара казалась совсем нежилой.       Дверь поддалась под напором, глухо и сдержанно звякнув, будто давно уж не знала руки отпирающей старый засов. Половицы прогнулись и скрипнули, взметнув столетнюю пыль, тяжёлую, как древний и черный грех, что осел на душе грешника. В углу валялась кукла. Это всё, за что мог зацепиться затуманенный бредом взгляд. За тряпичную девочку в платьишке цвета пепла, с потёртым грязным личиком, одна пуговица вместо глаза, вторая давно оторвана и откатилась прочь.       Рой помнил и этот проулок, и эту тяжелую дверь, пару окон, что сейчас были крепко забиты досками, но не ясно, а смутно, как будто в туманном бреду. Когда-то тут, вроде как, жил неплохой кузнец. Или какой-то бронник? Но сейчас уже разницы нет. Пару раз его же ребята приносили оттуда клинки, хвастались, мол, сталь совсем не дурная, не тупеет, не укрывается ржавчиной, а лезвие входит в тело мягче, чем нож в размякшее масло. А потом кузнец взял и пропал, да давно уж, наверное, в самом начале осады. Никто толком не знал куда. Был да сплыл, немало таких бывало.       Очаг мёртв. Только зола на дне, давно выстуженная, седая, как кости у старца. Ничтожная стопочка давно пересохших веток так и осталась нетронутой, огонь давно уж никто здесь не разводил.       Кружка на столе перевёрнута, в углу завалялся хлеб. Когда-то тут жрали, работали, спали. Жили. Теперь осталась только мрачная пустота.       Рой сглотнул. Язык накрепко прилип к пересохшему нёбу. Проклятая всеми богами горячка не оставляла ни на мгновение.       Взгляд медленно пополз дальше. От куклы — к девчонке, что возилась у очага. Маленькая, худая, с остренькими ключицами, что виднелись сквозь рубаху. Скулы что лезвие. Волосы спутанные, но надежно сокрыты под ткань.       Рой смотрел, как она всё копается с чем-то, и думал, думал лишь потому, что не мог ни заговорить, ни хотя бы подняться с койки, не вскрикнув от ноющей боли.       Кто же она такая? Кем была, пока не сбежала на Драконий Камень под тенью пасмурной ночи? Пока не отдалась в милость Черным? Пока не растаяла от напускной ласки Дэймона? Наверное, была такой же, как он. Жрала глазами чужую жизнь без остатка. Может, от того они у неё, будто бездна, что не знает начала и дна. Видела тех, что жили значительно лучше, жрали досыта, спали в тёплых постелях — и ненавидела. Может, и не понимала почему и зачем, но ненавидела. Когда у тебя ничего за душой отродясь нет и не было, ты до рези в глазах таращишься в жизни тех, у кого всего в излишестве.       Это легко угадать. Те, кто выжил, похож друг на друга. В глазах у них напрочь одно и то же — голод, жадность и злоба. Рой видел в ней это, хоть она и сидела у очага, вся такая ровная и спокойная, как натянутая струна, перед тем как совсем порваться.       Рой хорошо знал таких, потому что сам с малых лет был таким. Не благословленным богами, а может и всеми людьми. Пятном на каждой из улиц мира. Непризнанным и отброшенным. Но у него никогда не бывало дракона. А у неё он был. Вот тут-то их дороги расходились. Да так, что никогда не должны бы сойтись. Он глотал пыль, рвал глотки, карабкался вверх из грязи. Она взлетела. Сидела теперь рядом с Дэймоном, цеплялась за его рукав, слушала его речи, смотрела, как он режет и жжёт. Смотрела со злобой? С радостью? С восхищением? Этого он не узнает.       Рой скрипнул зубами. Ему бы сказать ей: «Брось. Я тебе, девчонка, не нужен. Тебя в замке господин ждет». Но язык не ворочался. А девчонка возилась у очага, словно так и должно быть.       Доброта — это, как бабская сказка в мягком тепле костреца. Сказка из красивых словечек. Пустой звук. В этом мире всё стоит чего-то. Всё.       Хлеб — серебра.       Жизнь — стали.       Место у очага — крови.       А если кто говорит, что делает просто так, значит, либо умело врёт, либо уже решил, чем ты заплатишь вскоре. Рой знал это с самого детства. Сосунком ещё, когда ночами вжимался в сырую стену, чтобы не отняли закутанный в тряпку хлеб. Когда малыми крысятами дрались за гниющее мясо, потому что иначе бы сдохли.       За всё в жизни надо платить.       И теперь он сидит в чужом доме, перебинтованный и измотанный, но, проклятье, ещё живой. Живой только из-за неё.       Рой смотрит ей в спину, как волк, глядит с прищуром.       Элия. Имя-то уж какое! Почти как у знатной. Как у принцессы на троне. Рой вертел его в голове, смаковал, словно кость во рту, пока та не встревала в горле. Оно ему слишком не нравилось. Слишком мягкое. Слишком звонкое для такой, как она. Знать любит красивые имена. У них всё должно быть красивым — мантии и пиры, слова, даже ложь их гладкая, без задоринки. Имя Элия словно оттуда, из их проклятого мира. Не из подворотен, не из тесных лавок, не из каменных клетушек, где потолок давит на голову и колотит в висок.       Рой усмехнулся.       Благородная она или нет — какая уж теперь разница? Здесь, в этом городе, под этим крысиным небом всё смешивается в одну кучу: бастарды и принцы, шлюхи и знатные леди. Стоит один раз споткнуться — и ты не на той стороне. — Ну? — хрипло бросает он. — Назови мне уже свою цену.       Она не поворачивается. Лишь сжимаются кулачки. Не может сладить с кресалом. — Я же сказала тебе. Нет никакой цены.       Рой скалится, чуть не плюёт прямо на пол. — Так не бывает.       Девчонка глухо молчит.       А Рой слишком долго прожил, чтобы верить в подобные сказки.       Очаг наконец-то тихо зашелестел. Девчонка подбросила пару засохших веток. Странная слишком она. Маленькая, угловатая и угрюмая, но была в ней какая-то слишком звериная хватка. Плечи узкие, но держит их прямо, гордо. Лицо немного обветрено, кожа светлая, будто лишённая солнца. Волосы светлые, чуть темнее опавшего пепла. А глаза… Будто тёмные воды ручья.       Элия молча склонилась над ним, ловко разорвала рукав и принялась очищать ему раны. Рой больше не шевелился. Следил за ней. Наблюдал. И ждал.       Она работала быстро, ловко и как-то уж слишком уверенно. Ни жалости, ни дрожащих рук, ни капельки суеты. То ли привыкла давно к чужой боли, как он, то ли была не из тех, кто побоится крови. — Сколько? — прохрипел, когда боль от бинта резанула как лезвие кожу. — Сколько хочешь?       Она даже не подняла взгляд. — Нисколько. — Лукавишь.       Элия не ответила. Только достала ещё чистый бинт, аккуратно, почти что нежно уложила его на рану прижав к разбухающей коже.       Он вздрогнул. Чёрт. Не от боли. От краткого прикосновения. Маленькие, тёплые и слишком чужие руки резали, будто ножом. Рой привык к кулакам, к пинкам в живот, к верёвкам затянутым на запястьях. К холоду, что тихо вползает в кости и сидит там, как червь в гробу.       А это… Это совсем другое. Даже маленькое касание, будто по голому нерву с разгону. Он сжался, едва не вдвое, чтобы её цепкий взгляд не уловил его дрожь. Челюсть стиснул, руки в кулаки сжал, а девчонка лишь делала своё дело — молча, сосредоточенно, ни слова, ни лишнего вздоха. Неужели не замечает? Или делает вид, что плевать? — Дрожишь. — наконец-то сказала вполголоса.       Рой коротко выдохнул сквозь крепко сжатые зубы: — Да с чего бы?       Элия мрачно таращилась на него, задумчиво склонив голову. — Не знаю. Может, от того, что побитый, как пёс, может, оттого, что я тебя трогаю.       Рой скривился. — Додумалась тоже.       Но сам точно знал: от второго. Когда в последний раз кто-то касался его вот так — не с намерением разбить, не с намерением уничтожить? Давно. Так давно, что он уже и забыл, каково это и всё никак не мог вспомнить.       Она снова прижала мокрую тряпку к ране, что на боку, и он неосознанно вздрогнул, хоть и пытался держаться. Её ладонь ещё касалась его плеча. Он ощущал каждой клеткой тепло от горячей кожи. Открыться перед другим человеком — это как встать в полный рост в самом центре на поле боя, отбросив щит и снимая с себя броню. Он не мог так. Пусть уж называет цену. А если он всё же не сдохнет — отплатит ей щедро, сполна.       

***

      Рой тряс пузырёк, но тот был противно прозрачен и пуст. Проклятье. Всё таки кончилось. Где взять-то его теперь? Не знают и сами боги.       Он зажмурился, выдохнул и вдохнул, да только легче не стало. Стало намного хуже. Тело жгло и гудело, в висках колотило, как молотом. Рой глянул в пустую чашку, да хрен с ним, на дно её посмотрел. Может, капля какая осталась? Не осталась, конечно. Подчистую выхлебал все еще с вечера. — Элия… — шепнул тихо, а потом вспомнил. Девчонка вернулась в замок, заняла привычное место.       А он всё лежал на влажной от пота койке, до ужаса четко теперь видел и ощущал каждую проклятую царапину на своей изодранной шкуре, каждую кость, каждую хлесткую плеть. Грудь вдруг сдавило да так, что казалось, рёбра вот-вот не выдержав лопнут. Он стиснул зубы, но легче не стало. А станет ли хоть когда-то?       Сначала Рой привык к маку, а после привык и к девчонке, а к чему привязался больше хрен разберешь.       Мак закончился ещё с вечера. А Элия… Она уж давненько ушла.       Рой помнил, как ждал её в первый и второй день. Как ловил взглядом её тонкую тень у входа, как слушал её шаги. Теперь уж не ждал. Она приходила всё реже. Дэймон, должно быть, бесился, как разъяренный зверь в клетке. Ещё бы, добыча ушла непонятно куда, ночью отперев клеть.       Рой откинул тяжелую голову, вдыхая затхлый и пропитанный пылью воздух. Чёртов мак действует будто яд. А после ты сохнешь без этой спасительной дозы.       Густая, тягучая дрянь, мерно стекла по горлу, оставляя за собой тёплый след. Сначала было противно. Не то что бы вкус - сам факт. Весь век он привык терпеть боль, молча скрипя зубами. А тут — капля, вторая, и тело становится мягким, тянет в сон, и боль — сука старая — отступает.       Девчонка тащила ему бутылек всегда. Рой брал. Иногда кивал, а иногда лишь смотрел, как она возится у огня, будто бы и не драконья всадница, не игрушка, не цацка Дэймона, а обычная девка, какая могла бы жить где угодно, только вот лучше не здесь, а подальше, где земля не похожа на ад.       Он думал, что слишком привык к проклятому маку. А потом понял, что еще крепче привык к ней. Поначалу это ужасно злило. Он ждал её, будто пёс на коротком цепку, что караулит хозяина. Грёбаный, горький стыд. Иногда сквозь дверь проходил кузнец, но являлся сюда нечасто, должно быть, и он это в нём замечал, но помалкивал. Он вообще как-то редко с ним говорил, но когда выдавал что, то сразу, как нож в печёнку.       Бывало, что Рой просыпался, а она сидела в углу, свернувшись, как беззащитный и слабый котёнок. Тогда он садился рядом, молча смотрел без слов. Если бы её не было, он давно бы, наверное, сдох. Это его и злило. И в то же время… Он привык к её маку. Но больше привык к самой Элии.       Кузнец этот был простак, каких поискать. Говорил он с ним мало, думал и того меньше, а пил так, будто смерть хотел утопить в вине. Он давно ничего не ковал — руки дрожали, да и незачем стало. Теперь сидел в своём доме, смурной, как мертвец на плахе. Глаза его мутные, но видно, что были сиреневые — как вода в стоячем болоте. Поглядишь в такие — и сам будто медленно тонешь. Говорят, кто хоть раз на драконе летал, тот человеком уже не станет. Может, оно и правда, потому что кузнец этот давно человеком не был — только лишь тенью себя.       Время от времени он бросал на Роя взгляд поблекших глаз — тяжелый, пронзительный, но без лишних слов и вопросов. Этой ночью он тоже не спал. Сидел у огня, теребил в крепких пальцах то, что осталось от куклы. — Ты её знаешь. — выдохнул Рой наконец, голос хриплый от боли, что опять просыпалась в теле. Кузнец не сразу ответил, просто расшевелил кочергой нутро теплого огонька. — Знаю. — буркнул устало он. — И ты её теперь знаешь. — Чего она хочет? — Рой ненавидел неясность. Кузнец ухмыльнулся, слегка дернул громадным плечом. — Да разве я её спрашивал? — он уселся ровно напротив Роя. — Но если бы мне нужно было прикрыть в бою спину, я бы поверил лишь ей. Рой поморщился. — Слишком большие слова. — Большие слова для тебя. — хмыкнув парировал тот. — Ты привык считать людей гнилью, а она вытащила тебя. Помогла тебе. Ни за что. Рой сжал зубы, вспоминая тот узкий крысиный лаз, как её руки дрожали, но не отпускали ни на секунду. — Она не должна была. Кузнец ухмыльнулся, сдвинул пустую чашку поближе к себе. — Не должна, но взяла и сделала. И теперь ты не знаешь, как это проглотить. Рой хотел было огрызнуться, но всё таки замолчал. Он и вправду совсем не знал, как пережевать в себе мысли, что сводились к одной только Элии.

***

— Когда-то я хотел было стать человеком. — сам не зная зачем тихо сказал ей Рой, глядя в огонь.       Элия подняла на него ни на миг не опешивший взгляд. Опять принялась за повязки. В её темных глазах ни жалости, ни насмешки. Только тихое ожидание, что Рой скажет ей дальше. — Человеком? — вдруг повторила она.       Рой усмехнулся. — Ну, знаешь… Таким, как они. Как те, у кого есть дом, жена, дети. Кто работает, жрёт тёплый хлеб и спит на мягких подушках. Кто живёт, а не выживает, делает всё по совести.       Элия щедро вязала бинт и почему-то молчала. — У меня почти получилось когда-то. — Рой сжал кулак, глядя, как костяшки белеют от того, что он не сумел. — Думал, может быть, выберусь и забуду. Начну заново. Но знаешь, что с того вышло?       Элия ничего не сказала, только качнула опущенной головой. Рой видел, что она знала. — Да ничего. — горько выдохнул он.       Он бросил в огонь сухую и узкую щепку и долго смотрел, как ее пожирает пламя — Может, и так. Но… — она взглянула на него без укора, но с цепким прищуром, будто глядела насквозь. — Ты ведь хотя бы пытался. А я…. Я никогда не хотела такого.       Рой посмотрел на неё. Он пытался. Да, он пытался. Но ничерта у него не вышло.

***

      Закат медленно сожрал день, оставил лишь вязкую серость и темный осадок. Она кричала, он огрызался и говорил, потом всё это менялось. — Уходи... — тихий голос. Почти что шёпот. Будто она умоляет, будто просит его исчезнуть из горда в котором он жил всю жизнь. Он сделал бы для неё всё, ведь слишком обязан ей. А это… Этого он не может. Такую цену не выплатит.       Рой сидел на краю кровати, отрешённо уставившись в пол. Повязки на груди и боку пару дней назад убрали, а сам он чувствовал себя так, словно через него прошёлся груженый мешками обоз.       Девчонка стояла напротив. Взгляд у неё был цепкий, настойчивый, губы поджаты. В гневе она была так похожа на Дэймона… Так похожа на Роя. В голове всё упрямо мешалось в одно.       Но вот уж беда — её сжатые губы дрожали, как от трясучки, а в глазах стоял неестественно влажный блеск. Слеза? Почему? По кому? Да и, к слову, зачем? Не ясно. — Ты не должен здесь оставаться. — громко сказала снова, голосом, полным упрямства и… Проклятого страха.       Рой хмыкнул. — Посмотрим.       Просто, ровно, и без раздумий. Девчонка зажмурилась, будто он ударил её наотмашь. Резко прижала рукав к покрасневшим глазам. — Ты сдохнешь здесь скоро, дурак! Тебе нужно бежать! Навсегда и подальше.       Рой только пожал плечами. Не было сил бежать. Даже шаг теперь сделать тяжко. — Я останусь.       Потому что этот проклятый город сидел в нём слишком глубоко. Он вырос тут, в этих грязных улочках, где каждый знает свою цену, а жизнь стоит жалкий грош. Всё, что он помнил, — это запах моря и липкой гнили, который пронзал весь воздух, и шум торговли, когда народу уже не втерпёж. Эти стены, дома и доки. Он как пальцы свои их знал. Гавань вросла в него - никуда от неё не денешься. Как гниль в кости, как яд, который не выпалить и не выжечь. Его не искоренить.       Девчонка сделала шаг к нему, потом ещё один. Застыла, моргнула и вдруг… Пекло. Расплакалась.       Рой смотрел на неё снизу вверх, ошарашенно, и не знал что делать. — Не плачь. — коротко бросил он. Но разве это хоть когда-то помогало?       Она мотнула растрепанной головой, прикрыла лицо руками. — Ты… Ты пропадешь здесь. Они вздернут тебя, как тех крысоловов… Как Мокрицу. Я не хочу этого! Пекло! Не хочу, чтобы ты вот так сдох!       Рой вздохнул и протянул к ней руку. Почти сам не осознавая, зачем.       Его пальцы на её плече казались слишком уж грубыми, нелепыми и шершавыми. Она была мелкая. Совсем щуплая, молодая. Тонкая шея, хрупкие кости, будто прутики ломкие.       Рой притянул её ближе, вжал лицом в своё израненное плечо, и не скривился, когда оно крепко заныло. Обнял сухо, неловко, ведь иначе совсем не умел.       Обнял так, будто не был гнилым ублюдком с грязной кровью под кожей. Так, будто не привык считать людей за дерьмо. Так, как обнял бы родную сестру. Если бы она у него была. Если бы имя её было Элия. Элия Уотерс.