Метка для Кинна

***

      Поршу не верится, что это случилось снова. Одно отличие ― в прошлый раз, когда напился сам на первом мероприятии в качестве телохранителя молодого господина главной семьи, последствия были вполне терпимыми. Из отложившегося в памяти: чувство необычайной лёгкости после почти десятка бокалов, недостаточно убедительный укоряющий прищур Кинна и завершение вечера падением на его колени. Эта потеря сознания была лучшей в его жизни, пусть господин и не оставил это безнаказанным. Конечно, к моменту прилюдной «казни» его оплошности удвоили свой масштаб ― Кхун Кинн просто не мог поступить иначе. Унизительная пощёчина на глазах у всех. Неподдельный гнев во взгляде. Стальная хватка на шее, за считанные секунды отправившая в глубокий сон. Его руку на своём кадыке Порш вспоминал почти каждую ночь ― пока его собственная устраивала беспорядок под одеялом.       С его головы стягивают черный мешок. ― Не беспокойся. Я не сделаю тебе больно.       Из едва выстроившегося в ряд потока мыслей его настойчиво вырывает чужой голос, кажущийся знакомым. Он едва слышит произносимые откуда-то сверху слова, смысл которых от него ускользает. Нет, в этот раз всё по-другому. Он сам виноват ― опрометчиво взял предложенный стакан с водой на чужой территории. Порш научился контролировать себя почти на том же уровне, на котором это требование необходимо соблюдать людям главной семьи, но не покидающая до конца беспечность ― когда-нибудь она должна была его подвести. Потерял бдительность ― или же так её и не обрёл ― расплачивайся. И каждый такой раз будет всё более неприятным до тех пор, пока не научишься. Либо пока не станешь слишком простой добычей. В этот раз всё по-другому, потому что Кинн, вероятно, вызверится на него ещё сильнее. Что может быть презрительнее пощёчины ― кулаком по лицу? Нет, господин не станет марать о него руки. Он поручит это другим, тем из его телохранителей, которые получат особое удовольствие, показывая Поршу, что он ничуть не лучше них.       Чужой едкий парфюм бьёт по обонянию. ― Я не из тех, кто любит принуждать. Хочу лишь оставить на тебе метку для Кинна.       Порш не видит лица ― перед глазами стоит пелена, на самом деле спасающая его от реальности. Он безнадёжно продолжает попытки вырваться, не осознавая масштаба своего беспомощного положения ― со связанными над головой руками, безвольный, в бреду, он выглядит, как тряпичная кукла, в полном распоряжении человека, чьё дыхание всё ощутимее обжигает левое ухо.       Влажные губы невесомо скользят по ушной раковине. ― Только такой параноик, как он, сошёл бы с ума.       Сознание пытается бороться из последних сил ― Порш мотает головой, зажмурив глаза, мычит сквозь сжатые зубы. Его не слышат или отказываются слышать. Холодные пальцы касаются щеки, ведут от скулы к подбородку, небрежно цепляя нижнюю губу. Порш снова решается посмотреть: силуэт то и дело расплывается ещё сильнее, маяча перед глазами.       Острые линии лица приобретают знакомые очертания. ― Не волнуйся. Я постараюсь быть нежным.       Чьи-то губы опускаются на шею, в место, где пульсирует сонная артерия. Здесь к нему прикасался только Кинн. Здесь же ― должен был целовать его. Только господин Кинн и никто больше. Иллюзии Порша продолжают рушиться, когда место поцелуя начинает ныть ― кожу без намёка на какую-либо нежность всасывают в рот, разрывая кровеносные сосуды. Сразу после начинают влажно зализывать, то и дело царапая острыми клыками. Наверняка этот кто-то сейчас любуется результатом своей работы в виде расцветающего темно-красными пятнами засоса. Кажется, что воздуха становится меньше ― снять бы стесняющий грудь жилет и расстегнуть до конца белую рубашку. Смесь наркотиков, подмешанная в предложенную воду, пламенем распространяется по венам, неумолимо отрывая от реальности. Дышать тяжело. Каждое прикосновение к телу становится всё более ощутимым. Шея Порша ― особое, невероятно чувствительное место, отправляющее сигналы в мозг слишком быстро и, увы, неизбирательно. Порш не хочет этого, но в штанах становится тесно. Порш не хочет, но ублюдок ставит ему очередной засос, спускаясь ниже к ключице.       Рот открывается в немом крике, но вместо протестов наружу вырываются стоны, больше похожие на всхлипы. Жалкие, наивные. Беспомощные. Как же он ненавидит себя сейчас ― с его уровнем физподготовки, с его данными ― он вынужден просто лежать и терпеть, пытаясь не думать о том, что ждёт его дальше. Вынужден мириться с реакцией собственного тела, над которым абсолютно потерял контроль. И всё же Порш не был бы собой, если бы не пытался до тех пор, пока его не убьют: он напрягает шею и с силой выбрасывает голову куда-то вперёд, уже через секунду роняя её обратно на кровать. По приглушённому удару можно понять, что лбом он попал точно в цель ― силуэт перед ним выпрямляется и тянется к, судя по всему, окровавленным губам. ― Так тебе не нравится, да?       В голосе появляются нотки раздражения. Тембр становится ещё более знакомым, почти узнаваемым, но до сих пор сознание Порша не может выстроить логическую цепочку более, чем из пары компонентов. Жар новой волной расходится по всему телу, когда чужие руки грубо поворачивают его на живот и вжимают лицом в белые простыни. Очередной грязный жест заставляет протестующе замычать ― чужое колено раскидывает в стороны бёдра. Конечно, Порш только ухудшил своё положение, но он не жалеет. Заправленную в брюки рубашку остервенело тянут наверх, оголяя смуглую кожу на взмокшей пояснице. Руки на ней ощущаются, как раскалённый металл. Порш вспоминает, что руки Кинна на его горле казались ему бархатом. ― Босс! Кинн уже на подходе.       Порш пытается убедить себя, что он не просто грезит о Кинне прямо сейчас, что его имя действительно было озвучено где-то в другом конце спальни. Вмиг от него отстраняются, забирая с собой удушающий жар и вгрызающуюся в горло панику. Шаги уносят ублюдка всё дальше от кровати, затем и из номера. Порш не может поверить своему счастью ― сюда идёт Кинн. Его господину на него не плевать. Последняя мысль, промелькнувшая в сознании до того, как он окончательно прекратил ориентироваться в пространстве, вкололась в сердце тонкой иглой: Кинн увидит его таким.

***

      Заплетающиеся ноги совершенно не слушаются Порша ― Кинну приходится чуть ли не тащить его в ванную на своём плече. ― Держись на ногах, ― в его голосе всё ещё плохо соображающему Поршу удаётся распознать искреннее волнение. Надо же. Кинн подводит его к огромной ванне у панорамного окна, открывающего вид на ночной город, пытается усадить на бортик, но Порш упрямо отпирается. ― Эй, зачем одежду с меня снял? ― не сдержав равновесия, он всё же садится. Поднимает голову и с лисьим прищуром заглядывает в глаза Кинна. В отличие от Порша, на котором учтиво оставили только трусы, господин решил не раздеваться полностью ― он снял только рубашку и стоял в идеально сидящих на нём чёрных брюках. Порш уже видел его в сауне без одежды: близко, почти во всех деталях, но этого было так мало. Хотелось смотреть ещё. ― Да прими же ты ванну, ― Кинн пытается сделать всё, что в его силах, чтобы голос продолжал звучать ровно и беспристрастно. У него почти получается, ― чтобы немного прийти в себя. ― Хочешь меня увидеть… го-о-олым? ― Порш вскидывает бровь и улыбается до ушей, но в этот же момент его в очередной раз прошибает ужасная слабость, заставляющая уронить торс куда-то в сторону Кинна. Щека проезжается по молочной коже твёрдого пресса. Господин пахнет амброй и благородным деревом. ― Боже, да тебя просто стошнило. Давай, прими ванну, ― заботливые руки снова ловят его, возвращая в исходное положение. Порш упрямо тычется головой в чужой живот. Кожа тёплая и гладкая, от неё так не хочется отрываться, но что-то опять бьёт в голову, и Порш, вынырнув из поддерживающих его рук, делает пару неуклюжих шагов на пути к окну. ― Как же это красиво! ― бог знает, что ему причудилось по ту сторону стекла, но выглядел он по-детски заворожённым и полным восторга. Выводит узоры пальцами на стекле. Кинн не спешит приближаться, решив дать больше свободного пространства, но уже через пару секунд понимает, что лучше не отходить от Порша ни на метр, ― его ноги снова становятся ватными, и он невольно начинает сползать вниз, пытаясь ухватится за край ванны. ― Эй, эй, Порш! ― Кинн успевает поймать его до того, как он рухнет на пол. В этот раз руки господина решительно обвивают со спины, под рёбрами. Смещаются на талию. ― Вот опять! Опять! ― Порш разворачивается к нему лицом и небрежно отмахивается руками. Кинн тут же отступает на полметра назад, убедившись, что Порш уверенно сел на бортик. ― Я тебе нравлюсь, да? ― Мне нравятся милые. Не такие, как ты, ― выпаливает Кинн. Он всеми фибрами души ненавидел ложь. Он не терпел её ни от подчинённых, ни тем более от близких и равных себе. Да, ему нравятся милые миниатюрные мальчики, сговорчивые и покладистые, которые по одному его взгляду понимают, когда им раздвинуть ноги, когда замолчать, а когда оставить его в покое. Они правда нравились ему. До тех пор, пока он не встретил Порша. ― А-а-а, вот почему он всё ещё спит! ― чужая рука бесцеремонно вторгается в его личное пространство: Порш кладёт ладонь поверх чужого члена в штанах и лапает без какого-либо смущения, смеясь себе под нос. Внутри закипают остатки гордости, Кинн решительно перехватывает его запястье, но Порша это ничуть не тормозит, наоборот, будто распаляет. Он поднимается на ватных ногах, прислоняется вплотную к чужому оголённому торсу. ― Злишься? Можешь и ко мне прикоснуться, ― он притягивает ладонь господина к своему паху, предлагая потрогать себя в ответ. Это выглядит смешно и нелепо. Кинн сглатывает, но через секунду раздражённо вырывает свою руку, сверля Порша укоризненным взглядом. ― Сосредоточься, ― последнее слово, на которое хватает трещащего по швам самообладания Кинна. Кажется, что его просьба обращена совсем не к Поршу.       Порш не может выполнить приказ, как бы он этого ни хотел. Его ребяческое дурачество вдруг сменяет апатичность: веки прикрывают уставший взгляд, дыхание становится медленным; в который раз он роняет потяжелевшую голову на грудь Кинна, глубоко в душе на само деле ища нежности и утешения, но, не добившись результата, отстраняется, решая, что поддержки стекла за спиной вполне хватит. Господин был тёплым и нежным. Стекло ― холодное и бесчувственное.       Кинн разрывается. Порш не в себе, не отвечает за свои слова и действия, вряд ли до конца понимает, что вообще происходит. Он же ― в более чем трезвом рассудке, едва сдерживается, чтобы не дать волю давно бурлящим внутри чувствам. Его новый телохранитель ― сраная катастрофа, заноза в заднице, которую ещё поискать; парень с недостатком воспитания и манер, один из десятков тысяч таких же точно барменов Бангкока, наверняка трахающийся с посетителями бара за деньги в соседнем переулке. Немилый, несговорчивый, непокладистый, не- не- и ещё раз не-. Полная противоположность излюбленному типажу Кинна. Он не понимает, когда стоит замолчать. И совсем не понимает, как отчаянно Кинн желает, чтобы он добровольно раздвинул перед ним ноги. Чёртов Вегас с его похищением, чёртовы наркотики вперемешку с афродизиаками, о которых Порш до сих пор даже не подозревает. Эта гремучая смесь делает его таким нуждающимся сейчас, хотя сам Порш продолжает оставаться в неведении. Но каков бы он был без этого? Разве позволил бы себе столько вольностей, разве был бы настолько бесстыжим? Всегда холодная, кровь Кинна вот-вот начнёт кипеть. Он в который раз обращает внимание на два бордовых засоса на левой стороне шеи Порша, который прямо сейчас пытается остудить затылок о холод стекла за спиной. Его до безумия красивая шея соблазнительно выгибается, обнажая кадык. Кинн сглатывает. Вегас раскусил его слабую сторону и решил сообщить об этом таким кощунственным способом ― оставив метку на том, что по праву принадлежит Кинну.       Не в силах больше игнорировать такого доступного сейчас Порша, Кинн резко сокращает расстояние между ними и впивается в приоткрытые пухлые губы.       Сознание Порша, будто в миг, проясняется. Он открывает глаза ещё до того, как Кинн успевает отстраниться. Повисает тяжелая пауза. Господин облизывает губы. Кинн готов поклясться, что не сделал бы этого, будь у него возможность отмотать время на минуту назад. Он опускает взгляд, молча признавая свою вину. Следующее слишком резкое движение Порша настораживает ― горячая и влажная ладонь ложится на шею, притягивая ближе. Порш смотрит в глаза, их губы почти соприкасаются. Кинн не понимает, чего ожидать, но доверяет ему. ― Слабак. Я покажу тебе, как надо, ― Порш целует с умноженным в несколько раз напором, гораздо более нетерпеливо и жадно, требовательно сминая чужие губы. Это длится несколько секунд. Кинн настойчиво разрывает поцелуй, когда понимает, что дело дрянь. ― Что такое, Кинн? ― Порш расплывается в циничной улыбке, когда к нему приходит осознание. ― А-а-а, твой малыш уже проснулся! ― внушающая выпуклость в штанах говорила сама за себя. ― Вау! Просто признай, что я тебе нравлюсь, ― Кинну стыдно так сильно, что румянец вот-вот проступит на щеках. Он пытается смотреть куда-угодно, но только не на причину своего возбуждения. Следующая фраза, сказанная Поршем гораздо более вдумчиво, и вовсе выбивает землю из-под ног, ― иначе зачем бы ты поцеловал меня на пирсе.       Порш помнит. Этот засранец всё время помнил, и ничего не говорил, оставляя своего господина в смятении. Он вновь откидывает затылок на окно, губы призывно размыкаются, с них до сих пор не спадает лёгкая улыбка. Он смотрит пристально и ждёт ответных действий, будто предлагая Кинну решить их дальнейшую судьбу прямо сейчас. Тот изо всех сил пытается убедить себя в том, что Порш гораздо в большей степени отдаёт отчёт своим действиям, нежели он предполагает. Нерешительно, Кинн всё-таки наклоняется к его лицу. Оба закрывают глаза и соединяются в очередном поцелуе, не похожем на предыдущие: этот кажется настолько осмысленным, насколько может быть таковым в нынешних обстоятельствах. Никто не пытается соперничать и перетягивать инициативу, они в равной степени вкладывают и силу, и нежность, сплетаясь языками и кусая губы друг друга.       Они разделяют это на двоих ― понимание и принятие того, что оба нуждаются друг в друге. Именно здесь и именно сейчас, именно так, как это происходит между двумя взрослыми людьми. Никто больше не помнит о разнице положения в обществе, неважно, кто босс, а кто подчинённый. Кинн впервые чувствует в человеке ниже его по статусу равного себе ― это вскружило голову уже давно, от этого он всячески пытался избавиться, но Порш лишь сильнее западал в сердце. Кинн понимал, что, даже если Порш тоже испытывает к нему симпатию, его собственные чувства развиваются куда с большей скоростью. Это пугало и в то же время завораживало.       Руки всё ещё нерешительно гуляют по разгорячённым телам друг друга, каждый пытается доказать себе, что это и в правду происходит. Кинн ведёт пальцами по груди, переходит на шею, перекрывая ладонью не его засосы, чтобы убрать их из поля зрения. Он обращается с Поршем, как с хрупкой фарфоровой куклой. Пытаясь вдохнуть его природный запах, Кинн ведёт кончиком носа по правой стороне шеи, поднимаясь от ключиц к месту за ухом. Его предмет обожания пахнет мускусом, сочетающим в себе древесные и сладковатые ароматы, но один из ярких оттенков его запаха вдруг провоцирует тягучий спазм в животе ― нежный жасмин. От этого жеста Порша прошибает волной удовольствия, он пытается ещё сильнее подставить шею, сделаться открытым для всего, что захочет сделать с ним его господин.       Кожа покрывается мурашками, когда Кинн припадает губами к месту над ярёмной веной и целует с такой же нежностью, как только что целовал его губы. Он хочет оставить засосы везде, где только сможет, особенно на видных местах. Особенно там, где сделал это Вегас. Ему не терпится перекрыть эти отвратительные синяки собственными, оставленными с любовью. Приходится одёргивать себя, чтобы не сделать этого прямо сейчас, ― даже принимая во внимание свой уровень собственничества, с которым каждый любовник Кинна вынужден был мириться, он не мог поступить так с Поршем сразу после того, что ему пришлось пережить. Даже сейчас он вынужден отслеживать реакцию Порша на любое своё действие, чтобы понимать, не станет ли для него это триггером к возвращению в воспоминание о сегодняшнем вечере. О Вегасе. Но Порш только кладёт голову ему на плечо и обвивает руками, цепко вжимая пальцы в мышцы спины, притягивает к себе так сильно, будто хочет раствориться в чужом горячем теле. Крепкие руки бережно обнимают его в ответ. Кинн едва верит своему счастью ― оказывается, его Порш тоже испытывал к нему, как минимум, влечение и не побоялся показать это. Пусть и не на трезвую голову.       Кинн решает перейти к более активным действия, беря инициативу на себя. Дорожкой влажных поцелуев он спускается с шеи к груди и принимается играть с давно затвердевшими сосками ― он и представить не мог, что каждый сантиметр любого участка кожи Порша настолько чувствителен. Порш пытается унять мелкие бесконтрольные судороги уже в первые секунды этой мучительной, но до одури приятной ласки от Кинна: тот вожделенно вылизывает соски, то и дело ловя их твёрдые бусины зубами, всасывает в рот, перекатывает острым кончиком языка, лижет широко вокруг ореолов. Нежа каждый по очереди во рту, он не забывает о втором, лишённом жара и влаги его языка: едва ощутимо поглаживает, затем с силой сжимает и оттягивает, смесью нежности и приятной боли провоцируя Порша подать голос. Совсем скоро цель оказывается достигнутой ― сверху доносится первый несдержанный стон, и Кинн тут же возвращается к его губам, чтобы распробовать этот утробный звук на вкус. Порш похабно мычит в чужой рот, Кинн пользуется его расслабленностью и проталкивает вперёд язык, углубляя влажный поцелуй. В брюках ужасно тесно, давно вставший член болезненно упирается в жёсткую ширинку, но Кинн запрещает себе спешить. Низким шёпотом он просит Порша сесть на выступ под окном, чем-то напоминающий слишком низкий и узкий подоконник, способный так удачно послужить изнеженному Поршу отличной опорой. ― Хах, хочешь, чтобы я тебе отсосал? ― этот вопрос звучит так, будто Порш интересуется на всякий случай, будто, скажи Кинн «да», он бы тут же упал на колени и принялся за дело. Но Кинн молча усиливает давление на плечи, и Порш поддаётся, садясь на узкий выступ под окном. Его глаза оказываются на уровне чужого паха. Он шумно сглатывает и поднимает взгляд в ожидании, готовый принять всё, что ему дадут. ― Нет. Я хочу отсосать тебе, ― Порш заворожённо следит за тем, как Кинн медленно опускается на пол, становясь перед ним на колени. Во взгляде господина разгорается пламя. Порш откровенно не был готов к такому развитию событий, уверенный в том, что такой человек, как Кхун Кинн, скорее побрезгует. Он никогда ещё так не заблуждался.       Рот наполняется слюной ― Кинну не терпится попробовать Порша на вкус и там. Он поддевает край белых трусов, в центре которых уже красовалось влажное пятно, и тянет вниз, не разрывая зрительный контакт. От этого жеста сердце Порша пропускает пару ударов, дышать становится тяжелее. Он приподнимается, позволяя окончательно стащить с себя бельё, влажная головка тут же бьётся о низ живота. Господибоже, он абсолютно голый перед своим господином, лицо которого находится в паре сантиметров от его члена. Порш запрокидывает голову, лишь бы не смотреть в глаза ― стыд и смущение захлёстывают с головой. Губы Кинна трогает улыбка. Член Порша давно стоял и сочился смазкой, но даже в эрегированном состоянии он едва достигал средних размеров. Почему-то это показалось милым. ― Думал, ты будешь побольше, ― Кинн озвучивает это без каких-либо насмешек, но с желанием обнаружить в Порше конкретные фетиши. И он не ошибается, потому что одна лишь эта фраза заставила член Порша дёрнуться. ― Заткнись, ― Порш продолжает смотреть куда-то в потолок, пытаясь угомонить выскакивающее из груди сердце. Ему и так нелегко, а Кинн позволяет себе бросаться такими обидными фразами. Кинн, напротив, не считает, что перегибает палку. Он искренне хочет отыскать в Порше то, что было бы нужно им двоим. Он будет делать это неспеша и осторожно, не за один и даже не за десять раз. Он изучит каждый миллиметр его кожи, каждую его слабость и каждое потаённое желание. Вытащит их наружу, разложит по полочкам и будет помогать прожить каждое из них. Но сейчас нужно сгладить углы и дать понять Поршу, что, в представлении Кинна, он более чем идеален.       Кинн невесомо касается основания члена губами и ведёт кончиком влажного языка вверх, обдавая горячим дыханием. Порш замирает в предвкушении большего. Язык обволакивает тёмно-розовую головку теплом и влагой, вертится вокруг уретры, надавливая на неё раз за разом, заставляя поджиматься пальцы на ногах. Кинн был чертовски хорош в минете, и Поршу только предстояло это узнать. Он наконец берёт в рот наполовину и начинает плавно двигать головой, с каждым разом опускаясь ниже, в конце концов заглотив полностью и коснувшись губами выбритого паха. Порш позволяет вырваться довольному гортанному стону ― в этот раз дёргается уже член Кинна, до сих пор лишённый внимания. Делать минет Поршу было чертовски приятно и вовсе не сложно ― его член едва доставал до задней стенки горла. Кинн выжидал, продолжая дышать через нос, в надежде на то, что Порш позволит себе запустить руки в его волосы и покажет, как ему хочется. Но тот изо всех сил продолжал себя контролировать и наверняка думал о том, что не имеет права на такие вольности в отношении своего господина, который и без того находится в очень пикантном положении. Сделав ещё пару движений вверх-вниз, Кинн выпускает член изо рта, игнорируя повисшую между головкой и его губами нить слюны, и озвучивает то, что надолго врежется в память Порша: ― Не переживай. Мне всё нравится, ― после этих слов он, поднимая взгляд, целует место под головкой, зная, что именно сейчас Порш наконец решится посмотреть вниз. Их глаза, как и запланировал Кинн, встречаются. ― Как же ты течёшь, ― Кинн продолжает выжидать, с лисьей улыбкой наблюдая за тем, как Порш с раскрасневшимися щеками едва справляется с желанием попросить его продолжить. Кинну тоже приходится совершать над собой целый ряд усилий, чтобы не начать играть с Поршем в то, что так ему необходимо. Он проглатывает целую цепочку из грязных слов, повисших на языке, и решает, что сейчас Порш особенно нуждается в нежности и принятии. Он поиграет с ним позже. ― Чё-ё-ёрт… ― Порш наконец сдаётся и чуть ли ни скулит, когда Кинн заходит на новый круг, каждый раз впуская его член на всю длину. Горячим языком он старается обласкать каждую венку, одновременно начиная поглаживать пальцами мошонку и гладкие поджавшиеся яички. Тело Порша отзывается очередным тягучим спазмом, член болезненно дёргается у Кинна на языке и выбрасывает новую порцию смазки. Кинн сглатывает, наслаждаясь сладко-солёным вкусом, но по резко участившемуся шумному дыханию сверху понимает, что самое время остановиться. ― Тише, тише. Ты же не хочешь так быстро всё закончить? ― он вытирает блестящие от слюны и смазки губы тыльной стороной ладони и пережимает основание члена Порша, пытаясь вернуть его на землю. Тому остаётся лишь задушенно зашипеть.       Кинн встаёт, наконец распрямляя затёкшие ноги, и помогает подняться Поршу. До того, как он успевает определиться, что делать дальше, Порш сам хватается за его ремень и дрожащими пальцами расстёгивает металлическую бляшку. Кинн не мешает ему снимать с себя штаны вместе с бельём, только утягивает в очередной мокрый поцелуй, беря в руки чужое лицо. Он облегчённо вздыхает ― член наконец-то ничего не сковывает, он упирается в бедро Порша, оставляя за собой влажный след. Порш, кажется, снова борется с приступом смущения: слишком поздно замечает, как засматривается на член господина, размер которого так заметно контрастирует с размером собственного. От этой мысли внутри всё буквально переворачивается, румянец трогает щёки. В представлении Кинна, Порш не знал таких слов, как «смущение» или «стыд»; в представлении Кинна, он не упускал ни одной возможности получить быструю разрядку с любым приглянувшимся посетителем бара, будь то девушка или парень. Порш был красив везде, от макушки до пяток, но природе, вероятно, показалось, что этого мало, и она одарила его ещё и нечеловеческой харизмой. Чтобы не было чересчур сладко, добавила наглость и непроходимое безрассудство в купе с самоуверенностью и заносчивостью. И даже этой гремучей смеси не хватило для того, чтобы держать лицо перед господином, когда оба избавились от одежды. Кинн видит, в какую степень скованности Порш сам себя погрузил, и решает помочь из неё выбраться. Кончики пальцев скользят по плечам вниз, нежно плывут по рёбрам, пояснице и наконец опускаются на мягкие ягодицы. Порш мило вздрагивает, прячет лицо в чужом плече и непроизвольно льнёт ближе, когда чужие ладони властно сжимают кожу. Как и планировал Кинн, Порш тут же замечает, как их члены соприкасаются и от каждого движения так или иначе трутся друг о друга. Это выглядит слишком горячо и интимно, и Порш не может больше бороться с необходимостью создать для себя любую стимуляцию ― обнимая Кинна, он начинает тереться о чужое возбуждение, подаваясь вперёд на каждое уверенное движение рук на своих ягодицах. Тягучим шёпотом произносится короткая похвала, от которой у Порша начинают подрагивать бёдра.       «Молодец».       Оба понимают, что прелюдии затянулись. Оба знают, что хотят большего. Кинн целует в шею и разворачивает Порша к себе спиной. Вжатый в стекло, открывающее вид на весь город, Порш замечает, что его сознание всё сильнее проясняется. Закрадывается мысль о том, что их могут увидеть в зданиях напротив, но он с лёгкостью прогоняет этот страх, потому что сейчас гораздо страшнее было бы потерять такой необходимый жар сзади, исходящий от разгорячённого господина. Рассматривая тончайшие контуры татуировки на правой лопатке ― феникс с длинными опущенными крыльями ― Кинн прихватывает зубами кожу на загривке и довольно урчит, как сытый и довольный кот. ― Порш, я хочу, чтобы ты знал. Ты идеален. Каждое место… вся твоя кожа. Весь ты, ― Порш плавится ещё больше после этих слов, шёпотом опустившихся куда-то на дно его сознания. В руках такого нежного и заботливого Кинна невозможно не рассыпаться на части от переполняющих чувств, и Порш не сдерживает стон, когда влажная головка чужого члена мажет по ягодицам. ― Ты смущаешь меня. ― Я рад это слышать, ― Кинн целует в загривок и руками спускается вниз по пояснице к уже влюбившим в себя ягодицам, сжимает и тянет на себя, заставляя сильнее прогнуться в спине. Из сладкой неги Порша вырывает следующий вопрос, ― Порш… ты ведь уже был с мужчинами?       Он сжимается и невольно задерживает дыхание. В голове звенит от повисшей тишины. У Порша было много девушек, почти все из них ― быстрый перепих на одну ночь недалеко от его бара. Его хотели все, но он ― почти никого. Частый секс был способом расслабиться и выпустить пар, уж чего-чего, а стресса в его жизни было хоть отбавляй. Полгода назад ему за деньги предложил отсосать мужчина. Порш не смог найти причины, почему он должен был отказаться ― это была очень своевременная и необходимая прибавка к зарплате в тот самый месяц, когда долг за аренду жилья грозился перейти все границы дозволенного. Кроме денег, Порш получил чёткое осознание того, что ему это понравилось, однако полноценный секс с незнакомыми парнями оставался для него жёстким табу. Теперь же, прижимаясь задом к члену своего господина, Порш стыдится признаться в своей неопытности. Он до последнего хотел казаться уверенным и дерзким, но его раскусили. Он продолжает молчать, опустив голову, и Кинн всё понимает. ― О, Порш. Я был уверен, что ты делал это раньше, ― ладонь по-особенному нежно ложится на талию. В утешающем голосе Кинна звучит что-то похожее на тщательно маскируемое недоумение, ― это… всё меняет. ― Нет, ― Порш испуганно оборачивается, ― не уходи. Пожалуйста, ― сердце Кинна пропускает удар. Порш произносит это с такой детской доверчивостью и мольбой в дрожащем голосе, что оставить его сейчас было бы преступлением. Кинн делает глубокий вдох и улыбается нежно. ― Я не собирался уходить, малыш, ― он целует в висок и обнимает поперёк груди, давая Поршу ещё больше тепла и близости, чтобы убедить в правдивости своих слов, ― только найду в спальне всё, что нам понадобится.       Кинна совсем не испугал тот факт, что в свой первый раз Порш лишён возможности подготовиться как следует, но продолжать, не уделяя особого внимания растяжке, было бы кощунством. Он знал, что в отелях подобного ранга в каждом номере в нужных местах всегда есть презервативы и смазка. Кинн никогда не игнорировал эти вещи, считая, что использовать слюну вместо лубриканта в наше время придумали идиоты. А вот секс без защиты в его жизни периодически присутствовал ― когда полюбившиеся парни из премиального эскорта были согласны принести соответствующие справки с отрицательными результатами давностью не более двух суток, с подтверждённым заверением в том, что за это время не имели никаких половых контактов. Но теперь в голове мелькают совсем непривычные мысли: он хотел бы взять Порша без резинок, полностью почувствовать его. И кажется, одного обещания от Порша было бы более чем достаточно. Чем Кинн мог позволить себе пренебречь, так это утомительной подготовкой. Все парни, когда-либо приглашённые в его постель, были такими ― с ними не нужно было аккуратничать, ждать, терпеть. Входя в его спальню, каждый был подготовлен заранее. Это было одним из главных условий Кинна, самое распространённое и банальное требование к парням на одну ночь. Из небанальных ― запрет на поцелуи в губы. Некоторые осмеливались выпрашивать их или, если набирались наглости, пытались целовать, когда он плохо соображал, ― однозначным ответом всегда был его прояснившийся взгляд и демонстративный уход от чужих губ. Изредка он хватал за шею и, отрезвляя, показывал, где их место. Целовать только любимого человека ― избитая догма, но он ничего не мог с этим поделать. ― Ты должен знать, что в первый раз будет… не очень приятно, если ты будешь стоять. Мы можем пойти в спальню. ― Хочу здесь, ― Порш отрезает решительно и с явным нетерпением в голосе. ― Как же ты иногда раздражаешь своим упрямством, ― понимание того, что Порш никогда не был неженкой, наконец приходит к Кинну. Он щипает Порша за мягкую кожу на правой ягодице, довольно смакуя вырвавшийся писк, переходящий в смешок. ― Иногда? ― Порш стреляет глазами из-за плеча.       Кинн возвращается быстро. Он снова прижимается сзади, пытаясь вернуть Поршу всё то тепло, по которому он успел соскучиться меньше, чем за минуту. Порш мурлычет, словно котёнок, и находит в себе желание самостоятельно распалить Кинна заново: он начинает медленно и скромно извиваться в его руках, плавно и грациозно проезжаясь ягодицами по члену, который раз за разом попадал между половинок, упираясь туда, где его так не хватало. Кинн наслаждается этим актом самодеятельности какое-то время, любуясь фантастическими изгибами красивого тела. Наконец, он требовательно сжимает бёдра, притягивая вплотную к своему паху, и шепчет на ухо: ― Расслабься, ― за спиной рвётся упаковка презерватива. Порш нервно сглатывает, ― веришь мне? ― он пытается обдумать ответ на этот вопрос, но ещё до начала попыток выстроить какой-то логический анализ, кивает головой.       Кинн целует в висок. Одним пальцем он начинает кружить вокруг сжимающегося колечка мышц, распределяя смазку и тщательно следя за выражением лица Порша. Когда палец погружается внутрь на одну фалангу и затем заполняет его на всю длину, Порш сдержанно мычит в сгиб собственного локтя. Кинн замечает, что он не решается открывать глаза ― сейчас Кинн не против, он может представить, насколько всё происходящее смущает и вызывает стыд, но в следующий раз, который обязательно произойдёт, он научит Порша смотреть в глаза, не стыдясь. Когда добавляется второй палец, Порш болезненно шипит. ― Тс-с-с, всё в порядке, ― Кинн тут же замирает внутри него и осыпает поцелуями плечи. ― Ты молодец, Порш, ― похвала ласкает, словно изнутри, подзуживая копящиеся в груди стоны вырваться наружу: Кинн до сих пор ждёт, пока тугие мышцы привыкнут к растяжению, но уже сейчас Порш начинает тихонько постанывать на каждом выдохе, смакую ощущения, с каждой минутой становящиеся всё более приятными.       Кинн тихо смеётся в его шею, принимаясь вылизывать, иногда кусая до дрожи в коленях, одновременно запуская вторую руку между чужим пахом и стеклом, на котором уже появилась испарина. Он решает, что сейчас самое время отвлечь Порша от неприятных ощущений ― ладонь обхватывает стоящий колом член; уже от этого Порша бьёт крупная дрожь. Кинн начинает водить рукой вверх-вниз, каждый раз проезжаясь подушечкой большого пальца по истекающей смазкой головке ― стоны становятся менее сдержанными и более требовательными, всё больше похожими на те, которых так хотел добиться от Порша его господин. Порш сам не замечает, как начинает толкаться в чужой кулак, в то же время с каждым движением назад насаживаясь на пальцы по самые костяшки. ― Медленно, ― шёпот Кинна звучит, будто звенящим эхом где-то в другом конце номера, ― и плавно, ― он слегка сгибает пальцы, продолжая толкаться ими глубоко внутри, но на этот раз наконец задевая простату, ― вот здесь, ― он останавливается, продолжая давить на мягкую выпуклость, любуясь исказившимся в сладкой судороге лицом, ― здесь должно быть очень хорошо. Правда? ― Кинн!.. Твою ж мать! ― Порш пытается устоять на ногах, одновременно смакуя новые ощущения, от которых кроет, кажется, больше, чем от того, что было в его стакане с водой этим вечером.       Кинн даёт время распробовать это чувство, после чего продолжает массировать изнутри, одновременно надрачивая. ― Стой, Кинн! ― Больно? ― Нет, просто… просто я чуть не… ― щёки Порша заливаются красным, слова встают поперёк горла. Впервые за долгое время он решается взглянуть на Кинна, надеясь, что он поймёт его без слов. Кинн готов поклясться, что он только что тоже «чуть не», потому что такими глазами на него ещё не смотрел никто: с полнейшей покорностью, с мольбой, с восхищением. С любовью. ― Это нормально. Значит, ты очень чувствительный. Я бы сказал, что не только там ― везде, ― Кинн хочет погладить по волосам, но свободная рука вся перепачкана смазкой.       На такого Порша невозможно смотреть ― лишь одно усилие воли отделяет Кинна от того, чтобы не засадить ему прямо сейчас по самые яйца и не оттрахать до слёз и сорванного голоса. И в то же время такого Порша хочется нежить в крепких объятиях денно и нощно, не выпускать из тёплой постели и лениво ласкать, заставляя кончать раз за разом, доводя до беспамятства. Его хочется растягивать часами, мучить, не давая большего, упиваться его сладкими стонами и шептать на ухо слова похвалы вместе с грязными унижениями. Кинн балансирует где-то на грани.       Он проталкивает внутрь третий палец, ощущая, как сильно Порш сжимается на нём от новых ощущений: запрокидывает голову, упираясь подбородком в стекло, по которому уже стекают капли от контраста температур, задерживает дыхание и, поняв, что Кинн снова ждёт, позволяет себе выдохнуть. Ему чертовски нравилась эта жгучая заполненность, острота слишком ощутимого растяжения, ещё больше нравилось осознавать, что это всё ― Кинн. Сзади. Внутри. Везде. ― Кинн, хватит… ― голос Порша был сам на себя не похож: надломанный, хриплый, хнычущий, ― сделай что-нибудь, пожалуйста. Мне нужно… ― Сейчас. Ты больше не должен терпеть. Я здесь, ― Кинн целует между взмокших лопаток, вынимает пальцы и стягивает с них резинку. Порш облегчённо выдыхает, но вместе с тем требовательно мычит, подгоняя.       Кинн разрывает упаковку нового презерватива и раскатывает по члену, осознавая, что может кончить с минуты на минуты. Он пытается выровнять дыхание, параллельно наслаждаясь видом такого Порша: вжатый в окно, с широкими искусанными плечами, красивой смуглой спиной, изящным позвоночником, по которому бегут вниз струйки пота, прелестными ямочками ниже поясницы, подтянутыми и сочными ягодицами. Узкая талия в комплекте с мужественными чертами всего остального тела выглядела особо притягательно. Где-то внутри скручивается узел ― Кинн едва не роняет слюни, увлёкшись рассматриванием. Он снова раздвигает половинки пальцами одной руки, трёт и давит на пульсирующий вход, распределяя вновь добавленную смазку, каплями стекающую по мошонке; приставляет головку и, погрузив внутрь только кончик, ложится грудью на горячую спину, кладёт ладони поверх ладоней Порша и переплетает их пальцы. Порш пытается сжать кулаки ― Кинну почти беспрепятственно удаётся протолкнуть внутрь головку, он замирает и выдыхает Поршу в загривок. Они стараются дышать в унисон. Кинн целует в шею, прихватывая кожу зубами, и продолжает погружаться внутрь, с каждым миллиметром всё сильнее обжигаясь о невероятно горячие стенки.       Порш цедит сквозь зубы чересчур болезненный стон. ― Как ты? ― каждое замедление стоит Кинну титанических усилий, но он останавливается снова, чтобы заглянуть Поршу в глаза. Тот жмурится, не желая поворачивать лицо, дышит шумно и напряжённо. Кинн замечает влагу, собравшуюся на чёрных ресницах. ― Больно, ― только сейчас Кинн ощущает, насколько сильно напряглась каждая мышца в теле Порша. Его сжатые челюсти могли бы раскалывать орехи. ― Я не двинусь, пока ты не скажешь. Боль пройдёт, обещаю, ― Кинн успокаивающе гладит по животу, иногда задевая член. Мажет влажными губами по шее. Порш понимает, что как бы над ним ни колдовали, многое зависит только от него самого. Он изо всех сил старается выровнять дыхание.       В отражении стекла Порш видит своего господина: терпеливого, нежного и заботливого ― такого, каким он априори не мог быть, как казалось Поршу ещё совсем недавно. Это безжалостный человек, способный забрать чужую жизнь одним щелчком пальцев. Он калечит и убивает других чужими руками. Разоряет или одаривает богатством. Ставит условия и жестоко наказывает за их невыполнение. Он же ― нежит в любви, сбрасывая все свои маски и забыв про условности. Открывает сердце кому-то впервые за долгое время. Порш следит за тем, как ласково господин осыпает поцелуями его плечи, и в один момент взгляд Кинна отражается в стекле. ― Как ты, Порш? ― Лучше… ― Порш набирает воздух в лёгкие и наконец ощущает понемногу приходящее расслабление. Сзади всё ещё жжёт, но с этой болью вполне можно свыкнуться в отличие от той, с которой пришлось столкнуться вначале. ― Скажи, если снова будет больно, ― Кинн перехватывает рукой под грудью, вновь прижимая к себе насколько это возможно, и толкается глубже. ― Господи, Кинн… тебя так… много… ― Мой «малыш» просто хотел показать, каким большим он становится из-за тебя, ― Кинн входит на треть и решает притормозить ещё на минуту, считывая немую просьбу на сосредоточенном лице Порша в отражении. ― Я жду, не бойся. Дыши, ― неожиданно его ладонь ложится на взмокшую шею, заставляя Порша запрокинуть голову и положить затылок на подставленное плечо. Спина непроизвольно выгибается сильнее. Выдох. Пальцы гуляют по дёргающемуся кадыку, словно грозясь сжать и перекрыть кислород. Порш неожиданно для себя обнаруживает это желание ― ему нужно, чтобы его господин придушил его, крепко держа в своих руках. Кинн хитро выжидает, наблюдая за муками Порша в том, чтобы пересилить себя и озвучить это, но в конце концов слышит лишь милый бессвязный скулёж. Он сдержанно и беззлобно смеётся, зарываясь носом в чужие волосы, и вносит в свой список ещё один пункт, над которым придётся поработать в будущем. ― Я понял тебя.       Пальцы понемногу сжимаются на горле. Порш почти в ужасе от того, какие ощущения ему это приносит: всепоглощающее чувство принадлежности и не вмещающееся внутри желание абсолютной потери контроля. Давление нарастает, и теперь он дышит шумно, будто со сдавленным хрипом. Кинн не может не ощутить, как по разгорячённому телу под ним проносятся сладкие спазмы ― каждый из них заставляет Порша сжимать в себе член ещё плотнее и крепче, даря Кинну новый прилив жара внизу живота. Тот запрокидывает голову и гортанно мычит от удовольствия. Привыкнув к усилившейся тесноте, он возвращается к чужому лицу, прикусывает край челюсти справа и заглядывает в глаза совсем утонувшего в ощущениях Порша ― тот рассыпается на части от одного только взгляда. Он жаждет делать, что скажут. Быть тем, кем скажут быть. Брать столько, сколько дадут. Отдавать всего себя независимо от награды. Быть хорошим.       Только для Кинна. ― Можно? ― Кинн спрашивает мягко, обдавая щёку горячим дыханием и бережно вытаскивая из забытья, в которое впал Порш. Его не душили по-настоящему, не делали больно, всего лишь наращивали степень затруднения, с которой воздух поступал в лёгкие, но как же это ударило по голове.       Порш не заметил, как принял в себя всю длину члена.       Не услышав возражений, Кинн начинает медленно двигаться: сначала совсем немного подаётся назад, после чего с такой же плавностью возвращает эти несколько сантиметров внутрь. Он не убирает ладонь с влажной шеи, наоборот, продолжает создавать ощутимое давление; вторую руку кладёт на левый бок, крепко держа за поясницу и фиксируя в удобном для двоих положении. ― Порш… я и подумать не мог, как ты нуждаешься в этом, ― он повторяет те же движения, сначала с такой же скоростью и осторожностью, но через несколько ленивых толчков выходит почти на всю длину и уже более решительно толкается обратно. Порш хрипит на выдохе, очаровательно жмурясь. С каждым новым словом Кинн хочет вбиваться в него сильнее, резче, дойти до того, чтобы шлепки кожи о кожу были слышны в соседних номерах; чтобы Порш не просто сдержанно постанывал, а кричал каждый раз, когда он будет вгонять в него член по самые яйца, сладко проезжаясь по простате. Но Кинн из последних сил пытается удержать контроль над собой, каждую минуту напоминая себе, что любое необдуманное движение не принесёт ничего, кроме боли. Он сохраняет выбранный медленный темп, вдавливая Порша в стекло и, кажется, заставляя его вставать на носочки. ― Дерзкий, наглый, ― у Порша удаётся вырвать особо пошлый и развратный стон, ― отъявленный грубиян. Вжатый в окно тридцатого этажа, ― с каждым новым словом он стонет громче и всё более раскованно, ― с моим членом внутри себя, ― в конце этого словесного экспромта Порш сжимается на члене с такой силой, что у Кинна звёзды рассыпаются перед глазами. Он останавливается, оставаясь глубоко внутри, и не может сдержать довольный смешок, убеждаясь в том, насколько Порш падок на грязные словечки во время секса. ― Кинн… ― Порш шепчет под нос его имя, будто для своего же успокоения, шарит сжатыми кулаками по стеклу, ища новые точки опоры, и, кажется, уже жалеет о том, что они не в спальне. ― Сжимаешь меня так сильно, так стараешься для меня. И каждое моё слово заставляет тебя сжиматься сильнее, ― Кинн снова начинает двигаться. Теперь привыкшая к заполненности дырочка впускает его почти без сопротивления, и, кажется, Порш пытается найти нужный угол, чтобы снова почувствовать то удовольствие, которое Кинн доставлял ему пальцами. ― Готов поспорить, это не предел всего того, что ты хотел бы услышать. Я дам тебе столько, сколько тебе будет нужно, ― Кинн замечает, как Порш начинает сам подаваться назад, насаживаясь на член, как ёрзает и стонет нетерпеливо, отзываясь на каждое слово. Он быстро смекает, что к чему, слегка сгибает одно колено и входит под новым углом, цедя последние слова точно в ухо, ― но постепенно, не торопясь.       Нечто, похожее на смесь тягучего стона и крика, бьётся о стены ванной. Ещё сильнее этот звук бьёт по голове Кинна, который готов похлопать себе стоя, ― он сразу нашёл нужный угол, вырвав из Порша такой очаровательный звук. Тот стоит уже совсем без сил ― потный, на подкосившихся ногах, жмущийся спиной к чужой горячей груди. ― Кинн, прошу… ― Смог принять меня целиком в свой первый раз, ― Кинн будто притворяется, что не слышит. Он перемещает руку с талии на пах и, найдя обделённый вниманием член, начинает нарочито лениво и медленно водить кулаком вверх-вниз в такт своим размеренным толчкам. Наконец ощутив хоть какую-то стимуляцию там, где её так не хватало, Порш ещё сильнее взвивается у окна, ― не сочти за хвастовство, но… немногим удавалось это сделать. Хотя все были растраханными и подготовленными. А ты, ― делая паузу, Кинн резко сжимает кулак у основания; ровно перед тем, как вновь ударить по простате. Порш разочарованно и надсадно стонет, едва не плача от желания кончить, ― такой идеальный для меня, такой тугой и горячий. Господи, Порш, ты был создан для этого. ― Кинн… ― Что, Порш? Скажи. ― Дай мне… я больше не могу, ― Порш всё больше звучит, как несчастный подросток, которого затравили в школе на перемене. Кинн понимает, что сейчас это его предел как физический, так и эмоциональный. Он замирает внутри Порша, разжимает ладонь, которая до сих пор покоилась на чужой шее, нежно берёт за подбородок и поворачивает к себе. Никогда раньше он не видел Порша таким: разбитым, обессиленным, нуждающимся. Мокрые дорожки поблёскивают на его щеках. В раскрасневшихся глазах в обрамлении слипшихся ресниц Кинн видит абсолютную преданность и покорность ― Порш действительно не притронется к себе, пока ему не позволят.       Кинн решает подвести его к самому краю и удержать перед самым падением. ― Я научу тебя не стесняться озвучивать это, ― шепчет Кинн в приоткрытые губы и, не отстраняясь от них ни на миллиметр, возобновляет медленные толчки, целенаправленно давя на простату. Порш задыхается, не в силах выдавить из себя какие-либо звуки, но не смеет отвернуться, ― потому что со мной нельзя играть в недосказанность. Я буду решать, когда тебе кончить. Я буду решать, заслужил ли ты кончить. Но пока что, ― бархатный голос Кинна словно погружает в тесный кокон, из которого совсем нет нужды вырываться. Его рука на члене наконец начинает двигаться быстро, сразу задавая бешеный темп, слишком сильно контрастирующий с той скоростью, с которой Кинн снова и снова погружается внутрь, ― я скажу это за тебя. Кончи для меня, Порш. Кончи для своего господина.       Свободную ладонь Кинн кладёт на сжатый кулак Порша, упирающийся в стекло над головой. Их пальцы сразу сплетаются. Кинн собственными бёдрами ощущает дрожь, захлестнувшую Порша волной ― спазмы прошивают каждую мышцу в его теле, натягивая, как струну, и выдавливая из него задушенный скулёж. Он сжимается с такой силой, что, кроме захлёстывающего удовольствия, Кинн успевает ощутить притуплённую боль. ― Вот так, да. Какой же ты молодец, Порш, ― сначала вязкое и горячее стекает по пальцам, затем ― пачкает стекло и белый кафель. Где-то между волнами слишком яркого оргазма Порша Кинн успевает кончить в презерватив на одном из последних и глубоких толчков. Он сразу понимает, что собственный оргазм был лишён яркости, потому что весь процесс он не позволял себе расслабиться в полной мере. Кинн ничуть не жалеет, потому что больше всего хотел подарить Поршу действительно хороший первый раз, ― я держу тебя. Всё хорошо, ― он обнимает двумя руками поперёк торса, подсказывая опереться спиной на себя. Порш выдыхает так шумно и надорванно, будто задерживал дыхание на дне бассейна со связанными руками и побил собственный рекорд. Перед тем, как провалиться в сон, он успевает запомнить нежный поцелуй в висок.

***

      Лёжа на боку, Порш просыпается от ярких лучей, заливающих номер даже сквозь тюль на большом окне. Он укрыт тяжёлым белым одеялом. На прикроватной тумбе Порш замечает несколько пустых стаканов, один из них был наполовину полон. Вода. Чужое присутствие ощущается кожей ― ему не нужно оборачиваться, чтобы понять, что он не один. Кинн уже не спит. В сером халате, он сидит в изножье кровати с уже уложенными волосами, будто терпеливо ждал, пока Порш проснётся. Его голова раскалывается на части, поясница болезненно ноет, и в сознании кусками всплывают воспоминания о малоприятном вечере, плавно перешедшем в бурную ночь. ― И что со мной было? ― Порш пытается звучать как можно более хладнокровно. Голос спросонья надломано скрипит. Сначала Кинн никак не реагирует, даже не поворачивается к нему. Порша это злит, но вскоре он слышит тяжёлый вдох. ― Тебя накачали наркотиками. Но они ничего тебе не сделали, ― воображение Кинна рисует десятки сценариев за секунду, каждый из которых мог быть претворён в реальность. Он начал думать об этом, ещё когда выгнал своих телохранителей из номера и остался с Поршем наедине. Когда освобождал запястья от тугих верёвок, снимал запачканную рвотой одежду, пытался привести в чувства. Он думал об этом каждый раз, когда взгляд падал на бордовые засосы на шее, пока сам нежно целовал подрагивающие плечи. Эти картинки цепко вгрызлись в его сознание и, кажется, будут мучить его ещё не один день. Кинн берёт паузу в попытках отогнать эти мысли, после чего добавляет: ― Я успел вовремя. ― Кто они такие? ― Я уже поручил Пхиту и Аму найти этих парней. ― Да нет у меня врагов, ― Порш звучит как никогда наивно. Кинн печально улыбается, до сих пор не решаясь повернуться к Поршу лицом. ― В тот день, когда ты вошел в дом главной семьи, ты их и нажил, ― Порш молчит. Хоть Кинн и думал полночи о том, как утром поговорить с Поршем, он всё ещё не может решить, как подступиться к этому разговору. Он наклоняет голову, до сих пор боясь обернуться и задаёт вопрос уже более тихим голосом: ― Ты в порядке? ― тишина. Кинн согласен, что так ему и надо, но в то же время сердце обливается кровью, и он наконец пересиливает себя, смотря через плечо, ― Порш? ― тот продолжает лежать в одном положении, не двигаясь и сверля взглядом стену. Набравшись смелости, Порш всё-таки решает ответить. ― Если ты так переживаешь за меня, зачем воспользовался мной? ― его голос звучит раздражённо и обиженно. Кинн делает глубокий вдох, встаёт и обходит кровать, садясь на стороне Порша. Он всё ещё избегает чужих глаз, понимая, что так будет легче обоим. ― Что ты помнишь из прошлого вечера? ― слова едва огибают образовавшийся в горле ком. ― Что ты мне присунул, ― Кинну режет слух выбранное Поршем слово. После того, что между ними было, оно звучит, как хлёсткая пощёчина. ― Я сказал, из вечера, а не из ночи, ― Кинн пытается сохранять спокойствие и понимание того, насколько, со стороны Порша, это действительно ужасно выглядит, но по привычке не может не поставить на место. Кинн не имеет права с ним так говорить. Больше нет. Порш проглатывает просящуюся наружу брань и с силой сжимает челюсти. ― Я не должен был пить из того стакана. Я помню, что… пошёл в уборную, меня будто выворачивало изнутри; потом ― мешок на голове и… человек, ― он останавливается, пытаясь вытащить из памяти хоть что-то об этом парне, но безуспешно, ― это была спальня одного из номеров на другом этаже… эта спальня… в этом номере, ― к нему приходит осознание, что именно на этой кровати ублюдок пытался унизить его. Именно в этом номере он в итоге переспал с боссом. Как иронично. ― Я не помню его лица. ― Ты прав, ― Кинн решает, что, даже если Порш почти ничего не помнит, выкладывать ему все подробности прямо сейчас бессмысленно. Более того, хочется напомнить о том, как глупо он нарушил протокол. Любого другого телохранителя на месте Порша Кинн уволил бы не раздумывая, даже не выплачивая ему компенсацию, ― ты не должен был пить то, что тебе так учтиво предложили в месте, о котором ты ничего не знаешь. ― Скажешь, что это был очередной урок для меня? ― в голосе Порша пробиваются нотки возмущения и едва скрываемой злости. Фитиль вот-вот догорит. ― Не дерзи, ― спокойно отрезает Кинн. ― Почему это? ― Порш наконец-то срывается и приподнимается на одном локте, сверля Кинна гневным взглядом. Только своему отцу Кинн позволял так на себя смотреть. ― Скажи, что так мне и надо, давай! ― Порш! ― Кинн повышает голос в ответ, но тут же одёргивает себя. ― Этот человек… хотел изнасиловать тебя. ― Надо же, я сам бы никогда не догадался! ― на лице Порша читается полное принятие случившегося вечером, но никак не принятие того, что случилось ночью. Это озадачивает посерьёзнее любых размышлений о делах главной семьи. ― Если бы я пришёл позже, я бы не смог искупить свою вину перед тобой. ― И поэтому ты решил трахнуть меня сам. Чего добру пропадать, да?!       Кинн в очередной раз делает глубокий вдох. Закрывает глаза и выравнивает голос. ― Пожалуйста, выслушай меня, ― в ответ он наконец не слышит грубостей. Порш смотрит на него из-под сведённых бровей, очевидно точно также, как и Кинн, успокаивая себя в собственной голове. ― Тебя накачали не одним наркотиком. Это была смесь, «спидбол». Смесь стимуляторов и депрессантов. Из-за того, что эффект от разных компонентов суммируется, человек ощущает прилив удовольствия, эйфорию, чаще всего без тревоги или оцепенения. Более того, в том стакане были и афродизиаки, что не могло не добавить… других ощущений, ― Порш пытается осмыслить услышанное. Его взгляд становится потерянным. ― Я виноват перед тобой. Этого не должно было произойти. ― Чего именно не должно было произойти? ― Порш нарочно выделяет интонацией начало своего вопроса, прозрачно намекая на то, что он всё ещё зол. ― Я не должен был допустить, чтобы Вегас попытался навредить моим людям. ― Почему ты уверен, что это Вегас? ― Порш недоверчиво щурится в ответ. ― Он не засветил лицо ни на одной камере, но… только он мог так поступить. ― Почему они нацелились на меня? ― Не знаю, ― Кинн пытается звучать искренне, но, кажется, что оба всё понимают. Он набирает воздух в лёгкие и погружается в воспоминания о ночи, больше похожей на сон. ― Когда ты немного пришёл в себя, ты стал… более активным. Я хотел, чтобы ты принял ванну и лёг спать. Но, клянусь тебе, ты делал всё, чтобы этого не случилось, ― Кинн улыбается уголком губ и замечает, как внимательно слушает его Порш, ― ты сказал мне о своём желании прямым текстом, Порш. После уймы намёков. Я отказывал тебе несколько раз, но ты был неудержим.       Порш опускает взгляд, ощущая нахлынувшее смущение. В сознании в хаотичном порядке всплывают уймы воспоминаний: горячее дыхание в шею, поцелую на плечах, руки, обласкавшие с ног до головы; Кинн, стоящий перед ним на коленях; Кинн, медленно толкающийся внутри; Кинн, обтёрший мокрым полотенцем и уложивший в кровать. Кинн-Кинн-Кинн. ― Кинн, я был… это был не я, как ты… ― Порш врёт самому себе, и, кажется, Кинн был к этому готов. ― Если это был не ты, ― Кинн прерывает его, решительно заглянув в глаза, ― тогда кто целовал меня на пирсе? ― Эй! Это ты полез первый! ― Порш тут же вспыхивает, кончики ушей предательски краснеют, он хмурит брови и по-детски дует губы. Кинн не может не любоваться, ещё больше раззадоривая его своей улыбкой. ― Но ты, мягко говоря, ничуть не возражал. И более того, ты запомнил это и использовал против меня этой ночью. ― Да, и что?!       Кинн смакует запах приближающейся победы. Самое время повернуть разговор в более искреннее и серьёзное русло. ― Порш. Я хочу… чтобы ты понял: я бы никогда не сделал ничего против твоей воли. Я до сих пор корю себя за эту ночь. Возможно, это была ошибка. Возможно, нам… следовало сделать это позже и в трезвом состоянии ума. А может, и вовсе не стоило, ― Кинн останавливается, чтобы вдохнуть, и, кажется, будто способность говорить его вот-вот покинет, ― но вышло так, как вышло. Я… тоже не робот. И игнорировать то, каким ты был со мной, было… кхм… очень тяжело.       Создаётся впечатление, будто Поршу этих слов было вполне достаточно, чтобы понять, что Кинн действительно не преследовал цели воспользоваться им. Кинн хочет в это верить. Они молчат какое-то время. Порш прерывает тишину первым. ― Ты целовал меня ночью, ― Кинн ожидал услышать что-угодно, но эти слова застали его врасплох. ― Ты помнишь? ― отвечает Кинн, пытаясь скрыть волнение в голосе. ― Вспомнил сейчас, ― Порш задумчиво сверлит его взглядом. ― Эй! Ты же не целуешь тех, с кем спишь. Я сам видел! А меня… ты поцеловал меня до того, как переспал со мной, и потом… во время… ты тоже целовал меня, ― он звучит как никогда наивно и даже глупо, но от этого становится теплее на душе. Кинну льстит, что Порш продолжает попытки найти ответы. Ещё больше приятен тот факт, что Порш движется в правильном направлении. Кинн улыбается в ответ и едва сдерживает желание оставить на приоткрытых губах поцелуй. ― Я рад, что к тебе вернулась способность строить длинные логические цепочки, ― Кинн нехотя поднимается с кровати, затылком ощущая пристальный взгляд, ― иди в душ. Твоя одежда уже высохла.       Он закрывает за собой дверь.