two left feet/на обе левые

Виктору предстоит появиться на инновационном гала-вечере Пилтовера. И он совершенно не в восторге от данной перспективы. Это Джейс всегда был лицом их совместного проекта — этим невозможно красивым, до абсурда привлекательным лицом — и Виктора это... более чем устраивало. Он предпочитал оставаться человеком за кулисами, спокойно работая над своими изобретениями, пока Джейс занимался всеми этими рукопожатиями, светскими беседами и прочей социальной мишурой, которая, видимо, была неотъемлемой частью подобных мероприятий. Виктор толком и не знал, что там происходит на этих приёмах, и был искренне рад своему неведению. Однако у этого невозможно привлекательного лица Джейса всё же имелся один очевидный недостаток — ему было крайне сложно отказать. Поэтому, когда он подошёл к Виктору с искренней просьбой составить ему компанию всего на пару часов («Вик, мы буквально зайдём и выйдем! К тому же мы всё время будем рядом!»), категорический отказ, уже готовый сорваться с языка, почему-то так и остался невысказанным. Когда-то Виктор гордился своей непреклонностью. Боги, во что он превратился… До начала гала-вечера остаётся всего несколько часов, и они вдвоём всё ещё чахнут в лаборатории, собирая заметки и исследовательские материалы. Джейс рассеянно повторяет речь, бормоча ее себе под нос, что, к несчастью, выглядит довольно мило. Да, Виктор согласился пойти после небольших уговоров. Но это вовсе не означает, что он в восторге, и уж точно не значит, что ему возбраняется немножко поворчать. — Гала-вечер, — роняет он, перелистывая страницы блокнота. — Очередной изящный эвфемизм для обозначения того, как богатые выискивают связи с ещё более богатыми. Джейс, будучи неисправимым оптимистом, напоминает: — Ну, гала обычно подразумевает хороший ужин и танцы, так что это должно быть весело. — Танцы, — почти безэмоционально повторяет Виктор. — Да, знаешь, это довольно стандартная часть более… как бы это сказать… «праздничных» мероприятий? Виктор не может ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение; он посещает множество лекций приглашённых учёных, участвует в достаточном количестве чопорных совещаний, проводит бесконечные часы тихих исследований. Но гала-вечера, танцы, вечеринки — на таких мероприятиях его не ждут. А если бы его и пригласили, он бы, вероятнее всего, всё равно не пошёл. Каким же катализатором перемен оказался этот Джейс Талис. — Поверю тебе на слово, — только и говорит он, будучи абсолютно уверенным, что на этом разговор закончится. Однако, как бы неохотно он это ни признавал, иногда теории Виктора оказываются ошибочными. — Тебе нравится танцевать? Звучный голос Джейса разносится по тихой комнате, и когда Виктор поднимает взгляд, то обнаруживает, что карие глаза партнёра устремлены прямо на него. На мгновение он теряется, не зная, что на это сказать. Но слова быстро находятся. Виктор фыркает и саркастически постукивает пальцем по своему подбородку. — Хмм, нравится ли мне танцевать? — он несколько раз демонстративно стучит концом трости по полу. — Знаешь, Джейс, я бы не сказал, что это то, чем я часто занимаюсь. Лицо Джейса мгновенно мрачнеет, щёки слегка розовеют. — Прости, я не хотел… — он вздыхает, очевидно, чувствуя искреннюю вину. — Мне жаль. Виктор только небрежно отмахивается, возвращаясь к своим заметкам. — Всё в порядке. Ты просто не подумал, — после короткой паузы он склоняет голову набок. — Честно говоря, я... я никогда этим не занимался. — Ты никогда не танцевал? — осторожно спрашивает Джейс, хмуря брови. — Даже не пробовал? — Ты что, не слушал? — Но я… я не понимаю, — Джейс проводит рукой по волосам, и этот жест почему-то ужасно отвлекает. — Но как ты можешь знать, что не способен на что-то, если даже не пробовал? Виктор чувствует, как язык словно завязывается узлом во рту. Джейс, безусловно, очень мил и определённо желает сделать всё как лучше, но Виктор ощущает, как знакомое чувство поднимается от живота к груди. Смущение — из-за своих ограничений, из-за всех тех вещей, которые для других просты как дыхание, а ему приходится выцарапывать их с боем. — Я прекрасно осознаю свои пределы, — наконец произносит он, — и уверен, что это — один из них. Он намеренно фокусирует взгляд на небрежном наброске в своём блокноте, словно это самая интересная вещь на свете. Он не может сейчас смотреть на Джейса — он знает, что если посмотрит, то обжигающий стыд прольётся по венам, а щёки зальёт предательский румянец унижения. Этого просто нельзя допустить. Но Джейс всё ещё смотрит на него; не нужно встречаться с ним взглядом, чтобы это понять. Виктор чувствует этот взгляд, но он не вызывает дискомфорта. Ну, может быть, совсем немного — для того, кто так избегает внимания, как Виктор. Но Джейс всегда смотрит на него с какой-то особенной мягкостью и почтением, как никто другой. Виктор не знает почему и, пожалуй, впервые в жизни не стремится это анализировать. Он поднимает глаза на своего партнёра, только услышав скрип отодвигаемого стула. Джейс встаёт, с мягкой улыбкой на лице протягивая правую руку ладонью вверх. — Позволь мне научить тебя. Пауза затягивается, становясь почти осязаемой. — Ты шутишь, — Виктор произносит это как утверждение, не как вопрос. Лоб Джейса слегка морщится, но быстро разглаживается. Он выглядит непривычно взволнованным. — Я, эм... Нет, не шучу. В смысле… может, всего пару движений? Есть несколько довольно простых пилтоверских танцев, — он замолкает, потом добавляет тихо, почти робко.— Я не хочу, чтобы ты сидел один, когда начнутся танцы. В горле Виктора собирается комок. Один. Он был один большую часть своей жизни, с самого детства. Это никогда не было по-настоящему комфортно, но привычно. Терпимо. До определённого момента — как он теперь понимает. Он никогда не винил Джейса за то, что тот вынужден оставлять его на подобных вечерах — его всегда тянут в тысячу разных сторон, все жаждут перекинуться словечком с самим Джейсом Талисом. Виктор это понимает. Джейс — всё то, чем он сам, как ему кажется, никогда не был. Сильный. Статный. Желанный. Но сегодня Виктор чувствует себя совершенно не в своей тарелке. Это не чинное заседание учёных мужей. Это повод для сливок Пилтовера распивать дорогое вино, налаживать связи и пьяно кружиться друг с другом. Явно не его стихия. О, а Джейс всё ещё что-то бормочет. Он почему-то до сих пор выглядит как комок нервов. Странно для него. — Конечно, я не бывал на таких мероприятиях так часто, как представители более… гм… именитых домов, но всё же бывал! — Джейс упирает руки в бока. Боги, какой же он широкоплечий, крепкий, сильный… будто само небо вылепило его могучий стан специально, чтобы управляться с тяжестью молота. — Я знаю несколько движений. Самое нелепое во всей этой ситуации то, что Виктор почти, почти готов прислушаться к нему и попробовать. Но он, выходец из Нижнего города, который каждый день борется просто за то, чтобы нормально ходить — и вдруг в зале, среди блестящих воплощений богатства и грации? Какой абсурд. Он не может пойти на это. — Ты говоришь глупости, — фраза выходит совсем не такой категоричной, как хотелось бы, больше похожая на неуверенное предположение, чем на утверждение. Возможно, именно поэтому Джейс не отступает. Он ухмыляется — немного озорно, но всё ещё дико обворожительно, как всегда. — Ты же учёный, Ви. У тебя есть гипотеза, что ничего не получится, но нужны доказательства, верно? — Танцы — это не наука, — угрюмо парирует Виктор. — Но ведь здесь тоже есть место обучению, экспериментам и множеству проб и ошибок. — Уголки губ Джейса приподнимаются. — По-моему, они не так уж и отличаются. Виктор закатывает глаза так сильно, что кажется, будто они сейчас выкатятся из орбит. Что ж, возможно, человек, способный переупрямить его самого, заслуживает того, чтобы его выслушали. Он с громким хлопком захлопывает блокнот и разворачивается на стуле. — Джейс, ты человек, способный на равно гениальные и глупые идеи. Угадаешь, к какой категории относится эта? Джейс улыбается ещё шире: — Это значит «да»? — К сожалению. Виктор начинает протягивать руку, но замирает на полпути к ладони Джейса. Его внезапно озаряет, со всей деликатностью несущегося под откос поезда, что он никогда прежде не держался ни с кем за руки, по крайней мере, не так. Да, в детстве с родителями, конечно, или когда какой-нибудь добросердечный сверстник помогал ему встать в дни, когда нога вела себя особенно непослушно. И хотя это всего лишь урок, ничем не отличающийся от изучения формулы на профессорской доске, его разум бурлит, работает сверхурочно, извергая клубы чёрного дыма, как фабрика в Нижнем городе. Нет… это совсем не то же самое, что изучать науку. Своему разуму он доверяет. А вот тело — совсем другая история. Он опускает руку. Вместе с его рукой опускается и лицо Джейса. — Виктор? — Я… не могу, — тихо говорит он, отводя взгляд. — Это то, чего я не могу сделать, Джейс. В какой-то момент, такой же внезапный, как и пронзительный, Виктора захлестывает гнев из-за всего, чего лишила его больная нога. Обычно он не позволяет себе об этом думать, но сейчас, когда плотина прорвана, болезненные мысли захлестывают его потоком. Ему никогда не бежать, чувствуя, как ветер треплет волосы, никогда не прижать колени к подбородку и не нырнуть в воду, никогда не подпрыгнуть от радости, и даже просто встать со стула он не может без пронзающей боли от бедра до ступни. И он знает, что не проживёт ни дня без обжигающих взглядов жителей Пилтовера, буравящих его спину. И вот теперь самый прекрасный мужчина из всех, кого он встречал, приглашает его на танец, а он настолько уверен, что всё испортит, что даже не может насладиться самим фактом происходящего. Так всё и устроено, так было всегда. Виктор, как никто другой, никогда не ждал от жизни справедливости, родившись живым доказательством её отсутствия. И всё же сейчас он ловит себя на желании, чтобы хоть немного, хоть на мгновение она была справедлива — просто чтобы он мог побыть идеальным партнёром в танце с Джейсом. Стремясь поскорее всё закончить, он начинает поворачиваться обратно к столу. Но Джейс, о, Джейс — он столь же упрямый, сколь и красивый. Две мощные руки опускаются на края стола Виктора, по одной с каждой стороны, словно запирая его в клетке. Очевидно, что это задумывалось как дружеский, даже успокаивающий жест, но руки опускаются так тяжело и сильно, что стаканчик с мелом и карандаши возле блокнота Виктора подпрыгивают. Джейс настолько силён, что часто не осознаёт собственной мощи — о чём Виктор совершенно точно никогда не думает, нет-нет, ни в коем случае. Виктор оборачивается и видит… такое доброе выражение лица. Джейс — поразительный парадокс: обладатель мощного тела, способного легко причинить боль, но наделённый сердцем, которое, кажется, в десять раз больше. — Ты способен на гораздо большее, чем думаешь, — вот и всё, что говорит Джейс. Нужно ли что-то ещё? Виктор вздыхает; он размяк, это точно. Он рассеянно думает, не сгладило ли время вдали от Нижнего города все его острые углы. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты невероятно упрямый? — Ага, довольно часто. И снова эта непоколебимо протянутая рука, открытой ладонью вверх. Виктор всматривается в неё внимательнее: она вся в мозолях, верно, от работы в семейной кузнице. Но, как ни странно, эти мозоли только делают его руку ещё больше и сильнее — смешно, как даже то, что можно считать недостатками, на Джейсе выглядит идеально. Виктор ждёт, когда придёт зависть, но её нет. Странно. На этот раз он не даёт себе передумать. Быстро вкладывает свою руку в ладонь Джейса и позволяет поднять себя со стула. Лицо Джейса тотчас озаряет широченная улыбка. Виктор прикусывает нижнюю губу, чувствуя, как кровь предательски приливает к его бледным щекам — как же неловко, боже, как неловко. Почти как ребёнок Джейс с трудом сдерживает своё волнение. Виктор не понимает, что именно может вызывать такой восторг. — Отлично, просто замечательно. Так, значит, положи левую руку сюда… Джейс нежно берёт Виктора за запястье — невероятно, его пальцы полностью обхватывают его, большой и средний соприкасаются прямо на пульсе, наверняка чувствуя унизительно частое сердцебиение — и поднимает руку, укладывая её на своё широкое, мускулистое плечо. Ладонь Виктора предательски потная. Он благодарит всех известных богов за то, что Джейс не может почувствовать этого сквозь рубашку. — Хорошо, — продолжает Джейс, — а теперь я положу руку, эм, сюда… Он осторожно тянется вниз, деликатно устраивая ладонь на пояснице Виктора. Время останавливается. Лаборатория вокруг них, темнеющее небо за широким окном сбоку — всё растворяется в этот момент. Виктор осознаёт только одно: Джейс держит его, и не так, как схватил бы начинающий грабитель из Нижнего города. Это просто, это мягко. Это нежно. Виктора на мгновение охватывает стыд, когда он понимает, что Джейс определённо чувствует жёсткие контуры его корсета сквозь рубашку, и будь на его месте кто-то другой, это чувство, вероятно, не отпускало бы. Но Джейс, похоже, совершенно не возражает — его нежное прикосновение не дрогнуло и не замешкалось ни на секунду, когда он это ощутил. И если его это не беспокоит, то почему должно беспокоить Виктора, верно? Умиротворяющий голос Джейса возвращает его к реальности: — Прекрасно. А теперь я возьму твою другую руку… Джейс замолкает, его взгляд падает на трость Виктора. В воздухе повисает безмолвный вопрос — нисколько не злой, но определённо ощутимый. И вот оно снова, это обжигающее смущение, поднимающееся откуда-то изнутри. — Я… не могу отпустить трость. Я могу немного постоять без неё, но если нужно двигаться, я… — Ничего страшного! — поспешно перебивает Джейс. — Всё в порядке. Сейчас мы что-нибудь придумаем. Виктор не совсем уверен, что именно означает «что-нибудь придумаем». Чего он точно не ожидает, так это того, что Джейс обхватит своей большой тёплой ладонью его руку, сжимающую трость. Среди миллиона гипотез в его голове о том, что собирается сделать Джейс, этой просто не было. Провальный анализ. Его мозг на мгновение даёт сбой. — Хорошо. В голосе Джейса появляется какая-то прерывистость, от которой пульс Виктора, казалось бы, куда уж больше, учащается ещё сильнее. — Просто следуй за мной. Если я шагну вперёд, ты отступаешь той же ногой назад, и наоборот, понятно? Виктор сглатывает, хотя во рту совершенно пересохло. — Понятно. В теории всё так просто, особенно при такой медленной скорости, но тело Виктора никогда не славилось послушанием. Следовать левой ногой ещё более-менее получается, но как только дело доходит до правой стороны, движения становятся неуклюжими и резкими, прерываемыми скрежетом трости, проезжающейся по полу. Джейс двигается так плавно, так отточенно, так… красиво, и Виктору стыдно всё это портить. Всегда внимательный Джейс, кажется, замечает это и, наклонившись, тихо произносит: — Знаешь, у тебя действительно хорошо получается. Виктор безрадостно усмехается, уставившись на свои ноги и мысленно умоляя их двигаться лучше. — Не нужно меня жалеть, Талис. Я знаю, как это выглядит со стороны. Джейс хмурится, и на его лице на долю секунды мелькает разочарование. — Не думаю, что ты действительно знаешь, — в его голосе звучит странная, непоколебимая уверенность. — Вот как? — интерес Виктора слегка разгорается. — И скажи же мне, как именно я выгляжу? Повисает долгое молчание, настолько долгое, что Виктор уверен — Джейс не снизойдёт до ответа на столь явную провокацию. В воздухе слышны лишь шорох шагов да приглушённый стук трости, скользящей по полу. Видя, что Виктор начинает осваиваться, Джейс ведёт их по комнате. Медленно, всё ещё осторожно, они выходят за пределы тесного квадрата, описывая плавные круги по лаборатории, огибая столы, заваленные погнутыми инструментами и раскиданными страницами. — Ослепительно. Пауза длится настолько долго, что голос Джейса заставляет Виктора вздрогнуть. Чувствуя неловкость, он издаёт отрывистый смешок. — Ослепительно ужасно? — его смущение очевидно; акцент становится гуще, растягивая гласные и смягчая согласные. — Нет! Нет, — мгновенно возражает Джейс. — Совсем нет. Ни в коем случае. Виктор издаёт тихий смешок, слегка позабавленный, не в силах сдержать лёгкую улыбку, крадущуюся по его губам. — Ну конечно. Вот будет зрелище, а? Золотой мальчик Пилтовера танцует с простолюдином, волочащим за собой больную ногу. Эта самоуничижительная шутка явно не достигает цели. Виктор не сразу замечает, что Джейс остановился. Он продолжает неуклюже двигаться в такт беззвучной мелодии, пока не натыкается на неподвижную фигуру партнёра. Встревоженно подняв взгляд, он видит потрясённое, поникшее, немного растерянное лицо Джейса. — Ты правда так про себя думаешь? — слова срываются мгновенно. Язвительность Виктора умирает, не успев родиться. — Джейс, я… Он подумывает высвободиться из объятий и отступить, но большая ладонь Джейса горит как печка, согревая его тонкие пальцы и унимая боль в суставах. Он просто не может заставить себя это сделать. — Я знаю, кто я, и знаю, кто ты, — продолжает он бессильно. — Я верю в себя, когда дело касается науки, в нас обоих, но во всём этом я… совершенно не разбираюсь. Спасибо, что попытался научить меня, но как член академии ты должен знать, что некоторым ученикам помочь невозможно. Виктор и не думал, что его слова так всколыхнут Джейса. Брови того сошлись на переносице, губы приоткрылись, обнажая ту очаровательную щербинку между передними зубами — маленькую деталь, которой Виктор всегда любовался, когда его партнёр говорил. Но не сейчас. Сейчас он не может оторвать взгляд от глаз Джейса, пылающих праведным возмущением, играющих оттенками карего и зелёного. — Ты до сих пор ничего не понимаешь, верно? Совсем не осознаешь? Сказать, что Виктор опешил — значит ничего не сказать. — Чего именно не осознаю? — Как ты выглядишь. Виктор наконец находит в себе силы отстраниться от Джейса, тут же пожалев об утраченном тепле. — Не говори глупостей, — отрезает он. — У меня есть зеркало. — Нет, не в этом дело. Джейс с досадой пропускает пальцы сквозь свою шевелюру. Как по волшебству, несколько идеальных прядей падают ему на лоб мягкими завитками. Ну конечно же. — Когда ты сосредоточен — я имею в виду, по-настоящему увлечён работой — у тебя появляется такое выражение лица… осветленное, понимаешь? Виктор не понимает. Он как-то не привык разглядывать себя в зеркале во время работы. Здесь бы отлично вписалась колкая ремарка вроде «знаешь ли, у нас в Нижнем городе нет столько времени любоваться собой в зеркале, как у вас наверху», но слова застревают в горле. Да и вряд ли нашлось бы место для сарказма — Джейса несло, будто сорвавшийся с тормозов механизм, мысли превращались в слова без всякого фильтра. — А потом, когда ты что-то разгадываешь или решаешь проблему, которая долго не давала покоя — твои глаза загораются. — Джейс выразительно взмахивает руками перед лицом. — Это случилось буквально несколько минут назад. Ты вкладываешь всего себя во всё, за что берёшься, Ви, и когда ты учился танцевать со мной, это было просто… просто… «Постыдно. Унизительно. Таким, как я, не стоит пытаться быть чем-то большим…» — …прекрасно. Нет. Нет, это всё, что угодно, только не… Виктор вцепляется в трость, оседая обратно на табурет. — Джейс, ты не… — Виктор, прошу тебя… Джейс бросается вперёд, чтобы обхватить хрупкие плечи Виктора своими горячими, как кузнечный горн, ладонями. И вот оно снова — то чувство, когда лаборатория, их исследования и весь Пилтовер растворяются в небытии, оставляя их двоих единственными людьми во вселенной. Виктор понимает, что с научной точки зрения он должен дышать, раз всё ещё в сознании. Но он не чувствует этого, застыв в остановившемся мгновении. Голос Джейса звучит мягким рокотом, каждое слово обволакивает слух Виктора, словно укутывая в тёплый кокон. К этому можно было бы привыкнуть. — Ты невероятно умён, и ты это знаешь, — начинает он взволнованным голосом. — Но ты также способен на столько всего другого, а, кажется, будто даже не подозреваешь об этом. Когда ты согласился потанцевать со мной, это было… я был… Он вздохнул, опустив голову, словно не в силах смотреть Виктору в глаза из-за последующих слов. И когда они прозвучали, стало понятно, почему. — …Я был очарован. Я мог бы смотреть на такого тебя каждый день до конца жизни и никогда не устал бы. Уравнения просты и понятны. Они подобны чистой мелодии: дважды два всегда четыре, сложение следует за вычитанием, как день сменяет ночь. Именно эта незыблемая логика всегда привлекала Виктора в науке — её непоколебимая истинность, её кристальная ясность. Но если бы текущую ситуацию можно было решить как математическую задачу, то Джейс определённо допустил ошибку в самом начале. Мир устроен иначе. Разве может хромой бедняк из трущоб, едва держащийся на больной ноге, танцевать на балу богачей так, что это назовут прекрасным? И уж тем более — что кто-то захочет любоваться этим вечно. Виктор чувствует себя побеждённым. Все его умозаключения ведут в никуда. — Часть меня всё ещё отказывается в это поверить, — слетает с его губ едва слышным шёпотом. Черты лица Джейса мгновенно смягчаются, его ладони ненавязчиво, но очень нежно скользят по плечам Виктора. — Я понимаю. Но тебе и не нужно. Ты ведь веришь мне? — Конечно. Лёгкая улыбка озаряет лицо Джейса. — Тогда поверь и в это: ты — действительно необыкновенный, Виктор. Необыкновенный. От этих слов что-то сжимается в груди Виктора. Он, выходец из грязных трущоб с искалеченным телом, и вдруг Джейс из благородного дома Талисов говорит ему — ему, всю жизнь считавшему себя ничтожеством! — что это не так. Джейс из дома Талисов, который во время разговора наклонялся всё ближе и ближе, теперь находится так близко, что они почти соприкасаются носами. Они застывают так на какое-то время. Джейс только что обнажил свою душу здесь, в лаборатории. Разве не справедливо ответить тем же? И Виктор из Нижнего города решительно подаётся вперёд, целуя золотого мальчика Пилтовера прямо в губы, без тени сомнения или колебания. И словно по велению судьбы, Джейс отвечает на поцелуй, обхватывая лицо Виктора своими удивительно тёплыми ладонями. Губы Джейса горячие и хранят вкус его любимого чая — гвоздика, корица и какие-то другие изысканные пилтоверские специи. Чёртовы верхние районы с их дорогущими импортными товарами. Впрочем, сейчас Виктору совершенно не до этого. Краем сознания он слышит, как падает на пол его трость, когда он поднимает руки, чтобы ухватиться за лацканы формы Джейса и притянуть его ближе... углубить поцелуй. А Джейс, этот невозможно очаровательный красавец, одним плавным движением обвивает Виктора руками, заключая в объятия. Виктору кажется, будто он провалился в один из люков, ведущих в Нижний город, и ударился головой. Это не может быть реальностью. Просто не может. Но когда они медленно отстраняются друг от друга, и Джейс на мгновение прижимается своим лбом ко лбу Виктора, тяжело дыша сквозь красивую, непринуждённую улыбку, всё становится ощутимо настоящим. Это реально. Он реален. И он выбрал его. Джейс выпрямляется, но перед этим нежно мажет губами по острой скуле Виктора. — Видишь? — выдыхает он мягко, губы так и норовят растянуться в улыбке. — Я же сказал, что твой танец сотворил со мной что-то невероятное.

***

В тот день они вальсируют вместе на гала-вечере, так, как получается. Конечно же, гости глазеют на них, но им обоим просто совершенно всё равно.